Меландия

На голове снеговика размазалась кровь, грудь очень ломит, а губы дерет. Рядом орут, только никак не сложить в слова, а темный двор дергается и скрипит. В небе гремит, и голова снеговика трясется, чужая красная рука шарит рядом с ногой, и слева хлопает и шипит, а через секунду голова со свистом сдувается, и видно такси на улице справа и смятый нос полицейской машины слева. Хрипло вдохнув, Мелани поднимает автомат, и виски чуть не трескаются от долбящей очереди. За спиной вроде открывается дверь и что-то толкается, меня хватают за волосы, но тут же в глазах белеет от вспышек, а уши уже ничего не слышат. Дверь с моей стороны дергают, колеса визжат, и полицейская машина отдаляется, а потом размывается в серую полосу, и по макушке сильно бьет. Позади вроде кричат, а перед глазами мигает желтый фонарь, отражаясь в слякотной луже, и голова снеговика болтается клочками, а потом фонарь превращается в поворотник зеленого автомобиля каршеринга, и по бокам двора вырастают сталинские высотки, а сам двор вытягивается в широкую, в шесть полос, дорогу. Осторожно поворачиваю тяжелое больное лицо туда, откуда громко стучат зубы.

— Мелани, простите меня, пожалуйста.

Она вцепилась пальцами в висок, пытаясь удержать голову. Щека у нее измазана кровью, и блестящие волосы липнут к подбородку.

— Я этого не хотела, честно.

— Куда ехать? — глухо спрашивает Мелани, и мы под сигналы машин рывками перестраиваемся в левый ряд. Одна фара светит на асфальт, а другой нет, потому что кусок капота слева будто отрубили. В дороге вдруг узнается Ленинградка. Ездила здесь к Саше, пока он не продал квартиру.

— Ульяна, блядь, куда ехать? — рычит Мелани, и я поворачиваюсь назад, чтобы увидеть свой айфон под измазанным кровью сиденьем.

— Мелани, ее нет.

Позади виднеются мигалки, а айфон жужжит. Тянусь к нему, и шея сейчас будто треснет.

— А где она? — испуганно выдыхает Мелани. Приклад автомата торчит между ее колен. — Где Ульяна?

— Не знаю.

Звонит Саша, и я тяну ползунок по экрану, чтобы ответить, только он не тянется, потому что пальцы в крови. Вытираю руку о юбку и снова тяну.

— Юль, привет!

Обгоняем такси, и мужик за рулем удивленно оглядывает нашу машину.

— Сейчас все расскажу тебе. Извини, что не...

— Саш, ты что наделал-то?

Впереди плавно поднимается мост, за которым вытянется бирюзовое здание Белорусского вокзала.

— В смысле, Юль? — усмехается Саша. — Работу свою. Там всех возьмут сейчас.

— Саш... — и горло вдруг перехватывает, а губы дрожат и сжимаются, потому что вот-вот заплачу, — меня чуть не убили, блин.

— Не понял.

Мы взлетаем на мост, и что-то внизу все звенит об асфальт. Зажмурившись на секунду, Мелани ищет глазами зеркала, только на месте боковых торчат провода, а рамка того, что должно висеть над стеклом, дребезжит между сидений.

— Ты где сейчас?

— А куда ехать? — шепчет Мелани.

— Ты с Мелани была, что ли? — спрашивает Саша.

— Я и сейчас с ней.

Она растерянно оглядывает блестящие здания бизнес-центра слева и длинную стену вокзала справа.

— Куда?

Мигалки уже громко воют, и она давит на газ, а красный на большом перекрестке меняется на зеленый.

— Так, уходи сейчас же, — быстро говорит Саша, а по встречке проносятся полицейские машины. — Там опасно. Выбирайся и сразу звони в полицию. Хорошо?

Слева золотой купол храма отражается в изогнутой стеклянной стене, а вперед убегает Тверская-Ямская.

— Саш, я потом позвоню, — отключаю звонок и слышу над головой вертолет. — Поедем ко мне. Тут прямо.

— Правда? — испуганно шепчет Мелани, и я киваю, а светофор, мигнув, щелкает на красный, но мы с дребезжанием разгоняемся, и со всех сторон сигналят, даже блестящий синий трамвай, совсем рядом ярко мигают фарами, и мы уже летим по Тверской-Ямской. Позади жестко хлопает металл, и мигалки вязнут в большой аварии. Трогаю опухшую щеку, челюсть очень болит, а стекла впереди, оказывается, нет, и от ветра уже давно слезятся глаза.

— А что теперь делать? — шмыгает носом Мелани. — Без Ульяны ничего не получится.

— Не знаю.

И глаза скачут по вывескам магазинов, банков и отелей, по стене бизнес-центра, где снимала офис с Настей, и витрине «Кофемании», куда ходили с ней обедать, цепляются за памятник Маяковскому, а потом за краешек фиолетовой скалы, которая быстро мелькает между домов. Темное небо над фонарями гремит от вертолета, и вдруг в нем сверкают золотые крылья, освещая рваные облака. Кажется, существо может обнять всю Тверскую от начала и до конца, если захочет, и видно целое поле цветов на широком крыле, а совсем близко слева мелькают фары и визжат сигналы.

— Мелани, осторожно! — дергаю руль, и мы рывком возвращаемся на полосу, а Мелани опускает глаза от неба к памятнику Пушкину. — Теперь направо.

За перекрестком сверкает целая гирлянда мигалок, но мы с визгом поворачиваем через два ряда, справа резко тормозит машина, в бок громко бьет и истошно сигналит, на переходе во все стороны разбегаются люди, и сразу слева мелькают подсвеченные деревья бульвара.

— А я утром поверила, что все будет хорошо, — выдыхает Мелани, глядя на старые бежевые и желтые дома, бегущие вдоль тротуара. Дверь с моей стороны гремит о бок припаркованного такси, а она не замечает, задержав взгляд на блондинке с синей коляской.

— Я тоже.

Пролетаем шумный перекресток, и вслед сигналят, а справа светит витрина кондитерской.

— Приехали, — показываю на свободное парковочное место. — Стойте.

Но мы вылетаем на тротуар, и потолок бьет по макушке, а витрина грохочет стеклом и штукатуркой, что отваливается от стены. Меня бросает подбородком на приборную панель, а Мелани врезается грудью в руль, на котором болтаются клочья подушки безопасности. На дымящийся капот сыпятся эклеры вперемешку со стеклом, а совсем рядом вскрикивает девушка.

— Ебанулись, что ли?! — к Мелани наклоняется пожилой мужик с сигаретой в зубах. — Где права купила, овца?!

Она, шмыгнув носом, растерянно моргает.

— А куда теперь?

Я толкаю дверь, она поддается со скрипом.

— Охуеть вообще, — поднимает телефон полный парень на самокате, а женщина с красной помадой дергает за поводок таксу, заливающуюся лаем. Рядом останавливаются еще люди, и одни смотрят на меня и Мелани, а другие подняли лица к небу, в котором рокочет вертолет.

— Она в кровище вся!

Встаю, и парень расплывается, а колени сейчас подогнутся.

— Женщина, вы в порядке? — тянет руки коренастый мужик в очках, а я как-то обхожу «Форд», от которого остались, кажется, только дырки и вмятины, и дергаю дверь Мелани.

— Это же эта! — кричит парень на самокате. — Террористка!

Из разбитой витрины испуганно выглядывает миниатюрная блондинка.

— Ментам звоните!

— Мелани, пойдемте, — я тяну ее за руку, а люди отходят назад, и в глаза мигают вспышки. С другой стороны на лице Мелани крови не видно, зато ею густо залит синий плащ. — Выходите, — и она, испуганно оглядев людей, натягивает капюшон на лоб и поднимается.

— У нее автомат! — визжат сзади, и толпа отшатывается, а совсем рядом воют сирены.

— Давайте быстрее, — я тяну ее к низкой ступеньке под дверью.

— Тут которая музей открыла! — раздается пронзительный крик из витрины. — С малолеткой русской которая!

Тут и там скачут вспышки, а по другой стороне бульвара несутся мигалки.

— Юля, быстрее, — шепчет Мелани из-под капюшона, а я код уже дважды неправильно набрала, — или я их убью.

— Сейчас, — я снова набираю, оставляя красные пятна на кнопках.

— Она детей убивала! — кричат сзади, а дверь поддается, и я толкаю Мелани через вестибюль к дверям лифта, которые сразу открываются. Крепко прижав автомат к груди, она стучит зубами.

— Если меня посадят... — она сжимает рот. — Аня ко мне придет?

Лифт ползет вверх, а я в зеркале вижу, что над бровью у меня ссадина красная, под распухшими губами запеклась кровь, а еще она вовсю течет из носа.

— Может, сдаться? — шепчет Мелани, а мокрая красная кнопка гаснет, и двери открываются.

— Мелани, я не знаю, что делать.

Она плетется за мной к черной двери.

— Может, Саре позвоним?

— Она просто врач, — всхлипывает Мелани, а я понимаю, что ключи остались в особняке в сумочке на барной стойке.

— Слушайте, мне квартиру не открыть.

Понуро опустив плечи, Мелани кивает.

— Возьми, пожалуйста, — и протягивает мне автомат. — Мне нельзя его, иначе...

Дверь вдруг распахивается, и Влад дергает ее в прихожую. Споткнувшись о порог, Мелани падает на живот, а Влад хватает меня за волосы.

— Где твой муж, блядь?! — и тащит в квартиру. — Сейчас все расскажешь, сука.

Падаю на плитку и вижу белые носы Сашиных кед, а Влад изо всех сил бьет Мелани ногой в живот.

— Сука сраная! — Мелани вскрикивает, а он пинает еще раз. — Наебать меня хотела?! — подняв ее за волосы, он глухо бьет кулаком в ее лицо. — Хули ты, — и еще раз, — в будке, — и еще, — не сдохла?! — кулак Влада врезается в глаз Мелани, а другая рука отпускает волосы, и она безвольно падает на пол, а Влад, тряхнув пальцами, плюет на ее плечо. — Я же говорил, что он ее вытащит, а на нас хуй положит, — рычит он в сторону, а из кухни в конце коридора выходит лысый мужик с рубцом на губах.

— Петух дырявый, — поправив ремень, за которым торчит большой нож, он шагает к нам. — Всегда говном был.

Влад кивает на меня.

— Этой бляди муж нас сдал.

И лысый, остановившись рядом, улыбается.

— О, Юлька, — и опускается на корточки, — а я-то думал, не пообщаемся уже.

Рукава его черной кофты подняты, и видно загорелые руки, покрытые глубокими шрамами.

— Не трогайте ее, — хрипит Мелани, поднимая разбитое лицо. — Она ни в чем...

— Завали ебало! — Влад пинает Мелани в живот, и ее голова падает. — С тобой отдельно поговорим.

А лысый, ткнув тремя пальцами, что есть на ладони, в язык, тянет руку и трет мою бровь.

— Как же ты неуклюже так, Юлька? — и поднимает мой подбородок. — Такое личико портить нельзя, — прищурив карие глаза, он улыбается Владу: — Ты с ебнутой побазарь, а мы пока с Юлькой поближе познакомимся, — он встает. — Заодно и про хахаля расскажет.

Влад жмет плечами, а лысый хватает меня за волосы.

— Иди сюда, — и тащит по коридору, а коленки дерет о паркет, и в раскрытых дверях гостиной мелькает темное небо над фонарями.

— Отпустите, пожалуйста, — хватаю широкое запястье. — Больно.

Он тащит в сторону, и я успеваю увидеть голые лодыжки Мелани.

— Поебемся для начала, — дверь хлопает, и меня швыряет о сушилку, которая переворачивается, роняя полотенца, — а потом про мужа расскажешь.

Встав надо мной, лысый снимает через голову свитер. Выцветшая татуировка куполов на его жилистой груди растворяется в большом ожоге, а вокруг пупка темнеет десяток глубоких рубцов. Он бросает свитер на гладильную доску рядом с неразобранными коробками.

— Раком встала, — а в спину почему-то уже уперлась стена, а к подбородку прижались крепко сжатые ладошки, к которым прижались расцарапанные коленки. Оглядев меня, лысый ухмыляется: — Рожу тебе раскромсать? — и вынимает из-за пояса нож с зубцами на лезвии. — Или пизду? — из-за подоконника, на котором лежит старый фотоальбом, светит фонарь, и лысина блестит, а за дверью дважды стреляет. — Хана ебнутой, — сплевывает лысый. — Давно пора, — между ладошек заглядываю, а там темно совсем и тихо, если крепко их сжать. — Юлька, — опустившись на корточки, лысый кладет руку с ножом на мои коленки, — такую красоту резать не хочу, — и рукоятка давит между них. — Но если будешь выебываться, я тебе рот от уха до уха сделаю, — рукоятка раздвигает коленки, а между ладошек слоненок с розовыми ушами бежит по золотому холму к домику с комнатой для хобби, и Дракончик с Люсией смотрят на меня и зовут скорее к ним вместе с существом, а то им скучно без Клювача, и пусть не обижать — это не значит любить, но иногда и просто не обижать достаточно, а если ты сильнее в сто раз, вспомни, что когда-то сам такого же слона хотел. Тебя тогда обидеть было проще простого, так, чтобы это на всю-всю жизнь осталось и по ночам к тебе приходило, и ты лучше заболеешь или под машину попадешь теперь, чем в дом вернешься, где вырос, и, может, для Аниных детей Меландия это плохое место, а для других очень даже хорошее, и, может, зря она пустая стоит, может, зря я молчу всю жизнь, может, хоть я обижать не буду?

— Заебала, — блеснув, лезвие холодно прижимается к щеке, а пальцы лезут между ног. — Раздвигай, блядь, — лезвие царапает под глазом, и я отодвигаю лицо, пока не сползаю на пол, а лысый наваливается сверху и юбку задирает. — Дай ротик, Юлька, — сигаретный язык лезет между губ, а рука рвет трусы, — а то без глаза останешься, сука, — впускаю скользкий язык, а о бедро холодно стучит, наверное, пряжка ремня, и рука там штуку вытаскивает красную, а язык вокруг моего чавкает, и чувствую, как шершаво толкает между ног. — Сухая, блядь, сука, — большая ладонь появляется из-под юбки, и язык вылазит изо рта, а я вдыхаю, и лезвие скользит по щеке. Рубец скукоживается, губы плюют на ладонь, и она назад лезет. — Кофту снимай на хуй, — я нащупываю край блузки, подаренной Кирой. — Сиськи покажи, а то отрежу на хуй, — и между ног больно-больно и горячо так, что, наверно, речка в облаках вспотела бы, чтобы потом дождиком стать. — Расслабься ты, Юлька, — пальцами блузку схватила, а язык снова в рот лезет глубоко, только сразу вылезает, потому что дверь щелкнула. — Сука, — лысый удивленно моргает, капая слюной, а нож вдруг бежит от щеки. — Ты че...

Красная рука Мелани упирается в его лоб.

— Ебаться будешь? — улыбается она у его уха без мочки, а другая красная рука втыкает нож в его шею и тащит со звуком, будто марлю рвут. Лысый хрипит, выпучив глаза, и стучит кулаком о мою грудь, а кровь так хлещет, что уже хлюпает под локтями, и вся юбка и блузка в ней. А Мелани вдруг широко открывает рот и впивается в его шею. Что-то громко рвется, и Мелани жадно жует кусок лысого, и кровь течет ей на подбородок. Ее лицо слева превратилось в непонятный фиолетовый сгусток с кривой полоской глаза, а разбитые губы все чавкают. Бросив нож, она сует трясущиеся пальцы в дырку в шее лысого, который уже не двигается, и проводит красную полосу от центра своего лба до кончика носа, а мои локти скользят по крови, пока я ползу в угол.

— Сука! — прижавшись к косяку, Влад с дыркой в животе тяжело поднимает автомат одной рукой, а в прихожей сильно долбят в дверь. По потолку скачут мигалки, и вспышки выхватывают лужу крови, в которую шлепает лбом лысый, а Мелани, сев верхом, с размаху втыкает нож в его спину и с треском тащит поперек ребер, отклоняясь назад. Автомат стреляет, и пуля стучит в кровь рядом с коленом Мелани, а плечо Влада скользит по косяку.

— Тварь ебаная, — он поднимает автомат двумя руками, но тут окно грохочет, и на пол падает что-то непонятное, кубарем катится, а секунду спустя Влад оседает на пол, удивленно глядя на что-то блестящее в своей груди.

— Мелани, — хрипит Ульяна, поднимаясь из осколков, — хватит, — снова долбят в дверь, а Ульяна уже положила тонкие пальцы на плечи Мелани. — Не надо, — узкие джинсы Ульяны разорваны на коленях, рубашка вся-вся красная, а мокрые волосы прилипли ко лбу. А Мелани уже засунула пальцы куда-то в спину лысого, и она скрипит, пока из нее поднимаются с мокрым скрежетом кривые ребра. — Стой! — Ульяна сильно дергает ее за плечи, и Мелани падает на спину, а в дверь долбят так, что трясется пол. Хрипло вдохнув, Мелани поднимается, скользит ладонями по крови и наконец встает, сжав в руке нож.

— Блядина сраная, — глаз в ее трясущейся голове сверлит Ульяну. — Опять меня наебала? — одним прыжком Мелани сбивает Ульяну с ног и садится верхом. — Я вас обеих сожру, бляди, — и Ульяна, губы которой так разбиты, что совсем не похожи на губы, держит ее руку с ножом над своим лицом. Плаща на Мелани нет, а ее светло-голубая блузка стала бурой. Один кроссовок потерялся, и в крови хлюпает босая стопа. — Мясо сраное, — хихикает она, навалившись на нож, что все ближе к глазу Ульяны. — Я Дракончика из Меландии заберу, и он вас так отъебет за то, что меня обидели, что от пизды ни хуя не останется, — и капает кровью на лицо Ульяны, которая скользит кроссовками по красному полу.

— Юля, успокой ее, — в дверь еще раз долбят, а потом слышно, как визжит пила, — или она нас убьет.

— Да как?! — двигаю ногами, и по крови бежит маленькая волна, в которой бликуют мигалки. Рядом с неподвижным лысым пропитываются кровью полотенца, Влад уселся у косяка и замер взглядом на мигающем потолке, а Мелани громко бьет Ульяну по лицу и снова давит ножом.

— Мелани, это детская! — встаю на четвереньки и ползу к подоконнику ладошками по осколкам. — У меня ребенок будет, и я хотела здесь для него комнату сделать.

— Я его из тебя вытащу, блядина, — навалившись на нож, рычит Мелани за слипшимися волосами, а я хватаю с подоконника фотоальбом и ползу к ней. Ульяна, что смотрит на меня, вжав щеку в кровь, все пытается оттолкнуться от пола, только ноги скользят, а руки вцепились в запястье Мелани. Кладу альбом рядом с лицом Ульяны, а кулак Мелани сжимает нож совсем близко.

— Мелани, смотрите, — я открываю альбом. На первой фотографии я в школьной форме и с букетом цветов. Над белым гольфом краснеет разбитая коленка. Опустившись на корточки рядом, папа обнимает меня за плечо. Мама с другой стороны держит мой портфель. У нас с ней одинаковые родинки на щеке.

— Это я первый раз в школу пошла. Упала и коленку разбила, а мама сказала, что стыдно меня в таком виде в школу вести. А папа умер через год, я его не помню почти.

За блестящими волосами громко стучат зубы, а взгляд Ульяны скачет с меня на Мелани, и я переворачиваю страницу. На клетчатую клеенку положил большой локоть Валерий Сергеевич, а я в коротком желтом платье сижу на его колене и восторженно смотрю на кокосовый шарик в его пальцах.

— А это кто? — хрипит Мелани из-под волос.

— Отчим, — спиной я откинулась на его пузо, а в тарелке на столе тает минтай. — Он меня изнасиловал, — и Мелани громко всхлипывает. — Я никому не говорила раньше.

Рука с ножом обессиленно опускается.

— Прости, пожалуйста, — шепчет Мелани, коснувшись запястья Ульяны, а потом осторожно слезает с нее и наклоняется над фотографией. — Как жалко, — всхлипывает она, а Ульяна садится рядом и слушает, как в прихожей все визжит от пилы. Трясущаяся ладонь Мелани убирает волосы с лица. — Очень больно, — она кивает сама себе, и пальцы оставляют красные разводы на моей ноге на фотографии. — Марк меня обнял, и я решила, что он меня к стене привяжет и опять... — она поднимает растерянный взгляд. — А у тебя как получается жить?

— Пытаюсь забыть изо всех сил. — Мелани дрожит, опустив лицо. — Мелани, любовь вам никак не построить, только некоторые о любви и не мечтают. Ульяна сказала, что в Меландии ни у кого не украдут, им и этого будет достаточно.

За разбитым окном воет сирена, а Мелани, моргнув, смотрит на Ульяну, которая хмуро ощупывает плечо.

— А ты правда хочешь доделать Меландию?

— Правда, — кивает Ульяна, подняв глаза.

— Хорошо, — Мелани гладит мои щеки на фотографии, — она твоя.

Ульяна громко всхлипывает, закрыв рот ладонью, а в прихожей оглушительно гремит.

— Мелани, — Ульяна быстро встает на колени, — я не могу ничего сделать, — и кладет ладони на ее плечи. — Пожалуйста, ляг на живот и положи руки за голову, иначе нас убьют.

Испуганно всхлипнув, Мелани кивает, а в коридоре громко топают.

— Чисто! — кричит мужик, а Мелани опускается животом в кровь.

— Ты тоже, — говорит мне Ульяна, и я ложусь лицом рядом с альбомом. Все случится через год после этой фотографии. — Пожалуйста, не двигайся, — Ульяна гладит Мелани по спине, а в коридоре хлопают двери.

— Чисто!

Подняв над головой серую корочку, Ульяна ложится рядом.

— Сюда! — кричит в дверях. — Всем лежать!

И свет фонаря скачет по затылку.

— Это что за пиздец? — удивленно выдыхает мужик. — Вяжите.

И в крови хлюпают тяжелые ботинки, на спину давит, и руки заламывают за спину. Запястья больно сжимает и больше их не развести. Мелькает в дверях босая стопа Мелани, а на голову надевают плотный мешок с чернотой.