Глава 10. Насилие и Обман
❝Свобода - это просто возможность обжигаться на собственных мечтах.
- Авизель.❞
Леса Дартфорда, Великобритания
16 сентября 2019, 02:33
Город за окном напоминал пустую гильзу - опустевший, глухой, затянутый серой кожей тумана. Ночная дорога тянулась, будто живая артерия, вздрагивающая под мерный стук шин. Фары рассеивали влажный воздух, разбивая его на куски, и казалось, что Сэмюэл ведет машину не по асфальту, а сквозь нутро этого города, прорезая его живую, дрожащую плоть.
Он сидел, вцепившись пальцами в руль так, будто тот мог вот-вот выскользнуть. Его взгляд, острый и тяжелый, будто пуля, неотрывно врезался в дорогу, словно там, впереди, за клубами пара, скрывалось нечто большее, чем просто конечная точка маршрута.
На пассажирском месте - Калеб. Он молчал, чуть склонив голову к плечу, но в сером зеркале заднего вида его глаза жили отдельной жизнью. Их блеск напоминал тусклый отблеск стекла, запотевшего от дыхания тех, кто давно не чувствует тепла. Калеб смотрел на Нинель, что сидела за его спиной, сжав бледные губы до боли, так что они побелели, теряя цвет, словно мертвые лепестки.
Потом - почти случайно, почти по-детски - она прикусила нижнюю губу. Движение вышло нечаянным, подсознательным, но в этом крохотном жесте было куда больше, чем во всех фразах, что она так и не произнесла. Это был не страх, не отчаяние, даже не дрожащая надежда - это была решимость, тонкая, как игла, спрятанная под множеством слоев сомнений.
Калеб отвел взгляд, не желая, чтобы она уловила его интерес, и выдохнул, ощущая, как тяжелый воздух салона скапливается в легких.
Сэмюэл заговорил первым, и его голос, как потрескавшийся старый граммофон, прорезал эту затхлую тишину:
- Все, как договаривались, - глухо сказал он, не оборачиваясь. Его пальцы, белеющие на руле, лишь крепче вцепились в обивку. - Я высаживаю вас. Дальше - к куполу. Не больше пятнадцати минут. Система ловит тепло, как зверь кровь поэтому как только сигнал сорвется - пойдет обратный отсчет.
Он повернул голову едва заметно, бросая вопрос в пространство, будто плевок:
- Вопросы есть?
- Нет, - слово прозвучало, как брошенный на мрамор холодный камень. Голос Донно был ровен, почти безжизненен.
Нинель медленно провела рукой по спутанным, высохшим волосам, машинально откидывая прядь за ухо.
Мотор стих. Машина замедлилась, плавно, будто нехотя, притормозила у заросшего подступа к заброшенной подстанции. Здание, укутанное тяжелыми тенями, казалось мертвецом из старого мира: остов из ржавого металла, обвитый сухими лозами, - но сквозь проржавевшие панели все еще пробивался едва различимый, дрожащий, как последняя искра, сигнал. Его следовало погасить.
Сэмюэл вышел первым. Его резкое движение разрезало вязкий воздух, он молча указал на зияющую в стене дыру - разбитую дверь, за которой прятался источник тревожного мерцания. Донно выбрался следом, лениво потягиваясь, покачивая головой, как человек, которому был противен сам план, но от которого он не мог отвертеться.
Нинель осталась на месте. Она сидела, опустив взгляд в пыльный пол машины, будто в его тусклых разводах и пятнах пряталась спасительная разгадка, способная укрыть от нависающей над ними угрозы. Калеб обернулся. Его лицо озарила тусклая, почти безжизненная усмешка.
- Наша остановка, - тихо бросает он, вырывая девушку из прострации.
- Я знаю, - отвечает та, уже чувствуя, как внутри зашевелился знакомый холод.
Она бросает взгляд на профиль мужчины.
- Ты веришь в Бога, Калеб? - тихо произносит она, не отрывая взгляда.
Он смотрит вперед.
- Каким бы ни был мой ответ, сейчас на него полагаться не стоит, - бросает он, после чего откидывается назад, тяжело выдыхая.
- Этот план может стоить нам не только наших но и чужих жизней, - Нинель еле слышно произносит, - неужели за чужую кровь нет расплаты?
- Я не собираюсь оплачивать чьи-то грехи собственной шкурой, - отзывается Калеб с той же сухой усмешкой.
- А если серьезно? - сероглазая пожимает плечами, - должно же быть хоть что-то свыше...
- Нет никакой высшей силы, - Калеб смотрит на нее в упор. - Нет никакого Бога, Нинель. Только хаос, насилие и случайность. Хочешь, чтобы я поверил - нужны веские аргументы, - с этими словами он выходит и хлопает дверью.
Нинель отстегивается, задержав дыхание.
Она покидает машину последней. Сэм показывает что-то Донно у входа, машет рукой - мол, ясно, что делать. Нинель и Калеб подходят ближе, заслушиваются, обмениваются парой слов. Сэм кивает на прощание - он уедет первым, попробует обойти патруль со стороны тоннеля.
Калеб и Донно обменялись молчаливым, полным внутреннего напряжения взглядом и двинулись вперед, оставляя за собой лишь едва различимое эхо шагов. Нинель, ведомая странной, труднообъяснимой тревогой, отстала, сделав пару нерешительных шагов в их сторону - будто намереваясь их догнать. Но хруст.
Звук, тонкий и острый, разрезал пустоту, заставив воздух вокруг нее дрогнуть, словно тонкая пленка воды. Она резко обернулась, и в ту же секунду что-то холодное, неприятно-ледяное коснулось ее шеи, оставив на коже ощущение, словно ее тронула тень.
- Кто это тут у нас?.. - раздался едва слышный, но обволакивающий шепот у самого уха.
Девушка развернулась, ведомая лишь инстинктом, и, не целясь, выстрелила. Пуля растворилась во тьме. В следующее мгновение кто-то толкнул ее - за спиной возникла чужая грудь, плотная, тяжелая, как холодная стена, и сильная рука сжала запястье, выкручивая его с болезненной аккуратностью.
Пространство за подстанцией, куда она отступила, было слишком тихим. Пугающе безжизненным.
Сколько их? Трое? Нет... двое. Или... еще кто-то наблюдает из теней.
Оружие грубо вырвали из ее пальцев и отбросили прочь. Нинель стиснула зубы и впилась зубами в ладонь нападавшего, но в ответ услышала только равнодушное: - Угомонись.
Второй из незнакомцев крепко сжал ее плечо. Она вздрогнула, дернулась, пытаясь ударить ногой, но ощутила резкий, острый толчок в живот, от которого мир на мгновение растворился в белесой вспышке. Ее метнуло в объятия другого. Дуло автомата уткнулось в горло, холодный металл отдавался в коже предательским уколом.
Нинель дышала прерывисто, глухо, но не издала ни звука. Что-то в ней уже давно привыкло к боли.
Они ждали. Чего-то. Кого-то.
И тогда - шаги. Ровные. Один человек.
Калеб.
Он вышел из-за угла - безоружный. Словно заранее знал, чем все закончится. Его взгляд скользнул по лицу Нинель, и та застыла, будто он коснулся ее кожей.
- Ох, мы думали, будем ждать тебя целую вечность, - усмехнулся один из мужчин, лениво постукивая дулом автомата по ее шее.
- Пунктуальность - далеко не мой конек. - Калеб остановился в десяти метрах, не отводя глаз от Нинель. - Отпусти ее.
- Не торопись, - сказал второй, щёлкнув затвором и прицелившись. Страх пронзил Нинель, как острый нож.
- Никогда не думал, как ничтожна твоя жизнь? - продолжил он, приближаясь. - Кучка молокососов, только оторвавшихся от мамкиной юбки.
Калеб метнул взгляд на Нинель. Кулаки сжались.
- У нас был приказ оставить вас в живых, - хмыкнул первый, - Только никто не уточнял - в каком состоянии.
Нинель прикусила губу до крови. Боль утонула в потоке ощущений. Она уже ненавидела его смех - глухой, липкий, как яд на языке.
- Хотите заняться благим делом - избавиться от общественного суррогата? - прошипел Калеб. Мужчина ухмыльнулся и снял маску. Его лицо было злым. Обожжённым собственными грехами.
- Слышал? Малец то не промах, - пробормотал второй, сокращая дистанцию и направляя ствол. Но этим движением дал Калебу шанс.
- А ты - нет. - Калеб метнул взгляд на Нинель, и в одно резкое движение вырвал оружие у ближайшего, заламывая руку. Выстрел. Меткий. Один.
Тот рухнул. Его предсмертный выдох словно пронзил девушку изнутри.
Калеб молча повернулся ко второму - и ударил. Голень обрушилась на ребра, лицо врага с глухим звуком встретилось с землей. Ужас на лице Нинель дрогнул и растаял в еле заметной улыбке.
Она сделала вдох. Слишком глубокий. Ноги подогнулись, тело предательски сдалось.
- Эй... - позвал Калеб.
Она тяжело дышала. Реальность плыла.
- Нинель. Посмотри на меня, - он подошел, обхватил ее крепко, но осторожно. - Я здесь. Все хорошо. Я убил их.
- Они мертвы, - выдавила она, вцепившись в его предплечья. В голове гремело, как в пустом тоннеле. Слеза скатилась по щеке.
- Мертвы, - твердо повторил он, прижимая ее к себе. Гелетей закрыла глаза. Здесь, в его объятиях, было безопасно. - Нам нужно идти, - прошептал он. Она подняла покрасневшие глаза, вглядываясь в его грубый профиль.
- Ты прав... Надо выбираться, - с трудом сказала она. Провела рукой по его предплечью, пока он не поймал её ладонь и сжал. По телу пробежала дрожь. Пальцы сплелись. Она не могла оторвать взгляда от его разбитых рук.
Она хотела верить, что все еще не потеряно. Но доводы упрямо молчали.
У входа в полуразрушенную подстанцию перед ними раскинулась сцена, будто вырванная из сна на грани кошмара: сгоревший генератор, обугленные провода, мигающий свет, дрожащий, как пламя. Воздух был пропитан гарью и металлом. Радиосигналы - последние стоны умирающей системы - дрожали в пустоте. Где-то глубоко тикали механизмы. Как сердце. Как отсчет отмеряющий последние мгновения перед бурей.
Донно стоял, прижавшись к бетонной стене, в позе натянутой струны, прислушиваясь к каждому звуку. Лицо его было застыло в сосредоточенности, взгляд - цепким. Он знал, времени у них почти не осталось - охрана была близко, слишком близко, и любое промедление грозило провалом.
- Впереди двое, - прошептал он, будто боясь вспугнуть тишину. - Мы обойдем их с двух сторон. Быстро и бесшумно.
Калеб коротко кивнул. Его глаза скользнули по темнеющей улице. Ночь становилась союзником - скрывая их движения, пряча намерения. Но и врагом - в любой тени могла затаиться угроза. Он чувствовал, как пульс замедляется, тело подчиняется задаче. Все лишнее - страх, сомнения, воспоминания - растворилось в этой тишине перед прыжком.
Нинель стояла немного позади. Ее руки сжимали пистолет - оружие, что дал ей Сэмюэл, еще до начала операции. Оно казалось слишком тяжелым для такой ладони, но в ее пальцах было что-то решительное, будто она держала не металл, а свою судьбу. Ее глаза были спокойны, почти равнодушны, как у человека, который уже не ждет ни спасения, ни прощения.
- Мы с Нинель - налево. Ты - направо, - сказал Калеб, не отводя взгляда от улицы.
- Принято, - коротко бросил Донно.
Их фигуры растаяли в темноте. Каждое движение было отточено, шаги - почти не слышны.
Нинель двигалась беззвучно, как мотылек скользящий вдоль стены. Ее целеуказание было ясно: охранник у входа, тот, что сейчас говорит по рации. Его внимание рассеянно, тело расслаблено.
Медленно, словно во сне, она подняла пистолет. Выстрел прозвучал неожиданно - не как акт агрессии, а как финальная точка в затянувшемся предложении. Воздух дрогнул. Мужчина обернулся, но в его глазах не было даже страха - только удивление. Следующее мгновение - и он уже лежал на земле, тяжело оседая, будто рухнула марионетка с обрезанными нитями.
Тем временем Калеб возник за спиной второго охранника. Все произошло так быстро, что казалось - сама ночь выдвинула вперед руку и забрала одного из своих. Тот выстрелил в ногу, прежде чем тот успел среагировать, и сразу же - короткие, отточенные удары, уверенные, бесстрастные, как стуки в гробовую крышку. Охранник захрипел, но вскоре затих.
- Готово, - выдохнул Калеб, его грудь тяжело вздымалась. Он обернулся к Нинель. Та стояла рядом, в полумраке, словно вышедшая из мозаики на старинной фреске. Ее лицо было спокойным, почти безжизненным, но в глазах плясал огонь тревоги.
Из темноты возник Донно, как всегда бесшумный.
- Внутрь, - одними губами произнес он и двинулся к двери. Калеб и Нинель последовали за ним.
Они шли быстро, но неслышно - как те, кто уже не верит в обратную дорогу. Узкий коридор, выкрашенный в глухой серо-зеленый цвет, глотал звуки и отражал только тени. Дверь, в которой пряталась система управления, встретила их безмолвием, и тишина в ней была настолько густой, что воздух казался налитым ртутью.
Внутри пахло старой пылью, перегретым металлом и чем-то почти сладким, неестественным - как в больничной палате после отключения аппаратов. Донно первым нырнул к панели. Мерцающий свет монитора раскрасил его черты в серо-голубые пятна, а пальцы двигались с ритуальной ловкостью. Калеб остался у двери, прикрывая тыл. Нинель - как живая статуя - держала оружие, направленное на двоих охранников, прижавшихся к стене.
- Есть, - выдохнул Донно. Тень от его ресниц дрожала на щеке, пока он смотрел на часы.
Но секунда предела была нарушена. Один из охранников, чей лоб давно покрылся каплями отчаяния, рванулся вперед, прорезая тишину резким движением, как игла - плоть. Его рука коснулась пульта.
Выстрел прозвучал слишком быстро и слишком поздно. Пуля вошла ему в голову, как шепот смерти, и кровь разлетелась лентами на панель. В тот же миг снаружи рванул свет - молния, спутавшая небо в клубок из фиолетового пламени. Оно ударило в лицо Нинель, выбило из нее дыхание, ослепило. Все остановилось.
Снаружи воздух кричал. Окна дрожали, как кожа перед ожогом. Электрические разряды проникали в помещение, оставляя за собой запах озона и пепла. Из искаженного небосвода лились фиолетовые сполохи - тревожные знаки, похожие на рассеченные вены небес.
Ее пальцы сами нашли пульт. Нажали. Механически.
Но грань между жизнью и гибелью срослась, запечатанная глухой кнопкой. Сэмюэл столкнулся с куполом.
- Нет... - голос сорвался с губ, как последний пар от умирающего дыхания.
Она смотрела в экран, и ее глаза отражали не только предчувствие конца, но и пустоту, что змеилась между ними и их целью. Каждое нажатие, каждое решение, каждый шаг - отдаляли. Назад дороги не было.
А потом - взрыв. Рваный и оглушительный. Уже внутри. Потолок качнулся. Стены закричали эхом. Охранники в белых масках вломились в помещение. Их лица были пусты, движения - синхронны, как у одной машины. Маска за маской, шаг за шагом - секта поглощала их.
И троих схватили.
*****
Тьма висела над зданием, как плотная бархатная ткань, набухшая влагой и временем, закрывая звезды, мысли и пути к спасению. Казалось, само пространство ссохлось в ожидании, скрючилось, и лишь молчаливое здание дышало остаточным теплом безумия.
Когда трое вошли внутрь, воздух встретил их липкой завесой - не воздухом, а чем-то более плотным, сгустком, что пахнул на них копотью, железом и сырой древностью. Зал казался чревом старого зверя - искаженным, дрожащим, выстланным странной слизью света от ламп, повешенных на длинные, как жилы, цепи. Они покачивались, медленно, будто раскачиваемые болью.
Стены были исписаны каракулями, похожими на шрамы. Рисунки, выцарапанные в припадке - деформированные лица, гниющие тела, глаза, смотрящие сквозь время и плоть. Они молились - но не в благости, а в агонии. Пол был мокрый от света, и отблески на нем казались осколками чьей-то души, рассыпанной в пыли.
В самом конце зала стоял Ульрих Морган.
Фигура его была почти нечеловеческой: слишком вытянутая, слишком собранная - как чертеж, который никто не осмелился бы изменить. Он напоминал статую, вырезанную из обсидиана, застывшую в неподвижности, полной силы. Под сапогами - ни пыли, ни грязи, только черные следы, будто сожженные в камне. Глаза - два шипа холода.
- Седьмое испытание, - произнес он.
Голос отразился от стен не эхом, а рябью в сознании, отразился не в ушах, а в костях. Время остановилось.
Калеб, Донно и Нинель - каждый застывший, каждый на краю своего личного обрыва.
Донно, с лицом, которое скульптор назвал бы идеальным, держал себя из последних сил. Его руки дрожали - будто внутри костей жила ртуть. В глазах еще теплился свет, но он уже уступал место бездне. Калеб стоял рядом - изможденный, осунувшийся, с искрой, больше похожей на гниющий огонь. Он сжимал кулаки - не от страха, а от попытки удержать себя внутри себя. Серые глаза Нинель были мутны, как запотевшее стекло. В ее взгляде жила безмолвная предчувствие - кто-то из них сегодня исчезнет.
Из темноты раздался шепот.
Не голоса - призраки слов, слизистые и навязчивые. Они выползали из стен, из потолка, из пола, из самих их тел.
«Трус... предатель... никто...»
Точно дирижер, Ульрих кивнул.
Крики вспыхнули ярче. Как будто в зал ворвались звери - не тела, а эмоции, не слова, а ножи. Сектанты, скрытые в тенях, хором поднимали шторм, взывая к самому низменному.
Удар за ударом. Донно почувствовал себя падалью отгаданой стервятникам и не выдержал первый. Его тело двигалось судорожно, прерывисто, как будто вместо мышц его вели неведомые силы - темная, медленно ползущая с потолка жидкость. Руки его утратили человеческую форму, превратившись в крючья, рвущие и разрывающие, несущие лишь разрушение. Он не бил. Он уничтожал обидчиков.
Калеб, заметив безумие в его глазах, рванулся к нему, пытаясь схватить за плечо: - Элоас! Очнись! Хватит!
Но тот уже не слышал.
Его глаза были залиты чуждой кровью, дыхание срывалось, словно его тело было лишь сосудом для безудержной ярости и боли. Это был человек, который когда-то мечтал быть героем, но стал воплощением той ярости, с которой сюда их привели.
И вдруг Нинель закричала.
Не от ужаса. От осознания. Донно, их друг, стал монстром в руках Моргана, и она знала, что будет дальше.
Ульрих приблизился, его взгляд проникал в душу, как острие ножа: - Вот она, истинная природа человека. Это не свет. Это грязь. Плоть. Крик.
Последний, истеричный удар, и Донно рухнул, как беспомощная тень. Зал на мгновение замер.
Кровь - почти черная - растекалась по каменному полу, медленно подбираясь к ногам Нинель, отражая ее лицо в красной луже, цвета потускневшего рубина.
Калеб опустился на колени, потеряв силы. Его внутренности раскололись, и резкая боль прорезала виски от высокочастотного писка. Все его тело было разорвано на куски, всп внутри пульсировало в каком-то фальшивом такте, неведомом и чуждом.
Нинель потеряла равновесие, и ее голова загудела. Темные руки охранников сжали ее запястья, отводя ее прочь.
Калеба тащили рядом, его лицо было изуродовано, губы растресканы.
И прежде чем тьма закрыла глаза, Нинель увидела, как Ульрих повернулся к пустому залу. Его губы шевелились, и, хотя его голос был нем, она читала его слова:
«Так рождаются боги.»
*****
Кабинет врача. Реабилитационный центр "Элмгроув" Периферия Лондона, 17 сентября 2019 13:14.
В кабинете пахло старым деревом и вялым ментолом. В углу - позабытая фикус-пальма с сухими листьями, поникшими, как плечи тех, кто здесь проходил.
Доктор Сандерс, с обвисшей кожей век и привычкой не смотреть в глаза, теперь делал это слишком часто. Его взгляд цеплялся за юношу напротив, будто не верил в материал, из которого тот был сделан.
- У вас... динамика, - голос врача, обычно выдохший и ровный, теперь был натянутым, - Вы быстро адаптируетесь.
Дэмиан слегка качнул головой. В этом жесте не было бравады, лишь легкая, почти ленивая игра.
- Я просто сплю. И пью воду, - его слова, будто вырвавшиеся из легкого кошмара, оказываются настолько простыми, что едва ли можно поверить в их правдивость.
В этот момент, когда врач, не зная, что сказать, лишь кивает, Дэмиан уже мысленно находится за пределами кабинета, в том пространстве, которое он так усердно строит. Для него не существует стен, лишь направление, где он стремится стать первым.
Часом позже, в техническом коридоре, где стены были выкрашены в серый, настолько тусклый, что казался пеплом, санитар по имени Уолтер чесал шею, будто пытался стереть с себя вину.
- Я не знаю, Дэмиан... Это камеры.
Парень молчал немного. Затем сказал, с нарочитой простотой, как будто предлагал выйти на балкон подышать:
- Они старые. Им пора «на обслуживание».
Последние два слова он подчеркнул мягко, с паузой, как будто закуривал ими сигарету.
- Всего на пятнадцать минут. Завтра. В одиннадцать.
- А если заметят?
Дэмиан посмотрел на него - без угрозы, но так, что в этом взгляде был лед. Лед и память.
- Тогда они узнают про февраль. Черный выход. Ночь. Один пациент. Помнишь?
Уолтер застыл, как статуя, на которую только что упало чье-то воспоминание. Пауза. Глубокая. И тяжелая.
- Понял, - сказал он после, голосом, в котором давно уже никто не жил.
Ключи к свободе, как выяснилось, гремят не в замках. А в страхах.
Разговор близится к концу. Дэмиан не проявляет ни капли эмоций - встает, уходит в комнату отдыха. Там его настигает Боулс. Не как игрок. Как фигура, закончившая свою партию. Боулс - единственный, кто видит его не тем, кем он был, а тем, кем он станет.
- Ты ведь не хочешь уйти, - говорит он, словно проверяет.
Морган смотрит в упор:
- Понимаешь, почему?
Боулс молчит, потом кивает:
- Потому что контроль снаружи работает лучше, если все уверены, что ты все еще внутри.
Дэмиан кивает.
Позже - общий телефон, последний на сегодня. Один гудок. Второй. Щелчок.
- Слушаю, - голос хриплый, на фоне улица.
- Пух. Нужна квартира. Через цепочку.
- Где?
- Без камер. Без имени. Пусть крошечная. Главное - чистая.
- Сколько у меня времени?
- До утра.
Пауза.
- Ладно. Но ты мне должен.
- Нет, Пух. Я тебе дарю шанс остаться.
Трубка повешена. Улыбка на лице. Он уходит в палату.
Ночь. Только луна.
Он лежит на спине, руки за головой. В голове - не стены "Элмгроув". В голове - маршруты, подписи, коды.
Город еще без его точки. Но она появится. Завтра.
Утро. Завтрак. К нему подходит Мэл. У нее теперь «уровень 3» у Моргана и лазейка. Камеры не работают. Кто-то пропал. Кто-то замолчал. Кто-то - просто боится.
Дэмиану вручают телефон. Там сообщение:
«Паддингтон. Маленькая, чистая, без имени. Все как ты просил.»
Квартира оформлена на другого пациента. Одежда уже там. Сигареты. Виски. Ноут. Вид на реку. Это не просто убежище. Это - штаб.
Спустя два часа - паб в Шордиче. С виду арт-пространство. Внутри - сеть. Координация, давление, обмен. У него уже есть "нить" - к оружию, к женщинам при богатых. Через них - информация. Через информацию - контроль.
Теперь он не просто имя. Он - марка. Его знают. Его боятся. Ему верят. У него пьют, ему шепчут. С ним хотят умереть красиво.
Один за одним заходят. Старые и новые.
Слоун - бывший дилер, ныне курьер.
Лейк - бывший мент, вылетевший за «лишние связи».
- Я думал, ты зеленый, - говорит Слоун. - А ты сказал «кардинал». Значит, кто-то тебя ввел.
- Меня ввела тишина, - отвечает Дэмиан. - Но если хочешь имя - спроси у Боулса.
Он протягивает лист. График смен охраны. Модель камер. Имена пациентов, согласных «сотрудничать». Это не просто бумага. Это - внутренняя карта "Элмгроув". Глазами не пациента. Глазами игрока.
От них он узнает: один из бывших - зависимый, вышел месяц назад - использует его имя. Продает. Притворяется.
Три часа спустя - встреча. В машине с видом на Темзу.
- Ты думал, я не узнаю?
Парень лепечет извинения. Дэмиан смотрит в окно. Потом открывает перчаточный ящик. Нож.
- Ты не понял, как работает репутация.
Он не убивает. Он оставляет след. Острую линию - от губ до скулы.
- Теперь тебя будут узнавать. Только не так, как ты хотел.
Кровь. Паника. Улицы замирают. Слушают.
Он возвращается. Та же кровать. Те же руки под головой. Завтра - новые узлы.
А где-то далеко Клаус смотрит на монитор. Бегут цифры. Строятся схемы.
- Он вышел за пределы алгоритма, - произносит он.
Ульрих молчит. Потому что знает: это уже не проект. Это - стихия.
*****
Желтый свет ламп размыто стекался по облупленным стенам, окрашивая воздух в цвет старой бумаги. В нем стоял терпкий запах дешевого кофе, табака и тревоги, перемешанной с чем-то липко-сладким - будто кто-то пролил сироп на страх.
Сержант Грейсон зевнул, не глядя, привычно бросил куртку на вешалку и прошел к скамье у дежурного окна. Там сидел парень - худой, с растрепанной рубашкой, в которой он будто проваливался внутрь самого себя.
- Ты на себя в зеркало-то смотрел? - буркнул Грейсон, - Кто тебя так разукрасил?
На лице бандита - свежий порез. Узкая, почти чернильная линия, тянущаяся от губы к скуле. Слишком точная, слишком аккуратная. Почти... красивая, если бы не вкус крови.
- Неважно, - прохрипел он, опустив глаза. - Я упал.
- Упал? Лезвием? По лицу?
За его спиной хихикнули двое офицеров. Один варил чай, другой торопливо прикладывал лед, не слишком заботясь о том, где именно. Их внимание было рассеянным - на шутке, на усталости ночи. Они не заметили второго.
Сэм сидел в тени. С его куртки капала вода - тихо, по плитке, вровень с тиканьем настенных часов. Волосы слиплись. Под глазами - тень бессонных ночей. Он дрожал, но не от холода. Он был весь - напряженный и не говорил.
- Этот с тобой? - спросил Грейсон, кивнув на него.
- Нет, - пожал плечами раненый.
Сержант подошел ближе. Сэм медленно поднял голову. Его голос был тихим, ровным, почти ласковым. Но в этой ровности что-то подрагивало, как лезвие перед падением.
- В лесу. Между Эссексом и Лондоном... - он сглотнул, - ...секта. Ты видел такое в кино, Грейсон.
Тот приподнял бровь, но не перебил.
- Я пытался угнать машину. Чтобы уйти. Там купол - его не видно, но если пройти без кода... все сгорит. Я нажал на тормоз и выпрыгнул. За секунду до. Машина... она не прошла. Она взорвалась.
Он провел пальцами по шее. Кожа под ними - красная, как оплавленный воск.
- Напарники должны были ждать меня возле черты. Но... опоздали. Я прошел сам. Вслепую. Через лес. Потом - пешком. До Лондона. День. Еду крал. Один водитель подвез, потом выгнал, когда увидел кровь на ботинках. Я пришел сюда... потому что там, внизу, они еще живы. Калеб. Донно. Нинель. Я должен их вытащить.
Грейсон не сразу ответил. Лишь усмехнулся, почесал подбородок.
- Лес, купол, машина, секта... Может, и пришельцев вспомнишь?
Сэм смотрел. Ничего не сказал. Только смотрел. В упор. Прямо в самое «ты не веришь мне».
Грейсон махнул рукой.
- Сделай ему чай. С сахаром. - Голос его чуть дрогнул. - Пусть греется, пока окончательно не тронулся.
Он вышел. Но, оказавшись за колонной, надавил на кнопку быстрого набора. Телефон зажужжал, проглатывая гул коридора.
- Тимур, - прошептал он, - тут один. Говорит, прошел через купол. Упомянул Калеба. Упомянул Нинель.
Лес... алтарь... где-то между Эссексом и Лондоном...
Шаклейн стоял у сердца часовни, где пыль лежала слоями на лепестках, а клочья рясы цеплялись за трещины в камне. Свечи трепетали в холодном сквозняке, окрашивая воздух в багряные тона. Сквозь витражи лился лунный свет - прерывисто, как кровь из старого шрама. Пахло ладаном и памятью.
Тимур склонился над свечой - как над вырванным сердцем, которое еще теплеет после последнего удара. Его костюм был безупречен. Лицо - безмолвно. Рядом - Клаус. Высокий. С глазами цвета ртути. Он молчал, но уже приготовился слушать.
- Выезжайте, - сказал Тимур, не поднимая взгляда. - Через два часа. Не раньше.
Сбросил вызов. Клаус шевельнулся.
- Они начали, - тихо произнес Тимур. - Дальше будет грязно.
- А ты ждал другого? - губы Клауса дрогнули. Почти - в улыбке.
Другие прихожане казалось не видели их, они были в картонах и шептали молитвы, обращенные к богу, которого никто не звал по имени.
- Это платье было изъято не случайно, - сказал Клаус обращаясь к Тимуру.
- И это тоже не случайно, - спокойно отрезал Тимур. Он аккуратно сложил белое платье в сумку, будто прикасался к воспоминаниям, хрупким, как снежинки. Шепот молитв гас за его спиной, как свечи.
Тимур вышел из церкви через боковую дверь - та со старым кованым замком, который скрипел. Утренняя сырость цеплялась за его пальто, как память. Церковный сад дышал тишиной. Земля, напитанная ночным дождем, пахла железом и ладаном. Обнаженные деревья стояли в изнеможении, будто им тоже приходилось что-то переживать.
Она ждала у старого дуба - все такая же Реввека. Как из другой эпохи. В черном пальто с высоким воротником, застегнутым наглухо, с серебряной булавкой в форме крыла. Ее поза - безупречно прямая, но в ней была печаль. Хрупкая, строгая, как из старой сказки, где леди превращаются в ворон. Свет утреннего неба ложился на ее волосы холодным бликом.
Он остановился напротив. Не слишком близко. Не так, как раньше.
Реввека посмотрела на него - не с упреком, не с надеждой. Скорее как на что-то, что когда-то было ее.
- Доброе утро, - сказала она с легкой усмешкой, - или у тебя, как всегда, посторонние понятия о времени суток?
Тимур кивнул - чуть-чуть, почти неуловимо. Его взгляд скользнул по ее лицу, затем - вниз. Едва заметное округление под тканью платья. Не плотное. Но достаточно, чтобы больно щелкнуло внутри.
Реввека, не отводя взгляда, положила ладонь себе на живот. Это был не жест защиты. Это было признание.Тимур отвел взгляд. Его пальцы сжались в перчатках, потом он выдохнул - медленно, глухо.
Он подошел ближе, и на миг показалось, что обнимет ее. Но нет. Только поправил выбившуюся прядь с ее плеча. Бережно. Почти с нежностью. Как ставят на полку хрупкую статуэтку, которую не смеют разбить - но и не могут больше держать в руках.
- Ты держишься, - сказал он.
- А ты бежишь, - ответила она и улыбнулась. Грустно. Кроваво-красная помада смотрелась в это утро вызывающе, почти жестоко.
Тимур усмехнулся, но взгляд остался тяжелым. Он ничего не ответил. Только слегка качнул головой - то ли в знак согласия, то ли в признание поражения.
Промокшие дорожки вывели их к кафе у церкви.
Дождь припускал мелко, как если бы небо шептало молитвы. Столы под навесом были пусты, только одна фигура - как статуя, как эпитафия - сидела под синим тентом. Ульрих. В одной руке - чашка крепкого кофе, в другой - одиночество.
Тимур первым заметил лилию, торчащую из нагрудного кармана пиджака. Засохшую. Лепестки были коричневыми, будто их обжег огонь.
- Неужели ностальгия? - спросил он, подходя.
- Скорее предчувствие, - ответил Ульрих, не глядя.
Реввека встала в стороне, у кромки навеса, и смотрела на дождь, будто читала с него знамения. Ульрих протянул ей запечатанный конверт.
- Передашь лично. Пусть не открывает до прибытия.
Она спрятала документы в сумку, почти как кодовый артефакт и потом они с Тимуром ушли к машине.
Улицы были пусты. Дождь - будто постоянный спутник, размывал границы между настоящим и прошлым. Тимур сел за руль, Реввека рядом. Она вздохнула, повернув лицо к стеклу.
- Как думаешь, - произнесла она, - он бы обрадовался?
- Кто? - хрипло спросил он, хотя знал ответ.
- Муж. Он всегда хотел сына.
Тимур сжал руль чуть крепче.
- Ты ведь еще не знаешь, кто это.
- Нет, - мягко ответила она. - Но я уже чувствую.
Тимур посмотрел на нее. В ее лице - не было страха. Только решимость. И, может быть, остатки той женщины, которой он когда-то позволил дотронуться до себя.
Он не сказал ни слова. Только включил фары. Свет прорезал дождь, как клинок.
И они поехали.
За окном растекалась гниющая красота города, который пытались воскресить. Когда-то он умер от техногенной чумы, теперь же богатые руки потихоньку поднимали его из праха: где-то сверкала заново окрашенная вывеска, где-то стекло в окне вдруг не было разбито. Но ржавчина все равно сочилась сквозь новизну, как правда сквозь ложь. Когда-то этот район назывался Центральным. Сейчас он выглядел, как Чернобыль после вечеринки у миллионера: обломки роскоши, ржавые карнизы, мозаики, сорванные ветром, как лепестки. На влажных стенах - разводы цвета бензина, как будто кто-то разлил радугу в лужу.
- Красиво гниет, - заметила Реввека, смотря в окно.
- Как все, к чему прикасается человек, - отозвался Тимур.
Она скосила на него взгляд, чуть дольше обычного. Он заметил - и отвернулся, сделав вид, что проверяет навигатор. Но пальцы на руле дрогнули. Он больше не смотрел на нее так, как раньше. Не прикасался. С тех пор, как узнал.
Тимур знал - это не его. И знал, что будет беречь. Но не любить. Не теперь. Он не мог. А она... она ничего не просила.
У ворот больницы Реввека вышла первой. Он не остановил ее - просто смотрел, как она уходит, сдержанная и стройная, словно вихрь, заключенный в стекло. Она ушла в палату, он - говорить с врачами.
Лазарет был холоден, как могила. Белоснежные стены, истерично вымытые до стерильного блеска, отражали дрожащий свет ламп, создавая иллюзию безвременья - будто здесь не существовало ни утра, ни вечера. Воздух напоминал вдох перед вскрытием: прозрачный, но с привкусом беды.
На металлической койке, покрытой тонким серым покрывалом, сидел Калеб. Его взгляд блуждал по трещинам на потолке. Повязка на боку темнела, как чернильное пятно, в которое кто-то уронил каплю души. В глазах - пустота, но не от боли. От воспоминаний.
Нинель стояла у окна, держась за холодный подоконник, будто искала в стекле ответы. Синие круги под глазами не портили ее лица - они только подчеркивали ту отстраненную красоту, от которой становится неуютно. Она казалась живой статуей: слишком цельной, чтобы считаться разбитой.
Она не обернулась, когда в комнату вошла Ревекка.
Та не говорила ни слова. Только тень от ее темного силуэта прошлась по полу, как исповедь в храме. На ней было приталенное пальто пыльно-сиреневого цвета, волосы аккуратно собраны в высокий узел, и каждый ее шаг звучал как укор. Она поставила на стол аптечку, бросила короткий взгляд на Калеба и направилась к выходу - но вдруг, словно что-то уловив, замерла у двери.
- Ты не обняла меня, когда мы вернулись, - спокойно заметила Нинель, не поворачивая головы.
- Не было повода, - ответила Ревекка, ровно.
Нинель сделала два шага - медленно, с хищной грацией. Ревекка стояла, как застывшая икона, - чуждая, отстраненная, будто из другого времени. Нинель подошла ближе, почти вплотную, и, будто случайно, коснулась ее руки. Слишком медленно. Слишком точно. В этот момент пальцы скользнули во внутренний карман пальто, мягко, как дыхание. Касание длилось долю секунды - но этого хватило.
- Разве не мы с Калебом доказали, что готовы? - спросила она, глядя в лицо Ревекки.
Ревекка ничего не ответила. Только посмотрела на нее с отстранённой тоской. Потом вышла, оставив за собой только запах жасмина и металла.
Когда дверь захлопнулась, Нинель разжала ладонь. На ее коже блеснул тяжелый черный ключ с резьбой в виде змеи. Он был холодным - как сама Ревекка.
- Это от купола? - тихо спросил Калеб.
Прежде чем она успела ответить, дверь снова открылась. Вошел Тимур, в руках держал свернутое вдвое платье - белоснежное, почти светящееся в полумраке. Он бросил взгляд на Калеба, потом - на Нинель.
- Я подумал оно не должно было быть в алтаре. Оно было твоей матери, да?
Нинель замерла. Потом взяла ткань. Аккуратно. Будто касалась не платья - праха.
- Спасибо, - прошептала, - Я надену его?
- Нет, если тебя увидят...
- Я не собираюсь показывать некому. Я просто... хочу почувствовать. Это придаст мне силы перед следующим испытанием.
Он медлил, но кивнул.
- Ладно.
Нинель скрылась в санузле где свет бил по глазам, как правда, которую не хотелось знать. Резкий, больничный, безжалостный - он обнажал не только тело, но и трещины в душе. Нинель стояла перед зеркалом. Больничная рубашка сползла с плеч, и кожа под ней показалась неестественно бледной, почти акварельной.
На стуле лежало платье - белое, как соль, как снег, как кости под лупой судмедэксперта. Она надела его без лишних движений, словно надевая старую кожу. Оно село идеально, как будто поджидало ее все это время. Пальцы коснулись ткани, и ей почудилось: вот оно - прикосновение к прошлому, которое не вернется.
Когда она вышла, Калеб уже стоял у двери.
Из вентиляции тянуло сыростью и кровью.
Они покинули лазарет стремительно преодолевая коридоры готовые к побегу. Им нужно искать зеленые кадилаки - именно там пряталась их надежда на спасение.
Ближе всех находится тот, что у театра, но он как и парковка фабрики встретили их пустотой. Вдохновленные страхом, они устремились к последнему укрытию - гаражу, который начал казался забытым миром.
Обнаружив кадилак Калеб быстро завел мотор, и, почувствовав, как волнение вперемешку с настороженной радостью наполняет атмосферу, они выехали к черте города.
- Даже не верится, - произнесла Нинель, глядя на напарника с восхищением и тревогой, она заерзала на сиденье ощущая, как ткань платья касается ее кожи, напоминая о том, кто она. Калеб берет ее хрупкую руку в свою.
- Еще пару миль, детка, - и мы будем свободны. Он не договаривает, оставляет висеть в воздухе как безмолвное обещание. Себе.
Уолш не был энтузиастом - Нинель это знает. Слизывает кровь с пересохших губ, крепче сжимая сильную ладонь в цепкой хватке. Красные разводы на их сцепленных руках как доказательство что все это не сон. Перед глазами все еще стоит картина - жестокий пейзаж их не менее жестокой реальности. На периферии, она вспоминает слова Брукс: "По покойникам не плачут", и если раньше ей казалось это наваждением - пламенный протест, сейчас все что у нее осталось - загубленная добродетель. Уязвленная, извращенная, пакоцанная и не привлекательная - она старалась обуздать в себе клокочущую ненависть, но у нее не получалось.
Уолш видит это. Видит и не винит. Он сам себя ненавидит. Это чувство теплится в его груди с тех пор, сколько он себя помнит. Выедает изнутри не оставляя после себя ничего, кроме зудящей дыры в груди. Но ему плевать. Пускай, пускай это поглотит его и он останется ни с чем. Пускай. Но это последний шанс. У них остался последний шанс выбраться из этого ада, и они им воспользуются.
Взрыв оглушает их грубой завесой, и на мгновение Калеб теряет связь с реальностью, но это на мгновение, ибо в следующий миг он чувствует как летит, бьется виском о дверь с водительской стороны, выкручивая руль на полный оборот в лево, не ощущая давления. До его сознания как сквозь толщу воды доносится пронзительный крик, но он не обращает внимание, ибо ему чудится что это кричит он сам.
Запах гари и пороха приводит его в чувства на долю секунды, но ее хватает на то, чтобы разлепить веки, налившийся свинцом, встретившись с туманной завесой горючих клубов дыма. Сквозь серую пелену он различает тонкий силуэт, темное грязное пятно, заляпанное сажей и разводами свежей крови, и чувствует горечь в купе с жидким металлом на языке. Он сглатывает, прикрывая веки, отсчитывает с начала - от нуля до трех, сдерживая на подкорке лишь одну мысль, зудящую полную надежды и непреодолимой скорби.
Если эта история прописана до конца, она должна закончиться не так.
Она должна закончиться. Совсем. Не. Так.
*****
Тусклый свет лампы под потолком вырезает жесткие тени на побеленных стенах. Комната для допросов пахнет хлоркой и мокрым камнем, как если бы ее вымывали слишком часто, чтобы смыть чужую вину. За зеркальной поверхностью кто-то есть - Калеб это чувствует всем телом, но не оборачивается. Его внимание рассеянно, лениво ползает, потом цепляется за собственное отражение. Оно двоится в ртутной глади, как будто в нём - два человека. Один сидит здесь. Второй - там, в прошлом, в самой гуще хаоса.
- Мистер Уолш, - звучит с нажимом, безэмоционально, но в каждом слоге - попытка сломать его.
Он щелкает глазами в сторону женщины, и на его лице медленно проступает издевательская полуулыбка.
- Калеб, - отзывается он с нарочитой вежливостью, за которой чувствуется раздражение. Голос сиплый, будто простыл или слишком много кричал недавно.
Женщина делает пометку. Щелчок ручки кажется выстрелом.
- Калеб, - повторяет она мягче, - ты помнишь, с чего все началось?
Уолш бросает на нее быстрый нечитаемый взгляд, возвращая внимание к зеркальной стене, впиваясь холодными разливами ртути в свое отражение.
Мифическое многолапое чудовище, обнимающее Калеба поперек груди, сдавливает его тело в своих щупальцах до резкой боли в ребрах, как если бы его хрупкие кости крошились в этих смертельных объятиях.
- Помню.
Калеб помнит.
Он помнит и, вряд ли когда-нибудь сможет это забыть.
Снаружи, на улице, ветер гонит по мостовой влажные листья. Дышится тяжело: воздух пронизан сыростью, пахнет бензином, табаком и городом, который никогда не спит. Лондон в эту ночь кажется острее, злее.
Сэмюэл стоит, скрестив руки, в тени под козырьком. Его пальцы нервно барабанят по предпоечью. Взгляд цепкий, тяжелый, как у охотника. Высокий, собранный, будто сейчас упадет с неба приказ.
- Я уверен, они ее забрали, - медленно выдыхает он. В голосе - тревога, но сдержанная.
- Кого "ее"? - лениво тянет Итон, подпрыгивая на носках. Его куртка расстегнута, шарф болтается, как крылья. Он закатывает глаза и пинает щиколоткой стену здания. Потом роняет окурок и с явным удовольствием раздавливает его каблуком. - Опять про нее. Да кто она вообще?
Он улыбается уголком губ, но в этом нет веселья. Только насмешка. Итон не умеет быть серьезным - или делает вид, что не умеет.
Сэмюэл не отвечает. Пальцы сжимаются крепче. В голове - тревожный звон: он был здесь сутки назад. Он знал, что кого-то не успеет вытащить. Надеялся на троих, вытащил двоих. Или одного. Или...
Ветер проносится по улице, и Лондон будто шепчет: ты опоздал.
Газета, подхваченная резким лондонским ветром, вихрем проносится по улице и подныривает под шину черной машины с затонированными стеклами. Глухой хлопок. Колесо чуть замирает, затем продолжает катиться. Газета исчезает, как будто ее никогда и не было.
Внутри - полумрак. Салон обит дорогой кожей, а воздух пахнет терпким ладаном и холодной мятой. На заднем сиденье - Дэмиан. Его профиль вырезан точно, как у статуи: острые скулы, напряженная линия челюсти, темные глаза, в которых нет сна.
Он смотрит в одну точку, но его сознание работает быстро. В телефоне, который он держит у уха, мигает маленький огонек связи.
- У нее ожоги на сорока процентах тела. Сейчас в клинике, без сознания, - говорит голос Ульриха. Холодный, как стекло в зимнем соборе, - Мы сделали все, что могли.
Дэмиан медленно поворачивает голову к окну. На стекле - отражение города, расплывчатое, как сны под морфием. Он не отвечает сразу. В горле будто застряла осколочная мысль.
- Пока жива. Врачи говорят, что ближайшие сутки - критичны.
За окном проносится неон. Дэмиан медленно выдыхает. Тихо, будто это последний воздух в легких.
- Я поеду к ней.
- Нет, - коротко отрезает Ульрих. - Это невозможно.
- Я сказал - поеду, - голос Дэмиана крепнет, пальцы сжимаются. - Мне плевать. Я сяду рядом. Возьму за руку. Я должен...
- Ты не можешь покидать центр, - говорит Ульрих с идеальным спокойствием. - Программа еще не завершена. Мы не можем рисковать из-за эмоционального срыва.
- Она может умереть, черт тебя побери! - Дэмиан кричит. - Ты понимаешь это?
- Понимаю, - все тот же ровный тон. - Но ты останешься там.
В салоне становится холоднее. Будто тени городских зданий проникли внутрь. Дэмиан сжимает кулак - кости хрустят.
- Когда она очнётся... - говорит он, почти шепотом. - Если очнется...
- Мы скажем ей, что ты все еще на лечении, - Ульрих будто утешает, но каждое слово - как стекло. - Пусть верит, что ты борешься.
Ульрих замолкает. И через пару секунд - более будничным, но все же внимательным тоном:
- Как у тебя там? Центр держится?
Дэмиан улыбается. Почти искренне.
- Да. «Держится» - подходящее слово. Я один из волонтеров теперь. Слежу за порядком, провожу встречи.
- Рад слышать, - Ульрих говорит это, как будто о погоде. - Мы знали, что ты справишься.
Внутри у Дэмиана все замирает. Он играет в эту роль уже давно. «Пациент с прогрессом». «Сложный, но перспективный». «Головная боль, за которой кроется золото».
Он смотрит на свои руки. Чистые. Без следов крови. Сегодня.
- Тут скучно, - добавляет он, глядя на проезжающую мимо витрину с манекенами. - Но я думаю, скука - тоже часть лечения.
- В какой-то мере, да, - отвечает Ульрих. И снова - пауза. - Слушай. Когда она очнется...
- Передай, что мне не все равно, - тихо говорит Дэмиан. - Что работаю над собой и жду встречи.
Связь обрывается. На мгновение в салоне становится особенно тихо. Только легкий гул города снаружи, отголоски дождя и шорох ткани - это он поправляет рукав пиджака, под которым спрятана татуировка в виде трех змей.
Водитель бросает взгляд в зеркало.
- Куда, сэр?
- К докам, - голос Дэмиана снова ровный. - Время знакомить юг с новыми лицами.
Водитель кивает.
Позади - лужи, кровь, воспоминания. А впереди - тень. Которую Дэмиан сам и создал.