Глава 9. Гнев и Лжеучение
❝В нашем мире доверие стало роскошью, а страх - повседневностью. Мы все, как хрупкие бабочки, ищем свет, но не знаем, когда тьма настигнет нас.
- Авизель❞
Леса Дартфорда, Великобритания
14 сентября 2019, 05:16
Ночь. Тишина, как затянутая рана. Во внутреннем дворике у заднего входа отеля стоял Сэмюэл, прислонившись к кирпичной стене. Его черная куртка чуть блестела от влаги, а изо рта поднимался тонкий дым. Он курил медленно, почти с ритуальным спокойствием, будто эта сигарета - последнее, что держит его на плаву.
- Есть огонь? - послышался голос из темноты.
Из тени вышла Нинель - с растрепанными волосами и взглядом, в котором на секунду мелькнула усталость. Она присела рядом, и он без слов протянул ей сигарету.
- Делить не жалко? - усмехнулась она, беря сигарету двумя тонкими пальцами.
- Делить легче, чем объяснять, что ты на их стороне, - сказал Сэм, глядя на нее сквозь дым.
- Если объяснить правильно, они тебя примут. Ты выглядишь достаточно пострадавшим, чтобы казаться своим. И достаточно наглым, чтобы быть полезным.
Сэм слегка прищурился:
- А ты? Доверилась бы, если бы не знала?
Нинель долго молчала. Потом затянулась и выдохнула в его лицо: - Я сделала даже больше.
Сэм чуть усмехнулся. В их взгляде скользнула история. Что-то незавершенное. Что-то почти родное.
- Дашь им причину мне поверить?
- Дам им выбор. Умирать - или слушать тебя.
Сигарета почти догорела, когда дверь на втором этаже отеля приоткрылась.
Комната была пуста и душная, как будто впитала в себя чужие крики и страх. Воздух стоял тяжелый, спертый, а из окна слышалось лишь механическое жужжание неработающего кондиционера. Ева сидела на полу, прижавшись спиной к стене, ногти впивались в кожу рук. Глаза были распухшими, губы дрожали, а взгляд не фокусировался ни на чем, кроме пульсирующей боли внутри.
Истерика захлестывала волнами. Бессилие резало горло криками, которые никто не услышит. Она плакала навзрыд - будто выла. Словно бы ее душу выжимали медленно, с наслаждением, оставляя только пустоту.
Но что-то изменилось в следующую секунду.
Щелчок. Резкий звук двери, словно ее вышибли ногой. В коридор ворвался Калеб.
Сначала - только силуэт. Затем - он сам. Его лицо было жестким, глаза горели холодной решимостью. Он подошел быстро, не раздумывая. Комната словно замерла. Воздух стал ощутимо гуще, будто впитал его присутствие.
- Эй, - резко сказал он, присев рядом. - Очнись.
Ева металась, качалась вперед-назад, как сломанная кукла. Она не отвечала. Только повторяла что-то себе под нос, отмахиваясь от него, как от наваждения:
- Отстаньте. Просто отстаньте от меня...
Калеб сжал зубы. Его рука сомкнулась на ее плече, не грубо, но жестко. Он говорил четко, почти механически:
- Дыши. Со мной. На раз - вдох. На два - выдох. Слышишь?
Она, как по команде, начала вдыхать. Глубоко. Неровно, но послушно. Потихоньку паника отступала, разум возвращался. Мгла в ее голове рассеивалась. Когда она открыла глаза - он все еще был рядом.
Калеб смотрел на нее не с заботой - скорее, с презрением. Или даже с отвращением. Как на что-то раздавленное, беспомощное, но все же живое. Его голос был холодным: - Они, может, и пожалеют тебя. Я - нет.
Одна слеза скатилась по щеке Евы, почти стыдливая. Но Калеб уже отреагировал: провел костяшками пальцев по ее лицу и резко прижал пальцы к ее подбородку, заставляя смотреть ему в глаза.
- Соберись. Хочешь кричать - кричи потом. Сейчас будь доброй - не разводи тут сырость. Нам не выбраться отсюда. Но мы можем не сдохнуть. Пока.
Он отпустил ее лицо и поднялся, собираясь уйти. Но не успел. Его взгляд резко остановился на чем-то в углу.
Калеб застыл. На секунду он как будто забыл, кто он. Глядя на смятые простыни, он казался другим - будто в нем включилась память, откуда-то из тех мест, куда он никогда не хотел возвращаться.
Он медленно подошел, присел, откинул ткань и увидел пистолет. Его лицо изменилось - выражение, в котором переплетались недоверие, восхищение и что-то почти суеверное.
- Держи это подальше от чужих глаз, - тихо сказал он, но в голосе слышалась уже не злость, а что-то иное. Предупреждение? Почтение? Невозможно было точно сказать.
Он хотел было встать, как взгляд его скользнул к окну. Стекло запотело, но сквозь него просматривалась площадка у отеля. Двое. У входа в отель, под слабым светом фонаря. Нинель - узнает сразу: знакомый силуэт, темные волосы, высокие каблуки. А вот второй... Мужчина. Незнакомый. Разговаривает с ней, слишком близко стоит, спокойно, без робости. Они курят на двоих - нечто интимное в этом. Или привычное?
- Ты его знаешь? - раздается сзади голос Евы.
Он не отвечает. Слишком напряжен. Внутри уже работает привычный режим - наблюдение, сопоставление, поиск несостыковок. Следователь в нем просыпается раньше эмоций. Мужчина не из отеля. Не из их группы. Он - новый элемент. А такие редко появляются случайно.
Калеб резко встает.
- Оставайся здесь и закрой дверь, - коротко бросает Еве.
Уолш вышел из номера, громко хлопнув дверью. В груди все еще колотился тревожный осадок. Его мозг, острый и точно заточенный под распутывание лжи, уже работал на полную мощность. Он знал: такие совпадения не бывают случайными. Ни чертов пистолет с гравировкой имени Евы. Ни незнакомец, появившийся под окнами в самый неблагоприятный момент.
Нинель стояла у входа. Рядом с ней - тот незнакомец. Калеб сразу почувствовал что-то не то. Не просто посторонний. Этот знал слишком много. И вел себя слишком спокойно.
Он подошел к ним быстро, без приветствий.
- Кто ты такой? - спросил жестко, глядя прямо в глаза Виклунду.
- Сэмюэл, - спокойно ответил тот.
Калеб проигнорировал имя.
- Ты не из отеля. Не из наших. И тем более не турист. Я тебя первый раз вижу. Так что - с самого начала. Кто ты и что тебе здесь нужно?
Сэмюэл выдохнул дым, прежде чем ответить.
- Я был частью этого места. Когда-то. Сейчас - нет.
- Прекрасно. Сектант, - Калеб кивнул. - Значит, мне не показалось.
- Не совсем, - поправил Сэм. - Я не с ними. Уже давно. Поверь, это различие здесь имеет значение.
Уолш усмехнулся, коротко и зло.
- Не мне ты это объясняешь. Я работаю с фактами. Факт в том, что ты рядом с моей напарницей. Факт в том, что нас кто-то сюда заманил. И еще факт - ты появился аккуратно в тот момент, когда начался полный ад. Совпадение?
- Нет, - прямо сказал Сэм. - Я наблюдаю за этим отелем. Уже давно. Все, что здесь происходит - больше, чем просто игра в страшилки. Те, кто пришел за вами... они жаждут крови. Смерти.
- Они? - Калеб сделал шаг ближе. - Скажи поименно.
- Я знаю не всех. Но знаю, что ты и твои люди не выберутся без помощи. Я тоже хочу их остановить. Мне выгодно объединение. Ты сам должен понимать - вы только пешки в чужой игре. Игра пошла слишком далеко.
- Почему ты? Почему ты вдруг решил нам помочь? - Калеб пристально следил за каждым словом, за движением рук, зрачками, дыханием. - Или ты просто хочешь нас использовать?
- Да, - честно ответил Сэм. - Я хочу использовать вас. Как и вы будете использовать меня. Сделка. Никакой романтики.
Он достал из кармана маленькую связку ключей и вытащил один. Показал Калебу.
- Это от подсобки. Там хранят форму персонала. Мужская и три женские. Я знаю, как пройти по черному коридору, минуя камеры. И я знаю, где стоит зеленый Кадиллак. С полным баком. Его никто не трогает - это "машина-приманка", но он на ходу. Если вы доберетесь до него - у вас есть шанс уехать.
- Где гарантии?
- Нет гарантий, - пожал плечами Сэм. - Только выбор. Либо вы остаетесь и ждете следующих "испытаний", либо рискуете. Я вас не уговариваю.
Калеб молчал. Все в нем кричало: «не верь». Все - кроме одного. Инстинкта, что этот человек, как минимум, не в игре. Он отдельно. Не спасение, но, возможно, инструмент.
- Мы пойдем с тобой. Но если ты хотя бы попробуешь сыграть в двойную игру - я тебя пристрелю, не моргнув, - произнес Калеб тихо.
Сэм кивнул. Ни злости, ни раздражения. Только согласие.
- По рукам.
Калеб резко разворачивается и идет прочь. Проходя мимо Нинель, бросает ей:
- Мы еще поговорим. Насчет твоих связей.
И вышел за периметр. В лицо ударил ночной воздух с запахом мокрого бетона, выхлопов и чего-то металлического, ржавого. Он остановился, глубоко вдохнул. Точка невозврата пройдена. Теперь - все или ничего.
Через полчаса группа была в сборе и не повел Сэм. Он
кивнул - коротко, уверенно - и это стало сигналом к действию. Они двинулись вглубь служебного коридора, куда не проникал свет, где воздух был застойным и пах плесенью.
- Сюда, - прошептал он, и повел пять человек к узкой двери без опознавательных знаков. Замок щелкнул с глухим звуком. Внутри - пыльная комната, уставленная металлическими шкафами.
Он снял с крюка пыльный чехол и распахнул его. Внутри висела униформа: темно-синие комплекты с логотипом отеля, выцветшие бейджи, аккуратно сложенные фартуки. Даже обувь была. Все выглядело так, будто кто-то когда-то готовился к смене, но так и не вышел на работу.
Нинель на мгновение замерла, дрожь пробежала по телу - от холода или адреналина. Потом решительно шагнула вперед и начала раздавать форму.
- Переодеваемся быстро. Кто-то должен следить за дверью.
Ткани скользнули по коже, скрывая их прежние жизни, превращая в тени. Бейджи звякнули, застежки защелкнулись. Униформа обвивала их, как туман, сливая с мраком, что царил за окнами.
Когда они вышли на улицу - все уже было готово. В переулке, где тени казались гуще, чем сами здания, их ждал зеленый ретро-кадиллак. Он сиял в свете уличных фонарей, как реликвия из чужого мира - обтекаемый, массивный, покрытый рябью отражений.
Сэм первым занял водительское. Его руки легли на руль, будто он держал не просто машину, а ключ к свободе.
Нинель села рядом, словно была штурманом этой безумной поездки в неизвестность. Сзади - Калеб с Евой у него на коленях, потом Фели и Донно, сбившиеся вместе, как птицы в преддверии шторма.
Когда кадиллак тронулся, Нинель обняла себя. Холодный ветер шевелил ее волосы, будто тени покидаемых снов царапали ее плечи.
Ночь только начиналась, и они были готовы нырнуть в ее бездну.
- Есть кое-что, что вам нужно знать, - сказал Сэм. Его голос разрезал тишину, как далекий набат.
Калеб насторожился, его пальцы сжали ткань сиденья, словно он готовился к удару.
- Говори, - коротко бросил он, но внутренне уже настраиваясь на худшее.
Сэм взглянул на всех, его лицо на мгновение стало чужим, будто он видел перед собой не людей, а только их возможные исходы.
- Этот город накрыт электрическим куполом, - произнес он, и машина будто стала теснее, воздух - тяжелее.
- Купол? - Фелисия подалась вперед, ее голос дрогнул.
- Защитный механизм, - продолжил Сэм, на секунду задержав взгляд на Нинель. - Никто не может покинуть пределы без активации специального разрешения. Если мы просто выедем за черту - нас остановят. Или... что-то хуже.
Сэм замедлил ход, и Кадиллак мягко заскользил по мокрому асфальту, отражая неоновую муть фонарей.
- Я работал на них, - сказал он наконец, будто признавая грех. - Не по своей воле. Долгое время я был частью системы. Я видел, как запускают протоколы, как выстраивают ловушки, как убирают тех, кто переходит черту.
Он сжал руль так, что побелели костяшки.
- Поэтому я так же знаю планировку, маршруты, охрану. Я знаю, где стоят машины, как запустить систему блокировки, как отключить генератор.
В салоне воцарилась напряженная тишина. Машина пересекала улицы, погруженные в вязкий полумрак, будто сам город затаился, слушая их разговор.
Нинель посмотрела на Калеба. Он не произнес ни слова, но она видела: он уже просчитывал возможные варианты. Тем временем Ева заерзала у него на коленях и нагнулась ближе к водителю.
- Значит, если мы поедем дальше, нас могут... убить? - ее голос дрогнул.
Сэм кивнул.
- Система защиты работает на распознавание сигналов. Любая неподтвержденная попытка пересечения периметра - и нас либо заглушат, либо отправят за нами отряд зачистки. У них есть транспорт, тяжелое оружие. Это город-ловушка, и выбраться можно только изнутри.
Донно усмехнулся, но без радости.
- Отлично... значит, мы опять в заднице.
Калеб откинулся на сиденье, в его глазах блеснул тот опасный свет, который появляется у человека, решившего поставить все на карту.
- Что ты предлагаешь? - спросил он.
Сэм посмотрел на каждого из них, по очереди, будто взвешивая, способны ли они выдержать следующее.
- Есть подстанция, старая. Ее не используют, она числится заброшенной, но я знаю, что там до сих пор проходят сигналы купола. Если вывести ее из строя - весь купол хотя бы на время отключится. Минуты три, может четыре. Хватит, чтобы уехать.
Фелисия подняла брови:
- А если не хватит?
- Тогда уже все равно, - бросил Калеб.
Нинель почувствовала, как по спине пробежал холод. Она знала это ощущение - тонкая грань между страхом и азартом, когда от тебя почти ничего не зависит, но отказаться уже невозможно.
- Где эта подстанция? - спросила она.
Сэм поднял голову.
- Район старых фабрик, улица Грейв. Охраны почти нет, но могут быть ловушки. Если мы действуем - нужно сделать это завтра. До рассвета.
Тишина, нарушаемая только мерным урчанием двигателя. Где-то вдали сотрясался воздух - будто город вздыхал в предчувствии бури.
Калеб медленно выдохнул: - Ладно. Мы в деле.
Сэм кивнул, искра надежды зажглась в его глазах.
Зеленый ретро-кадиллак мчался по ночному городу, и каждый понимал, что впереди ждет нечто большее, чем просто побег. Малина остановилась на затененной парковке, где тусклый свет фонарей пробивался сквозь густую тьму, создавая причудливые тени. Нинель оглядела пространство, ощущая нарастающее напряжение, как прерывистый вздох природы. Это место, как и они сами, хранило множество тайн, готовых вырваться наружу.
- Здесь мы возьмем машины, - произнес Сэм, уверенно покидая водительское место. Каждый вышел из автомобиля, словно освобождаясь от невидимого груза,
- У каждого будет своя, - продолжал Сэм. - Так будет проще скрыть их.
Фелисия направилась к одному из автомобилей, ее шаги звучали мягко, как шепот.
- Я выберу этот. Он выглядит готовым к побегу.
- Я возьму следующий, - сказал Калеб, указывая на другой Кадиллак, его голос был полон настороженности.
Донно подошел к третьему, ощупывая капот, его пальцы оставляли следы на холодной поверхности.
- Этот подойдет.
Нинель колебалась, затем шагнула к четвертому автомобилю. Открывая дверь, она ощутила холодный ветер, шевельнувшийся вокруг них, как предвестник перемен. Запах разлагающейся листвы и заброшенных мечтаний витал в воздухе, усиливая тягучую атмосферу.
Спустя час вся компания снова собралась в том же месте, готовясь вернуться в отель.
- Я спрятал свой в переулке возле отеля, в гараже старого особняка номер 48, - сказал Калеб, его голос звучал уверенно, - Если все пройдет не так, как задумано, нам нужно будет быстро выбираться, и машина не должна быть на виду.
- У меня за углом у банка, - добавила Фелисия.
- Я оставил свой на промышленной зоне с фабриками, - произнес Донно.
- Возле больницы, - отчиталась Ева обнимая себя руками.
- А я оставила свой за театром, - подала голос Нинель.
Сэм кивнул.
Они не просто спрятали автомобили, но и часть себя.
- Хорошо. Теперь у нас есть шанс, но сейчас возвращаемся в «Royal».
Каждый быстро сел в машину и они направился к отелю.
Ночь окутала город, погружая его в тишину, наполняющую воздух мистикой. В полумраке, где свет фонарей пробивался сквозь тени, Нинель стояла у окна.
Сэм подошел ближе, его шаги звучали тихо, будто он боялся разбудить саму ночь. Девушка поймала его взгляд и вздрогнула.
- Жаль на станцию сегодня не успеваем...
Сэм вздохнул.
- Пока - только машины, укрытие, подготовка. А потом...
Пауза. В ней боролись страх и желание дожить до следующего утра. Но в этих словах, в этой отложенной, но явной надежде, что-то дрогнуло внутри.
- Мы сделаем это, - прошептала Нинель, - Тебе и так стоило больших усилий оказаться там где мы есть сейчас.
Сэм улыбнулся - впервые за все это время по-настоящему.
- Да. Просто шаг за шагом.
Они еще долго стояли в темноте, каждый со своими мыслями, уже не совсем чужие.
*****
Телефон завибрировал во второй раз.
Тимур стоял, опершись ладонями о металлические перила, и смотрел вниз, в пустой, мертвенно-тихий атриум. Стеклянная крыша пропускала холодный, неумолимый свет, от которого его черты казались чужими - застывшими, как у человека, давно отучившегося волноваться. Тень от карниза пересекала лицо, делая его еще более безжизненным, словно он был не здесь, а где-то в ином измерении, где эмоции давно стерлись.
Он снял трубку, даже не меняя позы, как будто движение руки было чем-то автоматическим, лишенным смысла.
- Говори, - произнес он глухо.
Голос на том конце звучал сбивчиво, будто человек говорил вполголоса, озираясь:
- Тимур... тебя ищут. Уже по всему крылу.
- Отмени все встречи. Перенеси, ссылайся на сбой в системе, на что угодно... Меня нет, - отчеканил он, холодно, словно отдавал приказ, и в этом тоне не было ни капли тревоги. Только ледяное, выверенное спокойствие.
По коридору вдалеке раздался гул шагов - спешащих, прерывистых. Несколько сотрудников с рациями и планшетами метались, ища его, как охотничьи псы по горячему следу. Вскоре они заметили его силуэт у перил - высокий, неподвижный, почти нереальный на фоне бледного света - и сорвались в его сторону.
- Тимур! Подожди! - донесся крик из-за поворота.
Он повернул голову медленно, с ленивым удивлением, как будто не ожидал, что его все-таки нашли. Но, не сказав ни слова, резко развернулся и зашагал в противоположную сторону, исчезнув в дверях, ведущих в мониторинговую.
Там, в полумраке, застыв в тишине среди тускло светящихся экранов, он снова стал собой. Один из мониторов показывал группу Калеба, медленно выходящую из отеля. На другом - Нинель, шагавшая по длинному пустому коридору. Третий демонстрировал лицо Сэма, застывшее в полутени.
Тимур стоял, прислонившись плечом к стене. Его взгляд скользил по экранам, в нем не было тревоги - только отстраненная сосредоточенность. Он видел больше, чем остальные. Больше, чем позволяла камера.
Сирена.
Вой внезапно разорвал тишину, вторгшись в эту зону молчаливого наблюдения, как крик пробуждающегося зверя. Тимур даже не вздрогнул - просто нажал кнопку отключения звука. Его глаза на миг задержались на лице Нинель. Что-то едва заметно дрогнуло в их глубине - крошечный импульс, воспоминание или сожаление - и тут же исчезло.
- Пора, - сказал он вслух, сухо, как констатацию факта.
Он шагнул к двери, на ходу стянул с себя верхнюю куртку. Под ней была форма - темная, плотно сидящая, с вышитым символом секты на груди. Лицо его изменилось, стало другим - лишенным эмоций, замкнутым. Он словно надел маску, которую знал слишком хорошо.
Во дворе, окутанном ранним сумраком, его уже ждали.
Черный внедорожник стоял с включенными фарами, будто готовый рвануть вперед в любой момент. Несколько бойцов в форме стояли у дверей. Один из них, водитель, открыл переднюю дверь.
- Куда? - коротко спросил он.
- Завод, - ответил Шаклейн, усаживаясь и захлопывая дверь.
Он уже собирался повернуться к окну, когда ощутил легкий, терпкий аромат - женские духи. Тимур встретился взглядом с Ревеккой. Она сидела рядом, спиной выпрямленной, взгляд - прямой, почти вызывающий. Одна из немногих, кто все еще осмеливался говорить с ним без страха.
- Тебя уже год как нет, - сказала она, почти шепотом, но с вызовом. - Ты обещал, что это временно. Что вернешься. Ты был просто наставником. А теперь... что это вообще, Тимур? Даже Сэма мы давно раскусили. А ты все тянешь. Почему?
Он усмехнулся. Коротко, еле заметно. Улыбка эта не согревала - она была как колебание холодного ветра.
- Потому что пока что он нужен, - ответил он, понизив голос, так, чтобы слышала только она.
Он наклонился ближе, голос стал почти шепотом:
- Ты же знаешь, Ревекка... здесь ничего не происходит без моего ведома. Побег? Машины? Камеры? Все пишется. Даже твой взгляд, полный сомнений.
Она молчала, губы плотно сжаты, но в ее глазах разгорался гнев.
- Это не игра, Тимур, - тихо сказала она. - У тебя есть обязанности. Ты был лицом этой секты. Ты был...
- Был, - перебил он, спокойно, беззлобно. - А теперь...
Он отвернулся, устало, будто разговор его утомил.
- Придумай что-нибудь. Ты у нас умная, Ревекка.
Шаклейн вышел из машины, не оглянувшись. Дверь за его спиной закрылась глухо, как последняя фраза - коротко, жестко, окончательно. Шаги его были размеренными, почти ленивыми, как будто он шел не на испытание, а на вечернюю прогулку. Асфальт под ногами был мокрым от недавнего дождя, в лужах отражались серые небеса, в которых вот-вот должен был снова сорваться ливень.
Перед ним - старая промышленная зона, давно выведенная из эксплуатации. Завод, заросший ржавчиной и временем. Стены были покрыты слоями граффити, какие-то давно потускнели. Над входом висела перекошенная табличка с полустертым названием, которого уже никто не читал.
На заднем дворе его ждали. Люди, собравшиеся группой - кто-то курил, кто-то молча стоял, глядя на здание, словно на врата в иной мир. Среди них были Калеб, Ева, Донно, Фелисия, и... Нинель.
Она стояла немного в стороне от остальных, руки скрещены на груди, взгляд цеплялся за детали - гвоздь в стене, трещину в бетоне. Она чувствовала, как напряжение сжимает грудную клетку, как будто внутри уже зреет буря, которой некуда выйти.
Когда Тимур подошел, разговоры стихли. Даже шаги замерли.
Он остановился, посмотрел на группу, затем перевел взгляд на Калеба, потом на Нинель. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах уже плыл тот самый опасный блеск - не ярость и не азарт, а что-то глубже. Осознанность.
- Пятый круг, - произнес он негромко, но голос отозвался эхом в пустом пространстве, - Вы здесь, чтобы увидеть, что происходит с человеком, когда он теряет контроль. И научиться его сохранять.
Он сделал шаг в сторону и жестом указал на площадку. Там, посреди бетонного пола, лежали странные устройства. Небольшие металлические шары, некоторые обтянуты синтетическим материалом, другие - грубые, словно собраны наспех. Рядом - старые сварные конструкции, напоминающие силуэты людей. У каждого - табличка: "Предательство", "Страх", "Утрата", "Гнев".
- Это - мишени. - сказал он. - И вы должны бросить в них свои обиды. Свой страх. Свой гнев. Не просто представить, а вложить в бросок то, что вы прячете. Все, что вы не даете себе почувствовать.
Он подошел к коробке с "гранатами", поднял одну из них и сжал в ладони.
- Это - не просто шар. Внутри - инертный состав, реагирующий на давление. Если вы бросите, не вложив в это эмоцию - будет щелчок. Треск. Если вложите - будет вспышка. Мини-взрыв. Без осколков, но с силой, достаточной, чтобы вы это прочувствовали.
Он помолчал, посмотрел на всех по очереди.
- Мы называем это психоэмоциональной реакцией. Устройство реагирует на мышечное напряжение и температурный импульс. Грубо говоря - если вы злитесь по-настоящему, оно взорвется. Если притворяетесь - просто упадет.
- Зачем? - спросил Донно, нахмурившись.
- Потому что внутри каждого из вас - мина. - Тимур посмотрел прямо на него. - И если вы не научитесь ее контролировать, однажды она взорвется... только не в тренировочном зале, а в жизни. И тогда пострадает кто-то, кто не заслужил.
Он отбросил гранату обратно в ящик и отвернулся.
- По одному. Без суеты.
Ева вышла первая. Подошла к конструкции с табличкой "Одиночество", медленно подняла шар и... бросила. Он ударился о стальной каркас с глухим стуком - никакой вспышки. Только легкий треск, словно послание, не достигшее адресата.
Калеб метнул осторожно. Его "гнев" ударил по "предательству", но эффект был едва слышен. Треск, тишина, разочарование. Остальные пошли следом, но никто не мог достичь настоящего взрыва.
Все, кроме Фели.
Фели вышла к мишени под названием "Утрата" и метнула шар с такой яростью, что воздух дрогнул. Раздался хлопок, словно выстрел - мишень затряслась, сорвав с себя табличку.
И тогда что-то в здании изменилось.
Скрежет. Трещина в потолке. Где-то наверху отозвался гул, как если бы сам завод отреагировал на гнев. Старые фермы застонали, и первый кусок штукатурки осыпался вниз, как снег перед лавиной.
И началось.
Куски штукатурки с глухим звуком падали на пол. Потом - один из тяжелых балок потолка с грохотом обрушилась между Тимуром и остальными, подняв стену из пыли и искр. Металл визжал, бетон трещал. Небольшой огненный всполох сорвался с одной из старых проводок. Люди закричали, бросаясь кто куда - кто к выходу, кто под укрытие.
- Тимур,- пронеслось в мыслях Нинель и она сделала шаг к нему, но все было бесполезно: массивная плита рухнула в считанных метрах, заградив путь.
Он исчез в клубах пыли и грохота.
- Не сюда! - рявкнул Калеб, хватая девушку за руку.
Но прежде чем они успели сделать хоть шаг, с другой стороны, из темного прохода, появился силуэт - Сэм.
- Быстро! - крикнул он, хватая Еву за плечо и указывая на пролом в стене, ведущий к складскому отсеку. - Там выход. Двигайтесь!
Но в этот момент все его внимание притянул один-единственный крик - отчаянный, рваный, полный паники.
- Фели! - закричала Нинель, смотря туда, где, среди упавших металлических конструкций, все еще стояла фигура.
Фели не двигалась. Она стояла перед своей мишенью, сжав кулаки так, что пальцы побелели. На ее лице застыло выражение, которое было трудно описать - смесь боли, гнева и отчаяния. В ее глазах отразилась неразрушенная мишень с табличкой «Утрата».
Когда-то, еще до того как она попала сюда, на старой фотографии, которую она однажды хранила в блокноте, была она - и парень в военной форме. Улыбка на фоне выжженной земли. Потом - письма. Потом - похоронка. Слишком много «потом».
Она метнула вторую гранату - прямо в ту же мишень, что взорвалась раньше. В этот раз вспышка была еще сильнее.
И это стало роковой точкой.
С грохотом рухнул потолок прямо над ней. Ева вскрикнула. Донно бросился вперед, но было поздно - Фели исчезла в вихре камня, стали и пыли. Все, что осталось - рывок воздуха, обломки и пустота, в которой уже никто не стоял.
Нинель вцепилась в плечо Сэма, пытаясь осознать происходящее.
- Она... - начала она, но голос сорвался.
- Нет времени, - тихо, но твердо произнес Виклунд, подталкивая их вперед. - Двигайтесь.
Они побежали, но в следующий миг, с глухим треском, с потолка сорвался еще один балочный фрагмент. Он ударил рядом с Сэмом, обломки снесли его с ног. Один из осколков металла вошел ему в бок - чуть ниже ребра, глубоко, с рвущим звуком. Он рухнул на бетон, губы его скривились в немом крике.
- Сэм! - вскрикнула Нинель, развернувшись.
Рука Сэма была уже в крови, но глаза все еще ясные.
- Можешь идти? - спросил Донно. Он подскочил к нему, присел, держа его за плечи.
- Могу... с опорой, - выдавил тот сквозь зубы.
Парень обхватил Сэма за плечи, и, сдерживая хромоту, помог ему подняться. Кровь сочилась из раны, оставляя темные пятна на полу, но Виклунд держался, стиснув зубы. Медленно, шаг за шагом, они двинулись к выходу.
С другой стороны, Калеб вел Нинель. Они пересекли разрушенную зону, уворачиваясь от падающих обломков, пыли и трещащего металла. Слаженно, будто тела действовали быстрее мыслей.
- Быстрее! - крикнул он, увидев пролом, ведущий наружу.
Небо над ними было серым и тяжелым, и первая капля дождя упала на лицо Нинель, когда они выскочили на улицу.
Они спаслись. Но внутри завода остались пустота, пыль... и чья-то тишина.
Дождь усилился. Тяжелые капли били по крыше, пока группа, промокшая и вымотанная, добралась до небольшого одноэтажного дома на отшибе. Старые стены, облупившаяся краска, выбитое окно, через которое ветер гонял занавеску как призрак. Но здесь было тихо - и сухо.
Сэм пошатывался. Донно, поддерживая его, с трудом втащил его внутрь. Он не жаловался, только сжимал губы до побеления, глаза оставались ясными, хоть лицо стало бледным.
- Пол... положи его прямо сюда, - скомандовала Нинель, оглядывая ободранную гостиную. Пыльная, давно не обжитая, но без стекла и грязи на полу. - Осторожно.
Сэм опустился, опираясь на локти, и с усилием улегся на спину. Одежда была промокшей, но ткань в районе живота прилипла к телу - темнеющая от крови. Он моргнул, глядя в потолок.
- Все нормально, - выдохнул он, будто стараясь убедить не их, а себя.
Калеб захлопнул дверь, затем пошел рыться по шкафам, как будто это была его собственная кухня. - Нам нужно... я не знаю, бинты? Вода? Спирт, что угодно.
- Я найду, - бросила Ева и направилась в сторону ванной.
- Он теряет кровь, - тихо сказала Нинель, уже на коленях рядом с Сэмом. Она быстро скинула свою куртку, подложила под его голову.
- Разрежь рубашку, - донесся голос Донно, стоявшего над ними. - Посмотрим, насколько все серьезно.
- У нас нет ножа, - сказала она, уже оглядываясь. Но тут же, не дожидаясь ответа, стянула шпильку из своих волос и разогнула ее - тонкий металл оказался острым.
Сэм посмотрел на нее, губы дрогнули. - Не знал, что ты... еще и с инструментами.
- Я многогранная, - коротко ответила она, сосредоточенно. Его голос был ровный, даже в такой момент - в нем не было страха, только спокойствие.
Нинель распустила ткань - осторожно, но быстро, до тех пор, пока не оголился его бок. Рана была неровной, рваной - как будто металл не просто вошел, а прошелся по ткани. Кровь сочилась медленно, но непрерывно.
- Не глубоко... но нужно остановить. И срочно.
- Я нашел простынь! - крикнул Калеб, вернувшись с охапкой пыльного текстиля. - И... ржавую флягу. В ней пахнет спиртом.
- Надеюсь, это не солярка, - буркнула Ева, бросив из ванной полотенце.
Нинель перехватила флягу, сняла крышку и осторожно понюхала. Легкий запах сивухи и железа. - Самогон. Подойдет.
Она отдала Калебу тряпку: - Разорвешь это, сделаешь полоски. Остальное на меня.
Сэм сжал зубы, когда она залила часть спирта прямо в рану. Его тело напряглось, но он не выдохнул ни звука - только откинул голову назад и сжал кулак.
- Не геройствуй, - сказала она спокойно. - Если станет хуже - скажи. Умрешь - уроню авторитет.
- Учитывая, как ты давишь, я еще удивляюсь, что в сознании, - пробормотал он сквозь зубы.
Она улыбнулась едва заметно. Затем прижала чистую часть ткани к ране, наклонившись ближе. На секунду они оказались почти лоб в лоб - и в этих двух разных, чужих мирах, что были их глазами, вспыхнуло что-то странно личное.
Калеб передал ей полоску ткани, и она быстро обвязала Сэму торс, затянула туго, словно делала это всю жизнь.
- Готово. Если не заражено - выживешь.
- Очаровательное заверение, - отозвался он слабо.
Донно присел рядом.
- Надо держать его в тепле. У него пульс ровный, но слабый. Нинель, ты молодец.
Она лишь кивнула, глядя на Сэма. Он уже закрывал глаза, но не спал - просто отключался от боли.
Калеб сел рядом у стены, оглядывая всех, потом поймал взгляд Нинель.
- Ты бы точно справилась на войне, - сказал он, не скрывая восхищения.
- Я предпочитаю войны, где можно выиграть, - ответила она тихо.
Снаружи дождь усилился, в доме снова стало тихо. Только дыхание раненого и шелест воды по крыше.
*****
Реабилитационный центр "Элмгроув"
Периферия Лондона, 15 сентября 2019
08:12 утра
Дождь шел мелкий и упорный, как будто небо давно устало сдерживаться. Стекло размазывало капли в тонкие струи, и город за окном машины выглядел неестественно расплывчатым, будто отказывался показывать свое лицо. Все было тусклым - от цвета асфальта до взгляда водителя, ни разу не обернувшегося к пассажиру на заднем сиденье.
Машина остановилась перед высоким, глухо-закрытым забором. Камеры на металлических столбах покачивались от ветра, у ворот - тяжелая ковка и скромная латунная табличка, в которую кто-то вложил иронию:
ЭЛМГРОУВ
Центр комплексной терапии зависимости.
Ни вывесок, ни лозунгов. Ни встречающих с пластиковыми бейджами, ни ярких брошюр. Лишь охранник - коренастый, с курчавыми волосами и татуировкой скорпиона на шее - молча проверил бумаги и махнул рукой. Без слов, без интереса. Почти церковная тишина, нарушаемая только шорохом дождя и щелчком замка.
Дэмиан вышел из машины медленно. Он не выглядел растерянным или слабым. На нем было темное пальто, в руке - сумка, которую собирал кто-то другой. Его лицо сохраняло невозмутимость, но глаза - внимательные, точно замеряющие все вокруг. Камеры, охранник, ворота. Потом он поднял голову вверх. Лондон все так же молчал.
Уголки губ дрогнули.
- Ну здравствуй, свобода под наблюдением, - произнес он едва слышно.
Палата - безликая, как пустая коробка. Кровать с тонким матрасом. Стул. Маленькое окно, перекрытое решеткой. Зеркало над раковиной отбрасывало тусклый отсвет. Он подошел ближе, глянул в отражение: лицо почти без следов, только едва заметный шрам у скулы - неудачный момент, неправильный человек. Но он выжил. Выбрался.
Теперь он был вне Парадайза.
На полу - лист бумаги, стандартный распорядок:
09:00 - завтрак
10:00 - групповая терапия
12:00 - физ. активность
14:00 - индивидуальная сессия
18:00 - обед
20:00 - вечерняя группа
21:30 - звонки (один на человека, три минуты, под наблюдением)
Он остановился взглядом на последней строке.
Три минуты. Один человек. Под наблюдением.
Но у него нет ни одного человека, кому он действительно хочет позвонить и дозвонился бы.
Зато есть цели.
Завтрак - общий зал. Двадцать с лишним человек: от молодых до давно сломанных. Угол - три шрама и один позолоченный крест. Судя по посадке - бывшие солдаты. У стены - долговязый парень с пальцами пианиста, но с глазами, в которых видно ломку. Справа - женщина лет сорока, с такими темными кругами под глазами, будто она годами не спала, только слушала чужие признания.
И посередине - Боулс. А может, не Боулс. Но он громкий. У него цепь на шее, он смеется в голос и кладет руки на чужие плечи так, будто давно с ними знаком. Лидер. Или тот, кто думает, что он лидер.
Дэмиан подходит к столу, берет поднос и, не спрашивая, садится прямо напротив. Вилка в руке, взгляд прямой.
- Новенький, - хмыкает Боулс. - А ты наглый.
- Или просто не боюсь.
- А зря. Знаешь, куда ты попал?
- Конечно. В институт саморазвития, где можно завести полезные знакомства, - Дэмиан улыбается, не глядя. - Ты из тех, кто здесь давно?
- Я из тех, кто решает, кто здесь как долго останется. И в каких условиях.
- Приятно познакомиться. Я из тех, кто к концу дня может тебе обеспечить персональные сигареты, наружную связь и ночной кофе. И даже номер телефона, где всегда возьмут трубку.
Тишина. Ложка зависает в воздухе. Боулс улыбается, но чуть иначе. Уже с интересом.
- У тебя есть связь?
- Пока нет. Но я знаю, как ее получить.
Он кивает на расписание.
- Три минуты. Один звонок. Каждую ночь. Большинство звонят тем, кто устал брать трубку. Я могу звонить за них. В обмен на мелочи - доступ к спортзалу ночью, вторую порцию ужина. Или просто - тишину. Она, знаешь ли, дефицитна в таких местах.
Боулс смотрел чуть иначе. С интересом. С опаской.
- Ты псих, - хмыкнул он.
- Нет. Просто хорошо учился выживать.
Групповая сессия. Кресла в круг. Воздух - застойный, будто все сказанное тут раньше осталось висеть в воздухе. Дэмиан сел, скрестив руки. Говорил только однажды. Коротко.
- Зависимость - не в том, что ты вкалываешь. А в том, кто тебе это дает. А потом - кто забирает. Это не про вещества. Это про власть.
Терапевт что-то записал. Женщина с темными кругами под глазами едва заметно кивнула. Боулс смотрел в пол.
А Дэмиан слушал. Слова. Интонации. Кто и что боится потерять. "Контакт", "вне", "старший брат", "в долгу". Все шло в картотеку.
После - короткие разговоры в столовой. Слово. Пауза. Легкая улыбка.
- А брат твой чем занимается?
- Ты говорила про кого-то на Слоун-сквер?
- Когда тебя в последний раз вывозили «по делам»?
Через несколько часов он уже говорил с Виком - бывшим ИТ-специалистом, попавшим сюда за мошенничество в даркнете. Тот настроил ему доступ: старенький ноутбук, VPN, скрытый выход. Простейшая защита. Этого было достаточно.
Теперь Дэмиан писал.
Сообщения. Команды. Угрозы. Все - через чужие руки, чужие логины, чужие пароли. Никаких следов.
Дэмиан больше не выглядел как новенький в программе. Прошло меньше суток, а у него уже был список «клиентов» - и внутри, и за пределами центра. Он собирал их слабости, раны, тайны. Знал, кто мечтает вернуться за решетку, потому что боится свободы, и кто дрожит от одной мысли выйти наружу.
Часом позже еще подвернулся случай. Один из санитаров, Марк - угрюмый, с грубыми руками и усталостью на лице - шлепнул подзатыльником одного из пациентов. Дэмиан безмолвно встал между ними. Он не повышал голос, но в его взгляде вдруг проступила холодная, стальная решимость.
- Интересно, сколько ты тут работаешь, - произнес он тихо. - И что будет, если это увидит кто-то выше. Или кто-то, кто не забудет.
Он не сказал «я». Но этого и не требовалось. Марк больше не трогал того парня. Его звали Финн.
Взамен за защиту Финн предложил выход. Через человека снаружи договорился: этой же ночью у ворот центра появится сверток - сигареты, лекарства. То, что Дэмиан перечислил.
Кто-то мечтал, чтобы исчезли документы - Дэмиан знал хакера. Другой просил просто «достать кое-что» - и оно появилось. Через третьи руки. Через имя. Его имя.
Позже, ближе к девяти вечера, он вернулся в блок. В полумраке коридора его уже ждал Боулс.
- У меня парень один. Надо позвонить, но его не пустят - он на проверке. Устроишь?
- Конечно, - кивнул Дэмиан так, словно речь шла о чашке чая.
- А что взамен?
За окном сгущалась темнота. Ни звука. Только ветер бился в решетки, как зверь в клетке.
До этого он уже сделал звонок - для долговязого парня с глазами, в которых недавно еще металась ломка. Это о нем говорил Боулз. Взамен получил часы: стальные, почти без царапин. На обороте выгравировано: «Для Алекса. Чтобы не опоздал на жизнь».
Теперь часы были у Дэмиана. Он не копил вещи. Он копил влияние.
Над головой - камера. В углу - охранник. Молодой, молчаливый, с гладко зачесанными назад волосами и страстью к судоку. Он не задавал вопросов. Главное - бейдж и вовремя.
Дэмиан набрал новый номер. Один гудок. Второй.
- Это Кординал.
- Да, - отозвался голос. Короткий, без эмоций, - Есть контора. Недвижимость под выкуп. Они кроют сделки для албанцев. Мне нужны имена и счета. Половина - твоя, если достанешь документы.
- Я в рехабе. Даже за кофе выйти не могу.
- Мне плевать. Сделаешь - получишь.
Дэмиан улыбнулся.
- Адрес?
- Передадут. Через девочку. Она в прачечной.
Связь оборвалась, но телефон остался в руке.
Дэмиан прислушался к гудкам. Они били ровно, как метроном.
Раз. Он вспоминает, как в «Парадайзе» изолировали вирусы: стекло, перчатки, стерильность. Но внутри - хаос.
Два. Здесь то же самое. Только без перчаток.
Три.
Щелчок.
- Говори, - голос сухой, как будто человек держит сигарету зубами.
- Мне нужно имя. Кто держит рынок в Ист-Энде, - обратился Дэмиан к новому собеседнику, - Без наркотиков. Только информация, транспорт, долги. Все, что движется. Я предлагаю схемы. Чистые. Без крови.
- Ты кто?
- Тот, кто не мешает. И может сделать так, чтобы тебе платили меньше за молчание.
Молчание. Потом - тихий смешок.
- Слушай... Ты ведь не нарик, да?
- Только в старых записях.
- Завтра тебе позвонят. Один раз. Без повторов. Примешь - работаем. Нет - забудь.
- Я не забываю.
Связь снова оборвалась. Тридцать секунд. Он набрал новый номер.
- Алло?
- Мне нужен человек в Лондоне. Связной. Промежуточный.
Пауза. Он не представляется. Щелчок - связь пошла. За окном снова моросило.
А внутри он улыбнулся - так же, как когда-то в «Парадайзе». Только теперь правила были его.
Раз. В детстве отец учил его ловить ложь не в словах, а в паузах.
Два. Мать говорила, что у него слишком взрослые глаза. Тогда он понял: взрослость - не в годах, а в тяжести.
Три.
Гудок обрывается.
- Что ты хочешь? - голос на том конце. Его звали Крейг. В узких кругах - известная фигура, а для Дэмиана - связной.
- Я хочу одно, - сказал Дэмиан. - Статус. Чтобы имя знали по голосу. А лицо - не узнавали вовсе. Найди мне имена и номера. К утру.
- Ладно. Но оплата - вперед.
- Диктуй, - коротко отозвался Дэмиан, - Понял. До связи.
Он глянул на часы и отключил трубку. В этот момент охранник поднялся с места. Время звонков истекло.
Они ушли вместе.
Дэмиан шел легко, почти медитативно. Возвращаясь к себе, он достал из-под матраса скомканный обрывок бумаги. Три имени. Один адрес. И кодовое слово: Кардинал
*****
Дом стоял все так же мертвым и пропахшим чужими жизнями. Сэм лежал на полу, его лицо бледнело с каждой минутой, рубашка пропиталась кровью в области живота. Донно, сжав зубы, прижимал марлю — сколько мог, столько и давил. Калеб стоял у окна, сжав кулаки, глядя в темноту, будто собирался ее растоптать.
— Надо идти, — резко сказала Ева. Ее голос звенел. — Мы не можем сидеть здесь и ждать.
— Без него? — Донно кивнул на Сэма. — Ева, он еле дышит.
— Тогда оставим его. Мы вернемся. Приведем помощь. Что-то сделаем! — Она была напряженной, как натянутая струна. Рыжие локоны прилипли к лбу, дыхание сбивалось.
— Без него мы даже к пульту не подойдем, — тихо сказал Нинель, но в ее голосе была твердость.
— Элиот, Дэмиан, Мира и Фели умерли, потому что мы медлили! — взорвалась Ева. — А теперь вы предлагаете сидеть и молиться, чтобы этот... — она махнула рукой в сторону Сэма, — очнулся?
— Ева, хватит, — Калеб оторвался от окна. Его голос был ровный, но тяжелый. — Я наблюдал. За всеми вами. И ты особенно меня позабавила.
Она нахмурилась.
— На "похоти" ты с горящими глазами обсуждала с тем типом "энергию духов", флиртовала так, что даже у стены стояк был. Донно в углу шептал молитвы. А Элиот вел себя так, будто сам все оплатил.
Он оглядел всех.
— Вы, черт побери, продолжаете делать вид, будто это просто лагерь с экстремальным дресс-кодом. Но вас сюда не просто так притащили. Испытание за испытанием вы сдаете экзамен, который придумали ваши семьи. Вас растили к этому. Богатенькие детки, с костюмом на каждый день, привыкшие к глянцу и к папочкиным "разберемся".
Он начал считать на пальцах, медленно, с паузами.
— Испытание "Похоть": один пафос и игра в уверенность. Парень, что умер, думал, что его поступок прикроет фамилия.
— Испытание "Чревоугодие": яблоки — и все не подают вид, что впервые голодают, но брезгуют съесть яблоко с земли. Голод на два дня — и только Дэмиан сломался.
— "Скупость": тысячи на чеках, все спокойно пишут. Только Мира сорвалась, и то не на безделушки. Она привыкла к яркости, но не к обесцениванию себя.
— "Гнев": вас бросали в одиночество, в предательство. И вы выдержали. Знаете, почему? Потому что с детства знали, что быть одними — привычнее, чем быть использованными.
Он уставился на них. В глазах — усталость, разочарование, что-то почти жалостливое.
— Вы — проект. И, возможно, единственные, кто вообще понимает, что происходит. Потому и тянете. Вас готовили. И я прав, да?
Ева опустила глаза. Донно отвел взгляд. Только Нинель не сдвинулась ни на сантиметр, подбородок все так же вздернут, губы поджаты. И тогда... тихо, едва слышно, раздался голос:
— Он прав.
Все повернулись. Сэм приподнялся, ухватившись за стену, лицо перекошено от боли.
— Все... это... было решено. Еще до вас.
Ева замерла. Калеб сделал шаг к нему, но Сэм отмахнулся.
— Мы останемся здесь, — выдохнул Уолш. — Купол мы не отключим сейчас. Если кто-то из нас уйдет — вернется только в пакете.
— Но если они заметят, что мы не вернулись в отель... — тихо начал Донно.
— Они уже заметили, — перебила Нинель.
Тишина, плотная, как ткань.
— Я... возвращаюсь в отель, — вдруг сказал Донно. — Мы устали, Сэм еле жив, и если нас поймают вне отеля — нас спишут.
Ева посмотрела на него резко, как будто хотела возразить... но промолчала. Вместо этого кивнула.
— Я тоже возвращаюсь, — Она поправила ворот рубашки, стараясь выглядеть собранной. — Это... не трусость. Это расчет.
Калеб криво улыбнулся.
— Кто бы сомневался, что ты скажешь именно так.
— А ты остаешься? — голос Евы дрогнул.
Уолш кивнул.
— Сэм не встанет ближайшие сутки. Я тоже остаюсь, — подала голос Нинель.
Донно сжал плечи и опустил глаза — коротко, почти по-солдатски.
— Удачи, — пробормотал он.
Дверь захлопнулась глухо. Остались только трое: Сэм в полудреме, Калеб на полу у стены и Нинель, застывшая у окна. Вдалеке прогремел первый раскат грома.
Уолш ничего не сказал. Только посмотрел девушке в глаза. Молча. Гром снова пронесся по небу, ближе. Нинель опять вздрогнула, чуть-чуть, едва заметно, но Калеб уловил.
— Ты боишься. Грозы.
— Не люблю... — выдохнула она, обхватив себя руками. — Это... это слишком громко.
— Для человека, который прошел столько испытаний, бояться грома — странно, — он говорил спокойно, почти мягко.
— Страхи не обязаны быть логичными, — она отвернулась к окну и проследила за узором, что рисовали молнии.
Нинель тяжело сглотнула.
— Но не этот. Я не... я не похищенная, Калеб, — девушка повернулась в его сторону.
Уолш все еще стоял в полумраке комнаты, облокотившись о стену. Его взгляд не изменился.
— Я здесь выросла. Это моя... тюрьма. Моя секта. 13 лет мы не слышали неба. Только бетон, гул фильтров, редкий шум шагов. Там не было погоды. Ни дождя, ни солнца, ни ветра. Только лампы. И только год назад я впервые вышла. Я увидела небо, оно было... слишком большим и эта гроза... как будто небо нападает. Как будто оно решило, что я лишняя.
Она села на край матраса, волосы прилипли к вискам, в глазах — страх и стыд, но Уолш молчал.
— Знаешь я пыталась сбежать. Тогда меня наказали. Жестко. И я поняла: если хочу уйти — должна пройти все. Испытания. Роли. Даже дружбу. Даже вас.
Калеб медленно подошел ближе. Он сел рядом. Не тронул ее. Просто был рядом.
— Ты боялась, что мы отвергнем?
Она кивнула.
— Тут слишком много лжи, — Она смотрела в пол. — Но когда ты сегодня сказал, что мы все дети этой секты... я поняла. Что ты тоже внутри. Только снаружи ты — бунт, а внутри — ты просто хочешь знать, зачем тебя сюда тянут.
Он склонил голову.
— Я не осуждаю тебя, Нинель. Ты не просто живешь среди чудовищ — ты хочешь выбраться.
Гром снова раскатился, и она рефлекторно схватила его за руку.
Он не отнял ее. Только сжал в ответ.
— У тебя ведь тоже есть родственник, который работает в секте? — вдруг спросила она, разрывая затянувшееся молчание и забрав руку скрестила их.
Калеб вздрогнул. Он ждал этого вопроса, но не так резко.
— Да. Клаус Файнштейн, — выговорил он и посмотрел прямо на нее, — мой отец.
Нинель не отвела взгляда, но что-то в ее лице напряглось.
— Я знаю это имя, — произнесла она тихо. — Один из архитекторов проекта. Гений. Говорят, именно он придумал COVID и Immortalitas.
— Не совсем, — Калеб усмехнулся горько. — Он не создавал смерть. Он пытался создать жизнь. Спасти мою мать. У нее была последняя стадия рака. Папа... он работал над лекарством, искал способ победить болезнь на клеточном уровне.
Он сделал паузу и сжал кулаки.
— Но, как ты знаешь, подобные проекты не приносят прибыли. Они неудобны. Их глушат. И тогда появился он — Ульрих Морган. Сказал, что у него есть ресурсы, команда, и что он поможет отцу довести все до конца. Только... он не говорил всей правды.
— Он предложил Клаусу создать бессмертие, — закончила Нинель за него.
Калеб кивнул.
— Immortalitas. Препарат, который не просто уничтожал раковые клетки, а перезапускал механизмы старения. Но Ульриху было мало. Он хотел противоположность. И Клаус создал ее. Вирус, который не оставляет следов как яд, а уничтожает, как чума. И делает это красиво. Без шума. Без страха. Только смерть.
В комнате повисла тишина. Нинель опустила взгляд, будто борясь с чем-то внутри.
— А ты? Как ты... связана с ними?
Калеб не отрывал взгляда.
Она глубоко вдохнула.
— Моих родителей убили, когда мне было пять. Я почти ничего не помню. Только отрывки... красный свет... руки... запах крови. После этого меня забрал человек, который назвался другом моего отца. Ульрих Морган.
Калеб замер. Его дыхание стало медленным, каждое слово Нинель вонзалось в него, как холодное лезвие.
— Он воспитал меня. Дал образование, безопасность, имя.
— И кто был твой отец? — спросил Калеб, сдавленно.
Нинель долго молчала. А потом подняла взгляд.
— Савелий. Савелий Гетелей.
Он замер.
И в следующий миг встал. Как будто кто-то ударил его в грудь. Он отшатнулся, как от предательства. Глаза расширились, в них отразился ужас.
— Невозможно, — выдохнул он, — Он... он был моей... нашей последней надеждой. Я шел по его следу, думал, что он поможет. Что он раскроет все. А он...
— Мертв, — закончила Нинель, и ее голос дрогнул.
Калеб медленно сел обратно. В груди все сжалось. Ему хотелось кричать. Или разрушить все вокруг. Он чувствовал, как рушится последняя опора, на которую он надеялся.
— Я вел его дело. Видел фотографии. Документы. Он знал слишком много. А теперь — все, что от него осталось, — ты. Я хотел поговорить с ним. Хотел спросить...
Нинель смотрела на него. Ее лицо стало мягче, в нем появилась боль.
— Может, мы и есть его ответ, Калеб. Мы — те, кто еще жив. И кто может говорить.
Он долго молчал, прежде чем произнес:
— Тогда говори. Все. До последнего слова.
Гром прогремел с такой яростью, что стекла в старом окне дрогнули. Ветер завыл сквозь дыры в крыше, и откуда-то сверху сорвалась старая занавеска, повисла и медленно опустилась на пол, как покинутая вуаль невесты.
Сэм тихо застонал на диване, все еще в полубреду. Его рубашка промокла от крови и пота. Калеб машинально поправил одеяло на нем. Его пальцы чуть дрожали. Он давно не чувствовал такой нехватки контроля.
Нинель вздрогнула от очередной вспышки молнии. Свет озарил ее лицо на мгновение — влажные пряди прилипли ко лбу, глаза были темные, усталые, но полные какой-то почти святой решимости.
— Нам нужна вода, — сказала она, почти шепотом, как будто боялась спугнуть покой, что держался на волоске. — Любая. Хоть дождевая.
Калеб кивнул. Она уже шла к выходу из гостиной, в руках — металлический кувшин, найденный среди рухляди. За окном гремел очередной раскат. Она открыла дверь на задний двор. В лицо ей ударил порыв ветра, пахнущий влажной ржавчиной и скошенной травой. Вода стекала с крыши, собираясь в поток. Нинель вытянула сосуд, балансируя, ступила на гладкий камень... и поскользнулась.
Калеб подскочил сразу, увидев, как она исчезла из поля зрения. Он выскочил за ней.
Она сидела на земле, сосуд все еще в руке, волосы намокли и облепили лицо. В ее взгляде было что-то странное — смесь раздражения и отчаяния, но и... легкое, истеричное веселье, почти хрупкое.
— Блядь, — выдохнула она и начала смеяться. — Я просто хотела воды.
Калеб протянул руку, но Нинель не взяла ее. Она встала сама. Ее платье промокло насквозь, прилипло к телу, и в ту секунду она напоминала богему, случайно попавшую в чью-то смертельную драму — тонкую, как фарфор, но внутри — бурю. Гром ударил снова, и она подскочила от звука, едва не выронив сосуд.
— Ты снова дрожишь.
— Это холод. Не строй из себя героя, Калеб.
— А ты не строй из себя броню, детка.
Слово вырвалось само. Он не думал. Просто смотрел, как она моргнула, удивленно, как будто кто-то обнажил ее без ее согласия. И потом, не сказав больше ни слова, она пошла внутрь.
Они вернулись в гостиную. Калеб поставил сосуд на подоконник. Вода внутри отражала вспышки молний. Сэм заснул глубже — под одеялом, на старом диване, дышал тяжело, но уже ровнее.
На полу — старый матрас, покрытый пыльным пледом. Калеб лег первым. Нинель — рядом. Молча. Спиной к нему и закрыла глаза. Где-то рядом Сэм зашевелился, снова замер. Гром теперь звучал глухо, будто затихал, уходил в глубину земли. Только дождь — непрерывный, тяжелый — продолжал капать сквозь старую крышу, как счетчик времени, который нельзя остановить.
— Мне нужна новая картинка в голове, — сонно пробормотала Нинель, — Какое у тебя было любимое место в твоем родном городе?
— То есть в Лондоне, — подытожил Калеб, — Пожалуй Парк почтальонов, — протянул он, — Парк Сент-Джеймс, парк Риджентс и сад на набережной Виктории конечно прекрасны, но привлекают слишком много туристов, а этот расположен в двух шагах от собора Святого Павла, но его легко пропустить.
— Какой он? — спросила Нинель, все еще с закрытыми глазами.
Калеб потянулся — не телом, а голосом.
— Небольшой. Немного запущенный, с облезлым газоном и скамейками, на которых краска слезла до дерева. В середине — фонарь, который загорается даже днем, как будто ему плевать на законы физики.
Он усмехнулся.
— Но там пахнет дождем даже в сухую погоду. И никто не задает вопросов. Сидишь, смотришь, как ветер ворочает пыль — и мир вдруг становится... терпимее.
— Там кто-нибудь бывает кроме тебя?
— Иногда старик с блокнотом. Или молодая пара, которая ссорится, думая, что их никто не слышит. А в основном только я. Потому что мне нравится, когда у города тоже бывают слабости.
Она чуть кивнула, почти незаметно.
— Хочу туда...
— Все чего-то хотят, — тихо сказал он. — Но ты хотя бы просишь красиво.
На удивление девушка уснула быстро, а Уолш еще долго смотрел в потолок, где трещины в штукатурке напоминали линии на ладони. Судьбу можно читать даже по дому
Утро пришло с сизым светом. Лужи на полу подсохли, но воздух остался плотным. Сэм сел, держась за бок. Было лучше. Ненамного.
— Проснулись? — его голос был хриплым, но ясным.
Калеб сел. Нинель уже стояла у окна. Локоны спутаны, лицо слегка опухшее от сна, но в ней снова была та холодная, будто застывшая сила.
— Да. Если можешь идти то нам нужно отметиться в отеле.
*****
Церковь стояла на самой кромке мира — как костлявый труп в изломанной позе, покрытый бледной кожей мертвых витражей. Когда-то сюда приходили за надеждой, теперь это было место, где воздух дрожал от молитв, и стены, как старческие пальцы, прижимали к груди пустоту.
В темноте своды тянулись вверх, исчезая в полумраке, будто сами бежали от воспоминаний. Витражи, растрескавшиеся, заблекшие, разрезали редкий свет на призрачные отблески — похожие на выцветших бабочек, бьющихся о стены, бесшумных, забытых, как души тех, кого здесь поминали
Пахло воском, влажным деревом и чем-то сладким, липким... запахом гниющих фруктов и крови — так могло бы пахнуть дыхание старого бога, забывшего свое имя.
Нинель стояла, будто вырезанная из той самой тени, что ползла по полу, скрестив руки, как будто защищаясь от чего-то большего, чем страх. Платье на ней — белое, легкое, как крыло, когда-то принадлежавшее матери, — казалось чужим, ненастоящим, будто нарисованным поверх ее кожи. Она держалась за него пальцами, бледными, почти прозрачными, словно за последнюю ниточку.
Калеб был рядом, чуть в стороне, его тепло угадывалось, как тепло угасающего пламени. Он не смотрел на нее. Он смотрел на отца.
Клаус.
Лицо его было маской из ссохшейся кожи и вековечной тьмы. Глаза — ямы, где гнездились бездонные пространства, похожие на старые колодцы, в которых никто не отразится.
Он говорил, и голос его плыл, как пыль по воздуху:
— Сегодня... испытание «Еретикии лжеучители».
Отдайте то, что мешает вам выйти за пределы старого мира
Его взгляд — серый, сухой, как пепел, — остановился на Нинель. Ни ненависти, ни сожаления, ни любопытства. Просто взгляд, как у человека, держащего в руках насекомое.
— Ты.
Она вскинула глаза. Височная дрожь стала оглушительной.
— Ты должна отказаться от того, что связывает тебя с прошлым. Только тогда ты станешь истинной частью Парадайза.
И в этот момент время треснуло. Нинель не ответила сразу. В висках стучало и она даже сделала шаг назад.
— Это платье... моей матери, — почти шепот, застрявший между ними.
Клаус не дрогнул.
— Это цепь.
Молчание сгустилось, стало вязким, будто воздух сменили на воск. В голове Нинель вспыхнули белые комнаты, полные мягкого света, руки матери, запах старой древесины и черники. Платье. Она хранила его для побега, для дня, когда станет настоящей, не чьей-то тенью. И вот теперь... она должна его отдать.
Калеб посмотрел на нее. Не как судья, не как спаситель, а как человек с кем делишь одну тайну и Нинель подошла к алтарю, платье на ней колыхалось, словно цепляясь за воздух.
Девушка подняла руки, движения были плавными, почти нереальными — как если бы их двигал кто-то другой. Пальцы расстегнули тонкую лямку, ткань скользнула по ее плечам, по рукам, словно стая маленьких бабочек, ускользающих из пальцев.
На мгновение она осталась в одних тонких трусиках, кожа — как светлый шелк, на котором дрожали теневые пятна от витражей. В этом не было ни вульгарности, ни стыда — только странная, мучительно чистая уязвимость, как у редкой бабочки прибитой булавкой к бархатной подушечке. Хрупкость, сделавшая ее сильнее.
Ее руки прикрыли грудь, но не из страха — из последнего права выбирать.
Церковь замерла. Даже свет дрогнул, стал тусклым.
И только Ева разорвала это хрупкое молчание:
— Какие же вы... сволочи...
Калеб медленно снял пиджак. Подошел, как если бы приближался к чему-то, что может исчезнуть от любого слова. Протянул ей ткань. Он не дотронулся до нее, но в этом жесте было больше близости, чем в прикосновении.
Клаус смотрел на них с какой-то холодной, отстраненной гордостью.
— Хорошо, — сказал он. — Ты выбрала.
Он повернулся к Донно.
— Теперь ты, — сказал спокойно, но будто ножом по стеклу. — Откажись от своего искусства. От образов, что связывает тебя с «тем» тобой.
Донно будто вздрогнул. Его пальцы — длинные, костлявые, с засохшей множество раз краской под ногтями— задрожали. Как будто кисть до сих пор в руке.
Он смотрел на ладони — не как на инструмент, а как на улики. Как на улику против себя.
— Это... все, что у меня есть... было, — тихо, почти про себя. Голос срывался. — Без этого я никто. Я не человек. Я — мазки, цвета, я — все, что видел и не смог забыть. Я не могу.
Калеб подался вперед. У него был голос старшего брата, которого ты уже редко слушаешь, но все еще любишь.
— Донно, сделай, что он говорит. Мы сегодня сбежим главное выйти отсюда живыми, — сказал он тихо, чтобы только он его услышал.
Плечи Донно опустились, будто в спине вырвали ось. Он молча сорвал с руки браслет — внутри были волоски кисти, первый мазок с его самой личной картины.
Он положил его на алтарь. Пальцы слегка дрогнули.
Клаус усмехнулся.
— Ты путаешь голос с эхом. Твои картины — фантом боли, не память, — он сделал паузу, — Теперь ты Калеб.
— Я откажусь от всего. Кроме правды, — сказал он. — Мне нужно знать, что с тобой было. С тобой, Клаус. И с Парадайзом. Я не могу отпустить, пока не соберу все в цельную картину. Пока не пойму, во что нас затянули.
Он говорил, как будто вспарывал себе грудь словами.
Калеб замолчал. Потом — чуть кивнул.
— Я отказываюсь от надежд. От истории.
Пауза.— Но я не могу предать правду. Она — единственная, кто меня еще не бросал.
Донно вглядывался в него с удивлением. Ева — как будто впервые видела, как он дышит. А Нинель все еще не двигалась.
Ева шагнула вперед. В ее взгляде — страх, который накапливается с детства. Когда ты знаешь, что кричать — бесполезно, но все равно кричишь.
— Я... я не верю. Ни в это, ни в него, ни в вас, — ее голос сорвался. Как струна, которую тянут слишком долго.
Клаус опустил голову.
— Последний шанс. Преданность — не просьба. Это плата.
Ева закусила губу до крови.
— Я не хочу умирать, — прошептала она. — Но и жить в этом — тоже смерть.
Калеб шагнул к Еве. Шепоты. Церковь будто ожила. Из теней — шагнули люди. Не фигуры, не лица. Как будто сама темнота пришла за ней. Все происходило слишком быстро. Ева метнулась назад в панике. Пульс в висках. Все тело — как в лед.
— Пожалуйста... Не надо...
Сектанты шли молча. Как будто несли не ее, а приговор.
— ОСТАНОВИТЕСЬ! — выкрикнула она, но звук утонул в стенах. Они накрыли ее. И в этот момент — даже крик исчез.
Донно, Калеб и Нинель стояли, будто под прицелом. Как в церкви, где вместо Бога — только бездна. И никто больше не говорил. Потому что каждый из них знал — следующая жертва может быть не хуже. Только тише.
Или вообще без слов.
Клаус уже было повернулся, чтобы покинуть зал, его фигура, как вытянутая тень, скользила по холодному мрамору. Но вдруг он будто что-то передумал. Вдохнул. Медленно обернулся, не поднимая глаз, и сделал приглашающий жест рукой — короткий, сдержанный, почти машинальный. Как будто сам не знал, зачем это делает.
Калеб застыл. Его грудь тяжело вздымалась. Этот жест — не просто приглашение. Это крик сквозь годы молчания, сквозь тьму лабораторий, уколы памяти, выжженные детством.
— Он... — выдохнул Донно, увидев, как Калеб делает шаг вперед. — Ты же... что ты...
Калеб не ответил. Он прошел мимо него, как будто сквозь дым, не оглядываясь, не колеблясь. Его глаза — две вспышки, направленные на единственную цель.
Нинель, стоявшая чуть поодаль, знала. Она одна знала. Девушка опустила взгляд, сжав пальцы до белых костяшек. Это был не просто момент — это был суд над прошлым, и Калеб сам шел туда, зная, что может не вернуться прежним.
Они вышли из зала почти одновременно. Клаус не обернулся, шагал уверенно, будто ожидал, что сын пойдет за ним. Они оказались в узком коридоре за алтарем. Каменные стены давили, как тюремные. Клаус остановился, не поворачиваясь.
— Я думал, ты мертв, — выдавил Калеб. — Я вырыл землю, облазил архивы, пролез в каждый угол этой страны ради тебя. А ты все это время... Ты был здесь?
— Я был там, где меня требовало мое дело, — Клаус заговорил тихо, но в его голосе все еще звенел металл. — Это было необходимо.
Калеб дернулся.
— Необходимо?! Ты ставил опыты на мне! Ты называл меня сыном, но все, что я помню — холод и шприцы! Ты создал этот чертов Inmortalitas, но по дороге уничтожил все человеческое в себе.
— А ты думаешь, я не оплачу цену? — Клаус наконец обернулся. Его глаза были пустыми, но в глубине что-то дрогнуло. — Думаешь, мне легко было оставить тебя и твою мать? Слушать, как ты ищешь?
На секунду между ними повисла тишина. Только капли воды из старых труб напоминали, что время идет.
Калеб отвел взгляд.
— Почему именно сейчас? Почему ты показался мне здесь, на этом шаге?
— Потому что только на шестом ты был готов увидеть, кто я на самом деле.
— А кто ты? — Калеб подошел ближе. — Создатель? Пророк? Палач?
Клаус не ответил. Он просто смотрел. И Калеб понял — он и сам не знает. Или боится признать.
— Ты даже сейчас молчишь. Год. Целый год я... я превратился в чертового следователя, чтобы хоть что-то найти! Почему ты позволил мне искать тебя как безумному?
— Потому что ты был слаб, — произнес Клаус, и каждое слово ударило, как плеть. — Я не хотел, чтобы ты нашел меня. Хотел, чтобы ты стал тем, кто выдержит. Сейчас ты здесь — значит, ты почти готов.
— Готов для чего? — Калеб сделал шаг ближе, сжал кулаки. — Для твоих новых опытов? Для «Парадайз», в котором людей ломают, пока не останется ничего, кроме послушания?
Клаус посмотрел на него взглядом которым когда-то смотрел на его мать через стекло лаборатории.
— Для того, чтобы наконец-то стать больше, чем ты был. Ты — результат. Не просто мой сын.
Калеб замер. Он услышал это как диагноз. Как приговор.
Он больше не чувствовал ярости — только ледяную пустоту, в которой вспыхивала одна мысль: "Я все еще не нужен ему как человек."
Он не сказал больше ни слова. Развернулся. Шел по коридору, и шаги отдавались эхом — глухо, как капли крови по мрамору. Он не обернулся.
Уолш вышел из здания один. И впервые за весь этот ад испытаний почувствовал настоящую усталость. Не физическую. Не моральную. А ту, от которой хочется просто кричать во всю глотку.
*****
Прачечная. Реабилитационный центр "Элмгроув"
Периферия Лондона, 16 сентября 2019
05:12 утра.
Между сложенными простынями и свежими полотенцами — тонкий конверт. Внутри: флешка, ключ-карта и аккуратно сложенный клочок с номером.
Дэмиан записывает рядом код — тем же шифром, который когда-то использовал с Файнштейном в лаборатории. Тогда — чтобы обезопасить данные о вирусах. Теперь — чтобы скрыть пути теневых сделок. Ирония не ускользает от него.
За завтраком он подходит к Мел — тридцать два, бывшая юристка. Теперь — зависимая с поврежденным позвоночником после наезда. Но мозг у нее остался острым.
— Есть лазейка, — говорит она, отводя взгляд от каши. — "Свободный выход на волонтерство". Но только для тех, у кого «уровень доверия 3». Обычно на это уходят месяцы. Я могу ускорить. Два дня.
Он лишь кивает. Она — не пешка. Она потенциальный ферзь.
Групповая.
Он не играет потерянного. Заходит первым, курит у окна, не обращая внимания на табличку с запретом. Никто не осмеливается сделать замечание. В комнате — плотная, вязкая тишина.
Психолог пытается начать встречу, но никто не реагирует. Все смотрят на Дэмиана. Он поворачивается медленно, с легкой усмешкой: — Вам не кажется, что это все — цирк?
Пауза. Он глядит прямо в глаза новичку — тому, с которым еще не говорил.
— Мы либо лечимся по-настоящему. Либо притворяемся, что не умрем.
После этого он молчит. Но теперь именно тишина становится его речью.
Он запомнит — тот новый пациент с фиолетовым синяком под глазом, в прошлом — водитель для небольшой банды, теперь — просто затравленный взгляд. У него есть брат, якобы торгующий автозапчастями. На деле — поставки.
Позже, в спортзале, Боулс наблюдает, как Дэмиан методично бьет по груше. Не с яростью, не с напряжением — с точностью. Словно считает не удары, а последствия.
— Ты кем был до центра? — спрашивает Боулс, подперев стену плечом.
— Наблюдателем, — отвечает тот, не прекращая движение.
— Знаешь, парень, ты как вирус, — хмыкает Боулс. — Без боли. Без звука. А потом уже внутри.
— Я просто использую время.
Через час он во второй раз заходит в кабинет психолога.
— Если бы я вел группу, было бы больше пользы, — спокойно говорит Морган.
— Ты думаешь, можешь заменить меня? — усмехается тот.
— Нет. Думаю, ты скоро уйдешь сам.
И в этот момент психолог перестает смеяться. Через неделю он действительно подаст заявление.
Выходя, Дэмиан подходит к парню с синяком:
— Можешь достать мне адрес склада? Только адрес.
— А зачем?
— Хочу кое-что проверить.
Через два дня у него был адрес. Через три — на складе вспыхнул пожар. Сгорел грузовик. Брат исчез.
Вечером Дэмиан и Боулс доходят до палаты первого. На койке — конверт. Настоящие фунты. Не много, но достаточно, чтобы ощутить вес. Боулс так и замер в дверях, молчит.
— Да кто ты, черт возьми?
— Я — то, что происходит, когда волка сажают в клетку и забывают, что он умеет открывать замки, — Дэмиан делает паузу. — Мне нужен список всех, кого перевели из «Элмгроув» в частные клиники за последние два месяца. Без дат. Только имена.
— А взамен?
— Достань к вечеру. Или увидишь, как проходит ночь.
Он не блефует. Просто делает пару звонков от чужих имен. Сначала пациентам. Потом связному. Через него — парню по прозвищу Пух.
Утро.
Боулс теперь ходит тише. Его голос — осторожнее. Он по-прежнему сидит в центре столовой, но уже не касается других за плечо.
Дэмиан не стал его "брать под себя". Он просто показал, как устроена тень.
Один разговор с медсестрой — и Боулс не спал. Без снотворного. Без сигарет. Без хлеба.
Не угрозы. Не насилие. Только знание: дерни за нужную нитку — и мир вокруг человека рассыпается.
*****
Парадайз. То же утро.
Ульрих сидит перед пустым листом бумаги. На нем должен был быть отчет о прогрессе племянника. Но нет ни звонков. Ни жалоб. Ни просьб.
— Он слишком тих, — произносит Ульрих. — Слишком, чтобы не тревожиться.
Тимур молча кивает.
— Он всегда знал, что правила работают только на первых трех уровнях. А потом... их пишут заново.
Ульрих поднимает взгляд:
— Значит, ты знал?
— Нет, — усмехается Шаклейн. — Но ты его создал. А любое создание рано или поздно стремится превзойти своего творца.