Broken silence||paradeevich

Знаете это чувство, которое не поддаётся словам? Взрыв ярости, что наполняет глаза; разочарование, отпечатывающееся на лице; страх, внезапно вырвавшийся из темницы — и где-то в глубине тихое, почти виноватое облегчение: «Возможно, так и должно было случиться». Сверху всё это похоже на сумасшествие — кто-то со стороны скажет: «Да у неё нервы не в порядке». Но внутри — совсем другое.

Влада вышла из отеля, и город вокруг будто сузился до одного единственного пути — убежать. Её взгляд бегал, как будто искал щель в этом мире. Бывает легче исчезнуть, раствориться, чем принять то, что начинает рушиться. Ведь сейчас он знает то, о чём никогда не должны были узнать. Саша вытащил на свет её прошлое, то самое, что она стерегла годами и держала под замком.

В груди всё взревело: часть её кричала — вернись, объясни, узнай откуда у него эта информация. Другая рычала иначе: ликвидируй угрозу, прикрой следы, не дай ему стать тем, кто снова тебя разрушит. Мысль «убрать» — пугающая, холодная — крутилась в голове словно заноза: хватит одного движения, и многое изменится.

Она ехала в такси в сторону аэропорта, а в голове шумело: он — как Андрей, он — угроза её покою. И сразу же — отвращение к самой себе за то, что в этой мысли проскользнуло то, что вообще не суждено ей знать. Она понимала, что не сможет причинить ему боль, как тогда Андрею. Потому что она — трус. Трус, который прячет страх за маской холодности и злости. Трус, который называет себя машиной для убийств, а потом, после каждой «работы», считает себя пустотой, мразью и ничтожеством.

Она — тьма, которая боится света. Страх добра, страх доверия пожирал её изнутри; мысли сжигали, глаза влажнели, и мир ломался на куски. Нельзя было просто остановиться: нужно было исчезнуть, закрыться, спрятаться от тех, кто якобы, должен был спасать. Спастись от спасителя — вот что вдруг казалось единственно возможным.

На входе в аэропорт её уже ждали Лёша и Лана. Едва Влада расплатилась с таксистом и шагнула под свет ламп у входа, лавина вопросов обрушилась на неё с такой скоростью, что она едва не задохнулась.

— Почему так долго? — выпалила Лана, хватая Владу за локоть. — Мы тут уже час торчим!

— До вас обоих не дозвониться! — добавил Лёша, прищурившись. — А где Саша вообще?

Влада остановилась, дернув рукой так резко, что Лана отпустила её. Глаза девушки сверкнули, как раскалённое стекло, и вдруг вся злость, которую она давила в себе, прорвалась наружу.

— Хватит! — голос сорвался на крик, в холле сразу несколько человек обернулись. — Вы оба хоть раз в жизни думали не только о себе? Я что, обязана вам чем-то? Обязана держать отчёт за каждую чёртову минуту своей жизни?! Если я сейчас захочу, вы оба будете лежать тут в собственной крови!

Лана опешила, губы приоткрылись, но слов не нашлось. Лёша только нахмурился, пытаясь что-то возразить, но Влада уже шагнула ближе, будто сама готова наброситься:

— Саша, Саша... да он сам по себе, вы думаете, я его сторож? Я и так... — она резко замолчала, сжав кулаки так, что костяшки побелели, а дыхание стало прерывистым. — Просто отстаньте, ладно?

Её голос дрогнул на последнем слове, но злость не позволила сдаться — она резко отвернулась и пошла вперёд, таща за собой чемодан.

Лана растерянно взглянула на Лёшу. Тот тихо выругался и затянулся электроннкой, оба поспешили за Владой. Очередь как на зло была длинная, но успеть сесть на самолет они должны. Лана догнала Владу, встала сбоку, заглядывая в её лицо, где всё ещё кипела ярость. Голос у девушки дрогнул, но в нём звучала и надежда, и упрёк:

— Вы... поругались?

Влада резко повернулась, глаза сверкнули так, что Лана на миг отшатнулась.

— Да какая тебе вообще разница?! — вспыхнула она. — Думаешь, это твое дело? Думаешь, ты хоть что-то понимаешь? — слова вылетали, как пули, и каждый ударял в Лану больнее, чем она ожидала. — Ты всегда суёшь свой нос куда не надо! Ты хоть раз в жизни держала в руках оружие? Видела, как умирает человек? Нет? Тогда заткнись и не лезь туда, где снесёт тебе башку!

Лана побледнела, слова застряли у неё в горле.

Тут подошёл Лёша, нахмуренный, с телефоном в руке. Он обвёл обеих тяжёлым взглядом и буркнул:

— Всё, хватит цирка. Сейчас позвоню Саше, узнаю, что у вас там за хуйня произошла, а потом решим.

Он уже набирал номер, но не успел приложить телефон к уху — Влада метнулась к нему, вырвала аппарат так резко, что экран едва не треснул.

— Не смей! — её голос сорвался на крик, в глазах метался огонь, готовый сжечь всех вокруг. — Никто, слышишь, никто не будет звонить ему!

Лёша вытаращил глаза, пытаясь что-то сказать, но Влада уже дрожала от злости, пальцы сжали телефон так, что тот жалобно заскрипел в её ладони.

— Вы оба... — она сглотнула, пытаясь найти слова, но вместо этого из неё вырвался почти звериный шипящий шепот: — Просто держитесь от меня подальше, если хотите остаться живыми.

Она отдала Лёше телефон и рванула вперёд к очереди, будто спасаясь от самой себя.

Саша резко затормозил и припарковал машину прямо у заброшенного склада, который служил логовом банды. Он знал — еще никто здесь не догадывается, что их босс уже никогда не отдаст приказа. Борис Воронов. Имя, что вызывало лишь презрение. Когда-то простой проныра, а теперь — обезумевший лидер, уверенный, что власть над кучкой мелких голодранцев сделала его королем.

Их банда жила в основном с наркотиков. Воронов толкал свой товар по завышенным ценам, а когда клиенты понимали, что купили дешевый палёный мусор и приходили требовать назад деньги — он растворялся. Прятался, отсиживался, подставлял других, но всегда выходил сухим из воды. Темный Союз никогда не пересекался с этой шпаной: Воронов прекрасно понимал, что стоит ему сунуться на чужую территорию — получит пулю в лоб. Так и вышло. Только пулю он схлопотал совсем по другой причине.

Саша сам не понимал, что сейчас движет им. Безрассудность? Ярость? Или то странное, жгучее чувство, которое поднималось в груди, когда прозвучало имя Эвелины. Услышать её упоминание из уст этого безумца — было равносильно тому, как если бы кто-то плюнул ему прямо в лицо. И теперь он, рискуя нарваться на пули, сам шел в пасть зверю.

Холодная злость сжала виски. Осталось только одно: никто не имеет права говорить о ней. Никто.

Недосказанность — единственное, что могло выбить Александра Парадеева из равновесия. Она сводила его с ума, рвала нервные окончания в клочья. А Эвелина состояла из недосказанности целиком. Каждое её молчание било прямо в сердце, каждое уклончивое слово превращалось в яд. Враньё резало слух, а вместе с ним — и самообладание, превращая кровь в огонь.

Восемь лет назад. Три дня оставалось до его восемнадцатилетия.

Ночь. Испанская вилла на берегу моря вдруг взорвалась светом пламени. Огонь вспыхнул так ярко, что море окрасилось в красное, а стены треснули от жара. Звуки выстрелов разорвали тишину, пули вгрызались в стекла, и каждое из них разлеталось с хрустом, будто крикнув в агонии.

— Саша! Сашенька, проснись! — отчаянно трясла его за плечи женщина с зелёными глазами, в которых отражался огонь. Её голос дрожал, будто молитва.

Парень рывком сел, захлебнувшись кашлем. Густой дым резанул по горлу, обжигая лёгкие. Он инстинктивно закрыл нос рукой, пытаясь хоть немного защититься.

— Что происходит?! — сорвалось с его губ, взгляд метался, полный ужаса.

— Быстрее, пошли! — крикнула мать, резко схватив сына за руку и потянув в коридор, где стены уже трещали от жара, а каждый звук приближал смерть.

Коридор встретил их жаром и хаосом. Пламя лизало стены, словно живое чудовище, разрастаясь с каждой секундой. Саша споткнулся, ударился плечом о дверной косяк, но мать тянула его вперёд с такой силой, будто сама готова была сгореть, лишь бы вывести его.

Грохот. Где-то совсем близко рухнула часть перекрытия, осыпав их искрами. Всполох света выхватил из тьмы силуэты вооружённых людей на улице — тени мелькали, как хищники, и звуки выстрелов приближались.

Сердце Саши колотилось так, что гул перекрывал всё остальное. Впервые он понял, как пахнет смерть — смесью пороха, дыма и палёного дерева.

— Мама! — его голос сорвался на визг, когда пуля пробила окно прямо у них над головой, осыпав осколками.

— Не смотри! — резко крикнула она, прижимая его голову к себе и буквально волоча за собой. — Только беги, слышишь?! Беги и не останавливайся!

Он хотел спросить, кто это и зачем, но слова застряли в горле, потому что в тот же миг он увидел: внизу, у входа в виллу, один из телохранителей рухнул, пронзительно вскрикнув, и тёмное пятно расползлось по белой рубашке.

Это было первое убийство, которое он видел своими глазами.

Они почти добежали до бокового выхода. В груди Саши уже вспыхнула надежда: вот ещё шаг, ещё немного — и они уйдут в темноту сада, подальше от этого ада.

Но вдруг короткий сухой выстрел разрезал ночь. Саша успел заметить блеск ствола на соседней крыше и понял: целятся в него. Время будто остановилось.

— Саша! — выкрикнула мать и в тот же миг толкнула его в сторону.

Удар. Он упал на каменные ступени, сбив дыхание. И только повернув голову, увидел: она стоит ещё на ногах, но её тело дёрнулось от удара пули. Кровь сразу выступила на белой ночной рубашке, ярким алым пятном растекаясь по ткани.

— Нет... нет, мама! — сорвался Саша, бросаясь к ней.

Её колени подломились, и она рухнула рядом, успев прижать ладонь к его лицу. В глазах — боль, но больше всего там была мольба: чтобы он продолжал бежать.

— Живи... слышишь?.. Ты должен... — голос её дрогнул, оборвался, но губы всё ещё пытались выдавить слова.

Саша тряс её за плечи, не понимая, что время уходит, что каждая секунда дороже воздуха. А вокруг всё ближе становился топот, крики, ещё выстрелы.

Этот миг врезался в него на всю жизнь: звук пули, её глаза, отражающие пламя и красное пятно, что расплылось прямо у него на глазах.

Саша всё ещё держал мать за руку, когда сверху с грохотом обрушилась крыша. Взметнулись искры, и одна из горящих балок сорвалась прямо над ними.

— Берегись! — рванул его в сторону телохранитель, но слишком поздно.

Бревно, охваченное пламенем, ударило о пол, едва не раздавив обоих. Сашу успели оттолкнуть, но край балки задел его руку, прожигая кожу до самой кости.

Боль была такой острой, что мир ослеп белым светом. Саша закричал, сжав зубы так, что скулы заболели, и едва удержался от обморока. Запах палёного мяса смешался с дымом, заставляя вырваться новой волне кашля.

— Саша! Вставай! — кто-то рванул его за воротник, таща прочь, пока он, прижимая обожжённую руку к груди, пытался вырваться обратно к матери.

Но пламя уже отрезало дорогу назад. Её силуэт в огне исчезал на глазах, и последнее лишь что он смог увидеть как ее светлые, мягкие волосы вспыхнули от огня.

Восемь лет назад недосказанность и ложь забрали у Александра Парадеева самое дорогое — его мать.
Семнадцать лет он прожил в чужой стране, в чужом доме, где всё казалось ненастоящим. Единственным светом среди этой чуждости оставалась женщина с зелёными глазами и светлыми волосами — его мама.

Саша не знал, что его настоящая родина всего в двенадцати часах отсюда. Он не знал, кем был его отец и зачем вокруг их виллы всегда стояла охрана. Даже фамилию ему изменили — Иманов, будто вырезав прошлое из его жизни.

Мама говорила, что отец много работает и потому живёт вдали. «Так лучше для всех», — повторяла она. И Саша верил. В его детских фантазиях отец был героем, спасающим жизни. Настоящим защитником, который скрывает фамилию не для того, чтобы прятаться, а чтобы люди не засыпали его благодарностями.

Однажды, когда Саше было около семи, к ним приехал незнакомец. Мужчина вёл себя так, будто знал их всю жизнь. Он играл с мальчиком, смеялся, подарил коробку машинок и, глядя прямо ему в глаза, сказал:

— Когда-нибудь на трассе тебе не будет равных.

И оказался прав. Теперь, выходя на гонку, Саша слышал, как публика шепчет его имя — ставки всегда ставили на него. Все знали: его победить невозможно.

Но после того визита, когда Саше исполнилось двенадцать, мужчина больше никогда не появился. Имени его он так и не узнал. Для себя Саша называл его «другом отца» — и хранил в памяти как странную, но тёплую тень из детства.

Владислав и его жена отчаянно пытались переписать судьбу сына, словно черновик, в котором можно вычеркнуть каждую строчку боли и вписать новую — чистую, светлую. Они мечтали, чтобы Саша никогда не узнал, что такое тьма в сердце, чтобы его пальцы касались карандаша или чертежа, но не холодного металла оружия.

Ему прочили жизнь бизнесмена или архитектора, человека, строящего и создающего, а не разрушающего. Для этого ему дали лучшее образование — Саша знал три языка, его мир был открыт к бесчисленным возможностям. Всё указывало на то, что будущее у него будет иным, лёгким, почти безоблачным.

Но судьбу не вычеркнешь и не перепишешь. Она всегда настигнет — и в тот момент, когда никто не ждёт, напоминает: от тьмы не убежишь, если она вплетена в твою кровь.

Саша был тогда ещё мальчишкой — лет тринадцати. Любопытство всегда кипело в его крови сильнее любых запретов. Охранники, что сутками стояли возле ворот, казались ему неприступными великанами, а блеск оружия на их поясе — чем-то запретным, манящим, почти волшебным.

В тот день всё совпало. Один из охранников, зазевавшись, оставил кобуру расстёгнутой. Саша, притворяясь беззаботным ребёнком, проходящим мимо, будто бы за мячом, ловко стянул пистолет. Сердце тут же заколотилось так, что он подумал — его выдаст не оружие в руках, а громкий стук в груди.

Он затаился в углу гостиной, пальцы дрожали от тяжести пистолета. Металл был холодный, чужой, но такой живой. Он наивно представил себя героем, спасителем, как в тех фильмах, что иногда удавалось украдкой подсмотреть.

Неожиданно для самого себя он нажал на курок.
Выстрел оглушил комнату. Пуля снесла дорогую фарфоровую вазу, та взорвалась осколками по всему полу.

Саша отшатнулся, зажал уши руками, а по лицу растянулась смесь ужаса и восторга. Впервые он понял, что оружие — не просто игрушка и не блеск металла на поясе охранника. Это сила. Опасная, живая, та, что может разрушить всё одним нажатием.

После того выстрела что-то щёлкнуло в голове Саши. Он сидел, обхватив колени руками, глядя на осколки вазы и на холодный металл пистолета. Страх постепенно сменялся... странным возбуждением. Сердце всё ещё колотилось, но уже не только от испуга.

Он поднял пистолет, ощупал его пальцами, почувствовал тяжесть, холодный металл, линию курка. В голове мелькали образы: точность, сила, контроль. Каждый раз, когда кто-то держал оружие, он видел не угрозу — а возможность. Возможность быть на шаг впереди, возможность управлять ситуацией, даже если мир вокруг рушился.

Саша не мог понять тогда, что это чувство — почти зависимость. Оно прочно вцепилось в него, как тёмная тень. С одной стороны — азарт, адреналин, чувство власти; с другой — ужас от разрушения, которое он только что создал. И он понял, что никогда не отпустит это чувство. Оно будет частью него.

Даже спустя годы, когда он уже стал тем, кем стал, это первое чувство опасного притяжения к оружию вспыхивало внутри, едва он касался ствола. Саша тогда впервые понял: опасность может быть завораживающей, а контроль над ней — смертельно манящей.

Звонок телефона выдернул Сашу из размышлений. На экране — «Леша». Он лениво взял трубку прямо с кресла и тут же отключил. До вылета оставалось четыре часа — достаточно, чтобы всё успеть. Проведя рукой по спутанным волосам, он откинул нахлынувшую адскую ностальгию, словно сдувая пыль с воспоминаний.

Взяв из бордачка свой любимый Глок 17, он направился к складу. Помещение встретило его мрачной прохладой, почти вопреки ясной погоде за окном. По расчету охранников на входе должно было быть не более трёх, а вот что ждало внутри — предстояло выяснить самому. Саша хмыкнул, ощущая, как привычный азарт начинает разгораться внутри.

Он замер у входной двери, пряча тело за углом. За ней — тишина, настораживающая до костей. Саша прижал ладонь к рукояти Глока, проверяя готовность оружия. Сердце билось ровно, но воздух вокруг дрожал от напряжения.

— Тут даже охраны нет... — пробормотал он себе под нос.

Медленно продвигаясь по коридору склада, он прислушивался к каждому шороху. Узкие окна пропускали дневной свет полосами, расчерчивая пыльные лучи на бетонный пол. Пыль висела в воздухе, словно густой туман, а каждый шаг отдавался глухим эхом.

— Эта шайка ещё существует? — тихо спросил он сам себя, делая осторожный шаг вперед.

Внутри было почти пусто. Тени вдоль стен казались живыми, скрип половиц звучал слишком громко. Саша шел дальше, выверяя каждое движение, словно сам воздух подсказывал ему, что опасность совсем рядом.

— Прям шайка? — голос прозвучал из-за угла, насмешливо и провокационно. — Парадеев, ты такой... самолюбивый.

Саша мгновенно навел Глок на источник звука. Из-за угла вышел знакомый мужчина — тот самый, что стоял рядом с Эвелиной на том злополучном банкете. В руках он сжал серую папку с жирным номером «Двадцать один».

— Выстрелишь — эта кучка бумажек, которая тебе сейчас так нужна, сгорит, — произнес он, поднеся зажигалку к папке, и пламя играло на его лице, отражаясь в глазах.

Саша медленно сделал шаг вперед, сжимая оружие, каждое движение было рассчитано. Его взгляд оцепенел на папке, но мысли летели со скоростью пули: как отобрать ее и не дать сгореть, как сохранить контроль и одновременно понять, кто стоит перед ним.

— Чего тебе нужно? — хрипло спросил Саша.

— Видел вас с Владой... а точнее с Эвелиной. Ты ведь не знаешь, кто она на самом деле, но упустим. Сто тысяч зеленых — и папка твоя.

— И почему я должен тебе верить?

— Ну, тогда передашь моей малышке, привет от Андрея. Кстати, она сама сделала это на вашем последнем задании с банкетом, — сказал он, проведя пальцем по шраму на шее, который оставила Эвелина.

Саша медленно сжал пальцы на спуске, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь. Он сделал шаг вперед, голос ледяной:

— Никогда не угрожай ей. Ни разу.

— Ой, а ты что, влюбился в неё что ли? — послышался насмешливый смех. — Парадеев, ты меня удивил. Ладно, раз ты в такой сложной ситуации, держи бесплатно.

Он небрежно бросил папку на пол, и та глухо стукнулась об бетон.

— В Владу влюбиться — это себя не уважать, — продолжал он, усмехаясь. — Фигурка у неё зачетная, а характер... ну, когда мы были вместе, скажем так, терпимо. А сейчас она, вроде, ледяная принцесса? Интересно, растаяло ли её сердце хоть на чуточку с тобой?

Саша сжал пистолет в руках, не сводя глаз с мужчины. Его пальцы побелели от напряжения, а внутренний голос шептал: «Не дай себе сорваться».

— Не твое дело, — холодно сказал он, отпуская руку с пистолетом чуть расслабленно, но готовый в любой момент вернуть жесткость.

Андрей усмехнулся, отступая на шаг назад, словно играя с огнем:

— Ладно, держи свой пакетик секретов. Но помни — кто играет с этой малышкой, тот платит. Всегда.

Саша молча поднял папку, ощутив тяжесть бумаги и всей информации, которая в ней была. Сердце колотилось, но в голове мелькала лишь одна мысль: он добился своего.

TG: anchekzy