Меландия

Потом меня тащили по ступенькам, я лежала животом на холодном трясущемся полу, а после сидела в темной комнате, привязанная к стулу за локти и лодыжки. В лицо ярко светила лампа, и голоса наперебой спрашивали про Афганистан, кокаин, ракетные комплексы и еще черт знает что, а когда отвечала, что ничего совсем не знаю, кроме того, что на записях видела, рука в перчатке била наотмашь так, что пару раз падала вместе со стулом, а меня тут же поднимали и спрашивали снова. Говорили, что если все расскажу, выйду через пятнадцать лет, а если не расскажу, то никогда, и лили ледяную воду на макушку. А я все пыталась спросить, что делают с детьми, если беременных сажают, только говорили, чтобы заткнула ебало и отвечала на вопросы. Снова оказалась в детской и барахталась в крови, что затекала в рот, а потом открыла глаза и увидела только цементный пол под щекой и потертый коричневый ботинок. Попросила воды, а меня подняли и снова стали орать, чтобы назвала имена и локации. Дважды давали бомж-пакет, засунутый в бумажный стаканчик и залитый холодной водой. В первый раз не смогла есть, а после того, как во сне увидела лысого с ножом и тряслась на стуле в полной темноте, согласилась и съела, а локти сразу связали и снова стали орать, даже после того как стошнило макаронами на коленки. Требовали, чтобы рассказала, где хранятся либерийские алмазы и куда отправили какие-то десятки тысяч единиц оружия, а я отводила глаза от лампы, но сразу поворачивали за волосы, и глазам уже больно было смотреть, будто их зажигалкой жгут. Плакала, что никогда не слышала ни про какого Аслама и что я просто ролики снимаю, а меня спрашивали, откуда тогда в квартире карты военных объектов в Карачи и миллион долларов. Говорили, что если буду пиздеть, под ногти засунут гвозди с электричеством и посадят на бутылку. Опустила глаза от лампы и прежде, чем голову дернули наверх, увидела, что макароны на коленках засохли и прилипли к юбке белыми червяками, а потом в глазах все поплыло. Проснулась от того, что вокруг тихо, а под животом мягко. Осторожно потрогала лицо, которое все-все драло, и только отлепила друг от друга тяжелые веки, как железная дверь лязгнула, и полный мужик с редкими волосами пробурчал, чтобы шла за ним. Поднялась с матраса с желтыми разводами и переставляла ноги, пока не оказалась в кабинете с бетонной стеной за окном с решеткой и затертым столом под календарем с пальмой. Лицо равнодушно осмотрела тетка с сухим широким лбом, дала умыться в ржавой раковине, а еще дала заношенный плащ и кепку. Сказала, чтобы людей не пугать таким рылом. Я спросила, куда меня поведут, а она сказала: куда хочешь, туда и пиздуй, только объяснительную сначала напиши. Потом сидела на стуле с ободранным кожзамом на спинке, а по бетонной стене молотил дождь. Макароны с юбки почти все отвалились, только юбка задубела и хрустела, когда пыталась натянуть ее пониже на разбитые коленки. Уже когда писала искусанной авторучкой, по неосторожности упала и ударилась лицом, грудью и животом, за раскрытой дверью мелькнул тонкий силуэт с каштановой копной, и я хотела пойти за ним, но тетка сказала не рыпаться. Отдала бумажку, а мне отдали телефон, и увидела, что Саша звонил сто раз, а еще, что четыре дня прошло, и к гинекологу я не успела. Еще дали новый ключ и сказали, что я могу проживать на своей жилплощади, а я натянула кепку на глаза и вышла во дворик, где дождь капал в полную окурков банку из-под растворимого кофе. Достала айфон, чтобы позвонить Саше, и вдруг отчетливо поняла, что мы больше не вместе, поэтому позвонила Кире.

На ее диване и провела следующие девять месяцев. Сначала ревела, пока она оттирала мои губы, щеки и брови быстро краснеющими ватными дисками, потом, вся в пластырях, тряслась, глядя в большой телевизор, в котором я с жутким окровавленным лицом веду за руку такую же жуткую Мелани с автоматом на плече, а эклеры падают с дымящегося капота «Форда». Все думала, до чего легко всего за две недели развалилось не только то, что у меня было, но и все, на что надеялась. Написала Саше, что жива-здорова, и вырубилась, а проснулась в ужасе, потому что услышала, как хлопнула дверь, и что-то долбануло о пол. Выглянула из-за спинки дивана и увидела, как Кира ставит к стене тяжелую золотую раму, в которой вянут «Двенадцать подсолнухов» Ван Гога. Оказалось, что прошло шестнадцать часов, а Кира успела съездить в мою квартиру. Ни следа произошедшего там, говорит, нет, только очень пахнет чистящими средствами. Рядом с картиной на пол шлепнулась сумка с миллионом долларов, а потом еще две такие же. Кира сказала, стояли в гостиной вместе с картиной, а потом добавила, что я могу оставаться у нее сколько угодно, и я снова разревелась и полезла к ней обниматься.

Помня, как Кира ценит личное пространство, пару дней притворялась спящей, пока она пьет кофе, глядя за окно. А она заявила, что все равно личного пространства у нее не осталось, поэтому могу не притворяться, а еще, что я кричу по ночам. В новостях говорили, что Мелани будут судить в Америке, а пока готовят описание состава ее преступлений, будет сидеть где-то под Москвой. Рядом с видео с камеры наблюдения, где она долбит из автомата по полицейским машинам, было еще одно, где Мелани тоже с автоматом, только ей десять. Говорили то о пожизненном, то о шестидесяти годах с учетом возраста, в котором она была в Либерии. А я убавляла звук, чтобы послушать Сашу, который снова говорил в айфон, что все просчитал, и Ульяна бы нам ничего не сделала, а потом отвечала, что все поняла, прощалась и лезла гуглить, какую форму носят в женских тюрьмах, и представляла Мелани в серо-зеленом бушлате. Надеялась, что ее держат в одиночной, и ее никто не трогает, а потом вспоминала про будку и хотела, чтобы она сидела с хорошими женщинами, которые по какой-нибудь глупости сели, а на воле их ждут любящие дети, и мужья к их освобождению делают ремонт в квартире, например. Кира говорила, что столько реветь противоестественно, а я уже не замечала, когда реву, а когда нет. Выключала про Мелани и звонила Ане, только абонент был недоступен. В каждом репортаже про Мелани и фонд неизменно показывали меня, называя то соучастницей, то любовницей, поэтому впервые за два года позвонила перепуганная мама. Я сначала не могла убедить ее, что все нормально, а потом поняла, что и себя не могу, поэтому сказала, что позвоню потом.

Когда губы вернулись к привычной форме, а синяки превратились в еле заметные желтые пятна, собралась к гинекологу: врач нашелся прямо за пешеходным переходом на другой стороне улицы. Одолжила у Киры толстовку с огромным капюшоном, надела черные очки и, щелкнув дверью, вышла на лестничную площадку. Лифт зажужжал из шахты, а ноги вдруг подогнулись, и полезло в голову, что там меня, конечно, сейчас убьют из черного автобуса, а Катю отдадут в детдом, а меня бросят в горящую гору спин и лиц и буду оттуда смотреть, как Катю в детдоме заставляют унитазы вылизывать, а меня птицы мохнатые будут клевать, а к Кате Валерий Сергеевич приедет и конфет привезет. Как Кира затащила меня назад, не помню. Помню, что задыхаюсь на полу, а через комнату видно картину с подсолнухами под широкой книжной полкой. Кира сказала, что это паническая атака, и позвала своего гинеколога. Та меня осмотрела, пока я лежала в рабочем кресле Киры, которое почти горизонтально раскладывается, закинув одну ногу на стол, и сказала, что на первый взгляд все в порядке. И узнала, конечно. Сразу было видно, как губы у нее распахнулись, а потом крепко сжались, и глаза больше в глаза не смотрели. Я ей сказала, что не преступница и меня отпустили, пока она кровь брала, а она только кивнула, порекомендовала поменьше нервничать и пообещала, что через две недели придет.

Ане все было не дозвониться, а про нее вышло шоу, где один говорил, что это, конечно, случай крайний, но хорошо бы геям пропаганду-то свою закончить, чтобы опасности себя не подвергать. А другой, что бить Аню ножом нельзя, но вообще-то, надо было и своей головой думать, прежде чем с женщиной встречаться, еще и с английской преступницей. А Слава, бывший Анин муж, на это отвечал, что ей мозгов не хватило бы понять, преступница Мелани или просто богатая лесбуха. Обоих напавших на Аню скрутили в тот же день. Одному дали полтора года, второму пять. В Сашином расследовании, а потом и в других новостях подробно описывали сложную схему отмыва денег через фонд, показывали склады с зелеными ящиками в подвалах музеев, и как в грузовиках и самолетах, что везут одежду и еду для бедных, находят наркотики, бриллианты и оружие. Говорили, что за один такой грузовик можно год одевать и кормить всех малоимущих и что ниточки организации тянутся далеко на Восток. Рассказывали про военное прошлое Богдана, его участие в десятке малоизвестных конфликтов, огромное количество грязных денег и связи с людьми, которые то становились главами правительств в только что образовавшихся странах, то числились в международном розыске. Часто это были одни и те же люди. О Роберте буквально одной строкой упоминали, что он родился в воюющей с Германией Великобритании и рос без родителей и дома в разгар послевоенного кризиса. В одиннадцать работал грузчиком на военной базе, что, кажется, и определило его судьбу.

Приснилось, как мы с Мелани идем по Меландии, а нам десять лет. И очень радуемся, что нас никто не обижает, и бежим скорее на колесе обозрения прокатиться, только чтобы к нему попасть, нужно через двор со снеговиком пройти, а снеговик вдруг бьет Мелани по щеке и говорит, что она родилась от мужика из черного автобуса и собачки, с которой Мелани дружила. Вздрогнув, посмотрела в темное небо за окнами, зажмурилась и уснула, чтобы сразу увидеть лысого, который раздвигает мои колени замороженным хвостом минтая, и так заорала, видимо, что разбудила Киру. Она наутро сказала, что очень рада меня поддержать, но еще она была бы рада высыпаться, и отправилась к психиатру. Придумав какую-то трагедию, рассказала ему о панических атаках и кошмарах, и вернулась с баночкой таблеток. Обычный, говорит, посттравматический синдром. Пей таблетки, спи и найди хобби. Чуть не ляпнула, что хобби растет у меня в животе, а потом мысленно просила прощения, крепко обняв саму себя.

Когда Катя стала такой, что уже видно невооруженным глазом, а за окнами опали листья, прочла, что дело Мелани затягивается, и ее перевели в другую тюрьму где-то под Новосибирском. Нагуглила телефон тюрьмы и раз пять звонила, а когда недовольно отвечали, почему-то вешала трубку и слушала, как громко стучит в висках. Про Аню перестали говорить в новостях, а по ее номеру вдруг ответила совсем взрослая женщина и сказала, что недавно купила новую симку, и никакой Ани тут нет. Хотела найти ее родителей, но напрочь забыла, как их зовут, поэтому полезла в Анину инсту в надежде, что там вспомню, только не нашла самой инсты, будто ее аккаунта никогда и не было. Зато в моем профиле стало в два раза больше подписчиков, и ответа ждали четыре тысячи сообщений. Посмотрела на себя в крови на фотках, где я была отмечена, и удалила инсту, а следом, даже не глядя, и другие соцсети. К тому времени я уже доедала третью баночку таблеток и подробно описывала Кире, что чувствую, чтобы она отправилась за новым рецептом. Не говорила только про существо, которое вдруг перестало появляться. И конечно, не говорила, что я по нему скучаю. Гинеколог приходила каждые две недели с портативным УЗИ и рекомендовала больше гулять и заняться спортом, а я делала зарядку по утрам, осторожно выглядывая в открытое окно. Вдруг там золотые крылья мелькнут?

Очень сильная паническая атака была, когда вышла из ванной с зубной щеткой в руке, чтобы предложить Кире съездить в больницу, где лежала Аня, и разузнать, жива ли она. Только открыла рот, как в него кокосовый шарик полетел, а я от него такая маленькая стала, что в липкий комочек на линолеуме превратилась, и белый потолок съел шкаф, кроме которого ничего никогда и не было. Мало ли что комочку на линолеуме присниться может. Дрожала на паркете головой на коленке Киры, пока она гладила меня по волосам. Кира поехала в больницу сама, но вернулась ни с чем. Сказала, Аню переводили на вторую операцию в другую больницу, а в какую, точно непонятно, потому что сейчас базу данных оцифровывают, и архив не посмотреть. Приснилось, что еду навестить Мелани, а она смеется мне красными зубами из камеры с кипятильником в жестяной банке и говорит, что Дракончик меня так отъебет, что от Кати ничего не останется. В другом сне Мелани жалась к моему бедру, осторожно показывая засохшие ромашки на своей кровати рядом с серым унитазом и нацарапанных на цементной стене чаек, а крылья у них вытягивались в разные стороны, сплетаясь в одну огромную черноту, откуда ей давали пожизненное заключение.

Сашу номинировали на какую-то американскую премию. Он звонил раз в пару дней узнать, как я себя чувствую, и все говорил, что совсем скоро приедет. Спрашивал, нужны ли мне деньги, а мне уже ничего от него не нужно было. Новости наполнили другие скандалы, и Мелани показывали, только когда речь шла о спорах, что все не кончались вокруг ее коллекции. Сначала на все экспонаты претендовали Бермуды, где был зарегистрирован фонд, потом вспомнили, что гражданство у Мелани английское, но арестована она была в России, поэтому предметы искусства из Русского музея точно никому не отдадут, а дальше я уже не следила. Насте даже не думала звонить, только пару раз зашла на канал, где уже другая девушка брала интервью у рэпера, которого я отменила ради Мелани. Запихивала в себя лосося с брокколи, глядя на ее блестящие коленки, и думала, что это я Аню в больницу отправила, Мелани — в тюрьму, а Богдана с Владом — на тот свет. А могла бы обсуждать, у кого биты лучше и шмот дороже. Еще там вышло интервью с Кристиной, в котором она подробно рассказывала, как ей доставалось от Мелани, только не стала смотреть.

Вскочила среди ночи, потому что в черный автобус тащили мое существо, обрывая цветы на крыльях, и лежала в темноте, обняв живот, а тут вдруг дверь щелкнула, и ввалилась Кира в красивом вечернем платье и навеселе. Хотела тихонько прошмыгнуть в ванную, но увидела, что я не сплю, уселась ко мне на диван, и мы до утра болтали с ней, вспоминая универ, наши попойки и как я ей сначала не понравилась, потому что была самая замкнутая и неприветливая в группе. Я ей сказала, что очень ценю, что она разрешает пожить у нее, а она ответила, что ей даже нравится, за исключением того, что мужчину теперь не пригласишь. Я запричитала, что пусть приглашает, а я тихонько буду на диване лежать, но она только посмеялась, хлопнула еще бокал вина и спать пошла. На следующий день предложила вызвать мне косметолога. А я вроде ничем толком и не занималась, только старалась чистоту поддерживать в квартире, чтобы хоть как-то свое проживание оправдать, но места в голове для косметолога совсем не нашлось, поэтому сказала, что потом схожу сама. Волосы незаметно спустились на плечи, а краска слезла, и если Кира от рождения жгучая брюнетка, то я — серая с намеком на коричневый.

Еще выросли щеки вслед за аппетитом, а живот стал совсем тяжелым и пугал меня по утрам. Если не считать панических атак, перепадов настроения, которые предрекала гинеколог, у меня почти не было, кроме того, что было то страшно, то очень жалко себя и Катю, то жалко Мелани, Аню, Сару, Тайлера, Ульяну и даже Богдана с Владом, но не себя. Тайлер мне больше не писал. Может, потому что его арестовали после того, как Марк дал показания. А Сару я искала в соцсетях, только ничего найти не смогла, кроме ссылок на ее публикации на сайтах университетов и двух научных книг. Кира смеялась, как я тяжело переваливаюсь между холодильником и диваном, и даже разозлила меня разок тем, какая она легкая, красивая, может выйти из дома, и ее не избивали на допросе, только потом она ревела вовсю, прижав ладони к моему животу, потому что в нем толкнулась Катя.

— Дорогие гости, вас ждет только что испеченный хлеб, — звонко говорит под потолком, а нос уже унюхал душистую горячую булку, — а еще десерты от нашего шеф-пекаря.

Я везу коляску между низких полок к стенду, где в большие плетеные корзины кладут багеты, а рядом уже блестят разноцветные эклеры. Огибаю высокую курносую блондинку в красном пуховике, внимательно читающую состав на банке, а поодаль кудрявый парень помогает девушке в дутой жилетке достать с полки бутылку вина. За прозрачной стеной блестит иней на кованой изгороди стоянки, а над аккуратными домами нависают сверкающие горы. Тявкнув, маленькая собака в комбинезоне тянет нос к полке с пирожными, и Катя улыбается ей, довольно сжав в ручках баночку йогурта. Она в марте родилась так легко, что даже не поверила. Заранее забронировали дорогущий маленький роддом в самом центре. Акушерка приезжала много раз и сначала недоуменно спрашивала, почему я не приеду сама, чтобы сделать все обследования, а потом перестала. Кира почти вытолкала меня из квартиры, когда даже намека на схватки не было, обняла за плечи и все говорила, что все будет хорошо, пока я тряслась в лифте, который заливало кровью и засыпало кокосовыми шариками. Не помню, как оказалась в ее «Панамере» и смотрела из-под капюшона, как на Петровке весело фоткаются красивые девушки. Так и вышло, что выбралась из дома впервые за девять месяцев, и то, чтобы родить.

Пока ворочалась на широченной кровати, совсем не похожей на больничные, Кира успокоительно рассказывала, как потихоньку отмывает деньги через свою продакшен-студию, и мне сделает так же. А потом очень приятная женщина говорила тужиться, а рядом суетилась еще одна. Было совсем не так больно, как читала и успела себе придумать, а Кира еще и по голове гладила. Катя впервые в жизни закричала, а я уснула, как только ее положили на мой легкий живот. А когда проснулась, из-за окна, в котором клонилось к закату солнце, мне моргало существо. Цветы на его крыльях совсем распустились, и я улыбнулась ему, а Кира подумала, что я улыбаюсь сморщенному красному личику в белом одеяльце. И хорошо, потому что на самом деле я к этому личику вообще ничего не почувствовала.

Только вернулись к Кире, и сразу накатил огромный ужас, что я никогда не полюблю этого непонятного ребенка, который вообще не вовремя появился от мужчины, которого видеть не хочу. Стошнило в унитаз, а потом осторожно заглядывала в синюю кроватку и отскакивала, когда в ней шевелилось. Молока, сказали, будет очень мало и придется кормить смесями. А я обрадовалась, если честно, потому что смотрела в зеркале на красные трещины растяжек под обвисшим животом, будто чужие отекшие бедра, и очень не хотела, чтобы еще и соски стали такими же жуткими, как на фотках, что нагуглила. Катя за дверью закричала, а я схватила крем и принялась втирать под глазами, чтобы фиолетовые мешки скорее пропали, а потом другой в шею и третий в сухие губы, но тут же выскочила, когда она резко замолчала. Склонив красивое лицо над кроваткой, Кира тихонько напевала что-то там и лезла в кроватку пальцем, а я Катю схватила и принялась так укачивать, что она снова разоралась и не замолкала, даже если я крепко-крепко прижимала ее к груди. Кира сказала, что надо бы осторожнее трясти, а то у Кати голова отвалится, а я ответила, чтобы она на хрен шла со своими советами, и сунула Кате грудь, которую она больно схватила, потому что сказали, что пока молоко есть, кормить надо самой.

Во сне Мелани мне говорила, что детей любить надо, а позади нее в черную дыру лезли голые мальчики и девочки. Вскочила и как могла осторожнее вытащила Катю из кроватки и положила на диван, потому что читала, что важно вместе спать, а ни фига неудобно, и пусть лучше в кроватке спит, чем на пол ее столкну. Только стала засыпать, как она опять закричала, и в висках закрутились кривые сверла. Полезла в шкаф за таблетками, но вспомнила, что теперь просто выпить «Нурофена» не могу, потому что грудью кормлю, а Катин крик от всех стен отскакивал, и сверла лезли все глубже. Остаток ночи то качала ее, то пыталась кормить, а хотелось покрепче закрыть уши подушкой.

Наутро смотрела на бутылки вина в холодильнике и мечтала выпить одну и отрубиться. Я когда пьяная, ничто разбудит. Приклеив золотые патчи, Кира сказала, что пора нам жить по отдельности, потому что ей с нами уже тяжело, а я опомниться не успела, как хлопнула бутылку о пол и ответила, что хреновая из нее подруга, раз тяжело спать в отдельной большой спальне на горе денег, без детей и обязательств, зато с плоским животом и идеальной кожей. А потом ревела навзрыд, вытирая красную лужу бумажными полотенцами, и коленки на спортивках тоже покраснели, а в голову полез нож в шее лысого. Кира сказала, что прощает меня, а еще, что в прошлом году она купила дом под Москвой, где планировала заниматься духовным развитием, но из-за меня пришлось отложить, а вот нам с Катей в этом доме будет очень хорошо. Мне понравилось, что подальше от Москвы и что там много комнат — хоть в одной точно будет тихо. Кира перевезла нас, гору вещей и еды, и сказала, что через неделю заглянет. В большом дворе вовсю распускались почки, а с деревьев за забором пели птицы. Вокруг был дорогой поселок с магазинами и фитнес-центром, только я ни разу там не была. В первый же вечер в доме прочла, что в тюрьме Мелани заболела и находится в тяжелом состоянии. Сидела на диване с Катей на руках и проклинала себя, что не то что не съездила, а даже не узнала, разрешены ли ей свидания. Думала, что, может, и съездила бы, не будь беременной. Суд отложили до выздоровления Мелани, и с тех пор новостей о ней не было. Кира говорила, что мне обязательно нужна помощь, и предлагала нанять прислугу, только меня в дрожь бросало при мысли, что рядом будут незнакомые люди, поэтому сказала, что справлюсь сама. И в первый же вечер положила Катю в одну комнату, а сама пошла спать в другую, чтобы было хоть немного тишины, и сверла в голове затихли, но уже через полчаса притащила ее к себе, потому что одна она обязательно задохнется или выпадет из кроватки и сломает шею.

— Простите, а такой подойдет для пасты? — курносая блондинка показывает баночку белого соуса пожилой женщине с аккуратным седым каре, а между широких рядов не спеша ходят люди. Взяла горячий шоколад. На удивление, вкусный. Может, из-за воздуха горного или потому что устала, пока ехали.

— В целом подойдет, — кивает седая. — А вы не хотите сами сделать? Это быстро и в сто раз вкуснее.

Блондинка с сомнением смотрит на баночку. У нее румяные круглые щеки и родинка над светлой бровью. Подумав, она мотает головой, и седая усмехается.

— Когда попробуете свой, поймете, о чем я.

— В другой раз, — улыбается блондинка, — спасибо большое, — и опускает глаза к маленькому блокноту.

Когда Кате исполнилось три месяца, я написала Мелани письмо, в котором сначала просила прощения за то, что позволила Саше сделать то, что он сделал, а потом пыталась рассказать, как это — быть мамой. Например, как вскочила среди ночи, увидев Мелани с ножом в спине лысого, а рядом уже верещала Катя, потому что кормить пора. Прижав сверло в виске пальцами, дала ей сосок, по которому незаметно трещины поползли, а она отрыгнула молоком прямо на дряблый живот и штаны, которые только утром нашла время поменять. Я ее бросила на кровать, побежала вниз, отодвинула большое стекло и встала босыми ногами в мокрую траву, потому что тут не слышно, как она кричит, и сверло замирает. И что мне каждый раз очень стыдно, когда убегаю во двор, и я оправдываюсь перед существом, поселившимся там, а потом бегу назад скорее. Как решила уже точно кормить смесью и, выпив бутылку вина, высказала все Саше, а потом выпила еще одну и заблевала паркет в гостиной. Как куда-то в этот Катин крик уходит все время, дом превращается в свинарник, а я незаметно стала толстой, тупой и злющей, будто не с дочерью живу, а с садистом, который знает все мои слабые места. И что был вечер, даже не один, когда я отчетливо ненавидела ее, себя и этот дом, в котором нам все равно не разойтись, а единственное, что было в порядке, это баланс на счете. В итоге написала просто, что Катя растет здоровой, что обязательно приеду к Мелани, как только перестану дергаться от звука редких машин за забором и сигнализаций каждые пару часов, и очень просила ее что-нибудь написать. Оформила все по правилам тюремной переписки, и Кира отправила заказным, только до сих пор никто не ответил.

Еще толком не разобрались, что делать с музеями. Лондонский снесли, потому что при любом упоминании Мелани и Тайлера англичане кривят лица, в московском будет бизнес-центр, а про остальные не слышала. Когда Кате исполнилось полгода, увидела, что у Сары вышла новая книга. Очень обрадовалась, что она жива, и попробовала почитать, но споткнулась на первой же сноске об исследовании биохимии гипоталамо-гипофизарной системы и отложила на потом. Написала письмо в университет, где она числится профессором, с просьбой дать ее контакты. Как и каждые выходные, Кира собрала по дому бутылочки, влажные салфетки и упаковки из-под готовой еды, протерла пыль, а потом подставила лицо солнцу, откинувшись на спинку деревянного шезлонга. Сказала, что в этом дворе планировала медитировать, а еще, что видела на Патриках Милу, которая беззаботно прогуливалась по Спиридоновке с красивым блондином за руку. Заодно рассказала, как во время съемок клипа Мила потеряла таблетки Мелани, после чего та и полезла спать в детскую кроватку. Я, как обычно, попросила Киру побыть с Катей часок, а сама рассматривала цветы на крыле существа и не нашла ни одного знакомого. А еще в тот вечер впервые спела Кате колыбельную. Сама придумала:

Катя-Катя, спи скорее

И дай мамочке поспать,

Чтобы завтра веселее

Было нам с тобой гулять.

Альбомы Melanin были удалены со стриминговых сервисов. Группу задним числом лишили всех премий, а клипы теперь можно найти, только если полчаса гуглить. Тайлер выйдет через год. Читала, что он пошел на сделку со следствием и выложил все о Мелани и об отце, за что ему существенно скостили срок за лжесвидетельство, а дела о домогательствах еще в процессе. Многие сдулись на этапе обвинения, но несколько осталось. Его бывшая жена снялась в новом фильме про супергероев, а Марк, дав все показания о нападении, недавно выпустил первую за двенадцать лет песню. Эдуард Юнусов из Омска, который бросал своих сына и дочь о пол, получил восемь месяцев заключения, отсидел в СИЗО и был лишен родительских прав.

Письмо от Ульяны пришло неделю назад, и первые пару минут меня трясло, потому что перед глазами стояли засохшие на юбке червяки-макароны, а потом вспомнила, что только благодаря Ульяне у меня есть свобода и деньги. Хотела написать в ответ и спросить, что это за координаты, но решила, что если бы она хотела рассказать, сделала бы это сразу. Ее я больше не видела, но очевидно, что она отлично видит меня, и мне, если честно, спокойнее от этого. А еще спокойно от того, что в новостях ни слова не говорили о Меландии.

Собака тычет рыжим лбом в лодыжку, пока кладу эклеры в коробку, и Катя хихикает, перегнувшись через бортик коляски.

— А ты торт не забыла? — говорит блондинка в телефон, быстро проходя мимо, а седая неторопливо кладет багет в тележку поверх душистых апельсинов.

— Ну что, пойдем гостиницу искать? — Катя с любопытством разглядывает блестящие банки и коробки на полках, пока коляска катит к кассам. — А завтра разберемся, что делать.

Когда ей было семь месяцев, поймала себя на том, что считаю ее ресницы, пока она сопит в своей кроватке. Понюхала ее лоб — и так, оказывается, приятно, что отнесла ее на свою кровать и свернулась рядом. С тех пор так и спим. Хочется верить, что не только потому, что Катя стала намного меньше кричать. Панических атак давно не было, даже в самолете было вполне комфортно, когда поняла, что никто на меня не смотрит. А сны приходят все реже, но такие же жуткие. Во двор я все еще убегаю, только теперь стараюсь делать это по расписанию. А вернусь и все-таки найму домработницу, наверное. Кира не обижается, что я так и не посмотрела ее клип для «Раммштайн», но недавно она приехала, и мы вместе посмотрели тот, что она сняла для Вики и Лины, которые передавали мне привет. Вика там красиво сидит за роялем, вросшим в несущийся по темным волнам айсберг, а в зале-ресторане корабля, который этот айсберг вот-вот опрокинет, танцуют в бальных платьях под dj-сет Лины. Музыка у них без вокала, очень танцевальная и лиричная, а в нужных местах в голове вдруг появляются картинки. Я увидела, как мы с Катей лепим красивого снеговика под яркими звездами, а Кира не захотела мне говорить, что увидела, вытерла щеку и налила еще вина. С Сашей мы не говорили больше месяца, и я понятия не имею, вернулся ли он в Россию.

— Дай возьму на минуточку, — Катя провожает глазами йогурт, над которым пищит сканер, а потом баночка возвращается в ее пальцы. — Извините, а где здесь гостиница?

— Совсем рядом есть отель, — складывая покупки в пакет, круглолицая девушка кивает на проезжую часть, где блестят одинокие снежинки. — А если собираетесь в горы, там много горнолыжных гостиниц.

— Спасибо.

Двери бегут в стороны, и коляска тихо катит по плитке, а напротив, в раскрытых воротах старого кирпичного здания, блестит нос пожарной машины. Свет солнца, что уже потихоньку ползет к закату, стал теплым и золотистым. За маленькими столиками рядом смеются люди в ярких шарфах, а если смотреть вверх по неширокой улице, позади аккуратного белого домика видно вывеску отеля. Звенят колокола на невысокой, будто игрушечной колокольне церкви, и рыжая собака весело тявкает в ответ. Прозрачная стена магазина кончается, и солнце пригревает щеку, отскакивая от стекол автомобилей на небольшой стоянке. Я к психологу записалась недавно, чтобы про Валерия Сергеевича и маму поговорить, про Катю, а еще про мое существо, которое теперь всегда где-нибудь недалеко. Освещает золотыми крыльями снег в вечернем дворе, шагает пушистыми лапами за коляской, когда гуляю с Катей, а если подхожу к нему, взлетает и кружит высоко в небе. Вот и сейчас разноцветно моргает мне с крыши домика с деревянным балконом, а рядом скачут птички. Наверное, сначала все-таки про семью и детство поговорю, а потом уже про существо, чтобы меня сразу в психи не записали, а то...

— Юля?

Я верчу головой, прикрыв глаза от солнца ладонью, и вижу, как рядом с открытой дверью машины замерла высокая блондинка.

— Это ты? — она быстро шагает ко мне. — Как здорово, — и вдруг крепко обнимает меня, а потом рассматривает мокрыми синими глазами. — Когда... — она взволнованно вдыхает, прижав ладони к груди. — Когда ты приехала?

— Мелани, это вы, что ли?

И она часто кивает, а ее взгляд радостно скачет по моему лицу.

— Теперь меня зовут Джулия, — Мелани удивленно заглядывает в коляску. — Ой, привет, — подбородок Мелани стал круглее, нос весело изогнулся, а брови стали светлыми и разгладились, потеряв надменный изгиб. Убрав волосы за уши без сережек, она улыбается Кате губами, которые стали тоньше. — Как тебя зовут?

— Это Катя.

Я смотрю, как Мелани опускается рядом с коляской на корточки. Под пуховиком на ней белый свитер, свободные джинсы, на ногах — теплые ботинки. От ее высоких скул не осталось и следа, а волосы, кажется, не покрашены, потому что нет и намека на темные корни.

— Слушайте, охренеть просто.

— А у меня есть для тебя подарок, — довольно улыбается Мелани, пока Катя сжимает ее палец, а потом поднимает глаза ко мне. — Я спорила с Аней, что не надо много готовить, а ты прямо на день рождения приехала.

Я чувствую, как наворачиваются слезы.

— А с ней тоже все хорошо?

— Да, она совсем скоро приедет, — Мелани встает и, подняв ладонь, осторожно гладит мою щеку. — Как я тебе рада.

— И я вам.

— Пойдем скорее, — Мелани за руку тянет меня к потертому зеленому «Мерседесу».

— Мисс Шнайдер! — выскочив из магазина, девушка с кассы торопливо шагает к Мелани. — Вы забыли, — она протягивает ей тюбик зубной пасты.

— Спасибо, Эрика, — улыбается Мелани и, открыв багажник, показывает на коляску. — Давай положим, — и помогает мне сложить коляску, пока Катя, схватившись за бортик, шлепает ее по волосам. Чемодан плюхается на заднее сиденье, а мы с Катей садимся рядом с Мелани, которая уже поднесла к уху кнопочный телефон.

— А я Юлю встретила, — улыбается она, а потом недоуменно хмурится. — Ну просто встретила. В магазине, — и недовольно сопит. — Аня, вот она рядом сидит.

Я наклоняюсь к ее уху.

— Ань, правда я!

— Видишь? — она часто кивает и весело смеется. — Приезжай скорее, — и опускает телефон, а автомобиль медленно трогается и, пропустив пикап со снегоходом в кузове, выезжает на проезжую часть. Проехав мимо отеля, мы плавно сворачиваем на тихую улицу, и горы плывут над крышами аккуратных домов и желтыми деревьями. Даже разрез глаз Мелани изменился, они стали круглее, что ли. Она довольно улыбается и, еще раз оглядев нас с Катей, смотрит на дорогу.

— Я думала, вы в тюрьме, — сжимаю пальцы Кати, которая болтает ногами, сидя у меня на коленках. — Даже письмо написала.

— Прости, пожалуйста, — вздыхает Мелани, притормаживая, чтобы пропустить полицейскую машину, и мужчина в фуражке улыбается нам, подняв пальцы к виску. — Я очень хотела тебе позвонить, только Ульяна говорила, что нельзя.

На площадке с маленькой белой каруселью скачут дети в пестрых пуховиках, а на другой стороне пожилой мужчина вычесывает пушистого пса на крыльце кирпичного дома.

— Я ее спрашивала все время, как у тебя дела, — глаза Мелани радостно светятся, а Катя щурится солнцу, что греет ладони. — Знала, что у тебя дочка родилась и что ты за городом живешь. Приехали.

Машина тормозит перед оранжевым газоном, за которым уютно блестит окнами двухэтажный голубой домик с маленькой террасой. Толстый дуб склонил над черепицей желтые листья, а по белым наличникам скачут синицы. Подмигнув Кате, Мелани выходит, мы выходим следом, и я помогаю ей поставить коляску на тротуар из плитки.

— Джул! — из белой «Теслы», что бесшумно остановилась позади, выскакивает смуглая кудрявая брюнетка в легком пальто. — Вот ты где! — и с интересом оглядывает меня зелеными глазами.

— Карен, это моя подруга Юля и ее дочка Катя, — улыбается Мелани, прижав пакет к груди, а Карен убирает волосы со лба.

— Дай угадаю, — она с подозрением щурится, — русские?

Я киваю, а Карен улыбается полными губами.

— Юля, ты же мне расскажешь, откуда у нее столько русских друзей?

— Потому что я шпионка, — улыбается Мелани, и Карен закатывает глаза.

— Юля, я тебя напою, и ты мне все выложишь, — она поворачивается к Мелани. — Там опять крипта валится, — разводит руками, — а мы двадцать процентов в нее завели, дурни. В офис смотаюсь и завтра вернусь.

— Хорошо, — кивает Мелани. — Приезжай, когда закончишь.

— Да уж теперь побыстрее постараюсь, — улыбается Карен, глядя на меня, — пока есть шанс загадку раскрыть, — она вдруг подходит к Мелани вплотную и целует ее в губы, а Мелани гладит ее по спине. — Все, полетела, — Карен бежит к «Тесле» и оборачивается, открыв дверь. — Юля, не смей уезжать!

И через пять секунд машина уже мчится между домов.

— Нужно что-нибудь придумать, — хмурится Мелани, закрывая дверь.

— Слушайте, а это что вообще? — показываю вслед машине, и Мелани непонимающе моргает.

— Карен.

— А Аня?

— А, — смущенно улыбается Мелани, — мы расстались.

— Ого.

Она уже шагает по аккуратной дорожке к деревянному крыльцу, и я иду за ней. Солнце пригревает спину, а Катя смотрит, как ветер играет с листьями на газоне. Дверь кирпичного домика за живой изгородью открывается, и пожилой мужчина подает руку такой же пожилой женщине в яркой куртке.

— Добрый вечер, Джулия! — женщина машет нам двумя ракетками для бадминтона.

— Здравствуйте, миссис Хаас! — улыбается Мелани. — Юля, пока оставь коляску здесь.

Поднявшись по ступенькам, она входит на террасу, где перед круглым столиком стоят два светлых кресла, а между их ножек сохнут желтые листья. Если оглянуться, позади маленького сквера видно далекий склон холма, на котором пестрят домики и блестит речка.

— Заходите, — улыбается Мелани, открыв белую дверь, и я прохожу за ней в небольшую гостиную. Перед кирпичным камином слева стоит бежевый диван с цветными подушками, а в коричневом горшке у окна вырос большой фикус. — Только сними обувь, пожалуйста, — бормочет Мелани, стягивая один ботинок носком другого. — Вон там тапки, — и указывает на нижнюю полку деревянного шкафчика справа, а из глубины дома мяучит, и по светлому ковру, подняв хвост, к нам бежит Черныш. — Привет! — скинув пуховик, Мелани поднимает его на руки, а он громко мурчит, уткнув лапы с белыми перчатками в ее подбородок. — Проголодался? — Мелани чешет его по носу и, подхватив пакет, шагает мимо перил узкой лестницы, а на деревянном комоде между горшков с цветами белеет пухлая беспроводная колонка. — И Катя тоже, наверное, проголодалась, — а та удивленно оглядывает светлые стены, полки с посудой и кухонную стойку вдоль широкого окна, за которым на оранжевый газон роняют листья солнечные деревья. За тихой улицей виднеется соседний домик, а в розовеющем небе блестят горы. Хлопнув пакет на деревянную стойку, Мелани шарит в шкафчике у пола и показывает Чернышу баночку корма.

— Такой сегодня? — он довольно трется о ее ногу в теплом синем носке, пока она кладет корм в миску. — Держи, — и ставит ее рядом с дверью во двор, где уже стоит миска с водой и валяется пушистая красная мышка. Сажусь на стул и опускаю Катю на колено. В центре светлого деревянного стола из маленькой вазочки торчат ветки лаванды.

— А вы как тут оказались-то?

— Давай потом расскажу? — бормочет Мелани, и я киваю, а она протягивает Кате блестящую чайную ложку. — Для твоего йогурта.

Схватив ложку, Катя заливисто смеется.

— Спасибо, сейчас покормлю ее.

— В этом возрасте нужно учить их самих пользоваться приборами, — Мелани кладет покупки на стойку и, щелкнув чайником, задумчиво щурится. — И нужно давать витамин Д.

— Ну да, — зачерпываю йогурт, а Мелани, посмотрев на лососевые стейки, луковицы и перцы, недовольно сопит.

— Юля, я, оказывается, не люблю готовить, — прислонившись бедром к стойке, она качает головой. — Меня Сара научила делать яблочный пирог, только мне его больше есть нравится, чем готовить, — Мелани смотрит на розовые верхушки гор, а потом озабоченно оглядывает меня. — А как ты жила?

— Да как сказать... — Катя уже размазала йогурт по щеке, и я лезу в карман за салфетками. — Мужа у меня нет теперь. В квартиру, о которой мечтала, уже не вернусь. Только недавно более-менее нормально спать начала. Что дальше делать, хрен знает, — Катя в маленьком свитере с оленем весело уплетает йогурт, и я глажу ее по спине. — Ни телик, ни блоги мне не светят.

Мелани часто кивает.

— Я попросила Ульяну оставить тебе деньги, больше ничего не могла сделать, — она показывает на Катю: — Тебе кто-нибудь помогает?

— Кира помогает, — смотрю в голубые, как у Саши, Катины глаза. — Мелани, не получается у меня ни фига. Вы говорите, любить надо. А как, если мне от нее иногда сбежать хочется?

— А я думаю, получается, — улыбается Мелани. — На тебя просто много свалилось.

Черныш уже вскочил на стойку и, облизываясь, направляется к ней, но замирает, потому что в гостиной хлопает дверь.

— Юлечка! — уронив на пол длинную коробку в подарочной обертке, Аня бежит вдоль стола и, только успеваю встать, виснет на шее, обняв и Катю, и меня. — Здоровски как! — откинув со лба растрепанные розовые волосы чуть ниже ушей, она радостно оглядывает меня ярко-зелеными глазами. — Такая красотка ты, — и щелкает Катю, что удивленно открыла рот, по носу: — А ты вот совсем инопланетная!

Аня бросает на стул фиолетовый пуховик и остается в уютных фланелевых штанах и огромном синем свитере.

— Круто как, — она восторженно оглядывает Мелани, Катю и меня и быстро вытирает глаза. — Мел, а чайку забацаешь нам? — и, встретив взгляд Мелани, косится на пуховик. — Вот нет чтобы порадоваться дать.

Она берет пуховик и быстро уходит в гостиную, а я снова сажаю Катю на колено, и та, доев йогурт, довольно зевает.

— Все, повесила, — сопит Аня и, поставив на стол прозрачную коробку с большим пестрым тортом, берет на руки Черныша. — Юлечка, такая молодец ты, что приехала.

— Ага. Если бы с Мелани не встретились, пару дней бы тут посидела и назад полетела.

— Ну встретились же, — Аня чешет Черныша между ушей, а Мелани уже сыплет заварку в большой чайник с цветами. — Я Ульяночке надоела совсем, потому что все время про тебя спрашивала, а она говорила, что секрет, что мы тут. Но все равно написала тебе, — Аня ставит на стол яркие чашки. — Она нам помогла очень. И с документами, и с переездом, и... — она тыкает пальцем в щеку Мелани, — вот эту вот красоту сделать. Так что как Ульяночка скажет, так мы и делаем.

— А тебе нравится? — смущенно спрашивает Мелани, коснувшись своего носа.

— Да, только непривычно очень.

Катя громко зевает, прижавшись к моему плечу.

— Она, наверное, устала после дороги. А в этом возрасте... — Мелани задумчиво щурится, наливая кипяток в чайник. — Они много спят. По одиннадцать-двенадцать часов, и сейчас как раз время ночного сна. Даже если Катя поспала, пока вы ехали, все равно...

— Мел, вот ты опять? — смеется Аня, а Мелани недовольно отворачивается. — Юлечка, у нее летом экзамен на волонтера в детском доме будет. Так она мне все уши прожужжала, как детишек кормить и когда им спать положено, — Аня весело оглядывает Мелани. — Теперь Юлечку учить взялась?

— Ань, Мелани дело говорит, — смотрю, как Катины глаза моргают все медленнее, а улыбается она будто из вежливости. — И правда спать пора. За коляской схожу только.

— Ой, давай помогу, — Аня опускает Черныша на стул. — А Мел что-нибудь к чаю найдет, — и показывает на торт. — Мел, это на завтра тебе.

— Это у вас день рождения, что ли?

— Первый по новым документам, — довольно улыбается Мелани, а Аня хихикает.

— Хочу, говорит, чтобы меня Юлей звали, — и треплет Мелани, смущенно опустившую взгляд, по волосам. — Вот, Юлечка, Джулия Шнайдер теперь у нас.

— А ты вообще хотела Франческой стать, — хмурится Мелани, — только Ульяна сказала, что тебе гражданство не надо менять, — и робко показывает на Катю. — А можно, я подержу?

— Конечно, — встаю и осторожно передаю ей Катю, что переводит сонные глаза с меня на Мелани, которая восторженно трогает красный рукав свитера.

— Какая красивая, — Мелани взволнованно вдыхает. — Несите скорее коляску, я немного боюсь.

— Вот и привыкнешь как раз, — улыбается Аня, и я иду за ней в гостиную, где она накидывает пуховик. — Говорит, что я вещи разбрасываю, если за мной не следить, и вешать заставляет, — она оглядывает совсем маленький столик рядом с диваном, книжку вверх обложкой между подушек, цветочные горшки на подоконнике и, ступив носком кроссовка на край ковра, включает торшер с бежевым абажуром. Справа от фикуса висит в тонкой рамке совсем небольшая абстрактная картина. — Хотя я бы тут все раскидала, конечно, — улыбается Аня и открывает дверь.

— Давай еще чемодан возьмем, там вещи Катины.

— Ага, — взяв с маленькой тумбочки ключи от машины, Аня выходит на терассу. — Ой, красиво как...

Огромное небо налилось розовым, и речка на далеком холме блестит длинной лентой, а в домиках тут и там загораются окна. Промазав по воланчику, слева смеется пожилая женщина, а Аня копается в карманах и ставит на деревянный столик прозрачную коробочку.

— Пойдем.

Мы спускаемся по ступенькам, а вдоль улицы мягко загораются желтые фонари.

— А почему вы расстались-то?

— Юлечка, Мел из моих сказок выросла, — улыбается Аня, открыв заднюю дверь «Мерседеса». — А у меня лекции целыми днями, а потом еще английский учу этот, — она тянет чемодан за ручку, и он шлепается на тротуар. — Сегодня и завтра вот отпросилась, нагонять потом. А Карен умная очень, Мел с ней интересно.

Верхушки гор будто впитывают солнечный свет, наливаясь розовым, а под ними плывут тонкими перьями легкие облачка.

— Ты поступила все-таки?

— Ой, сама не пойму, как, — вздыхает Аня, закрыв машину, а я везу чемодан к домику, в окне которого уютно светит торшер. — Думала, натюрморт завалю, а взяли почему-то. Там интересно очень, — взявшись за край, Аня помогает мне поднять чемодан по ступенькам, а потом спускается к коляске. — Юлечка, ты только не подумай, что мы тебя бросили, ладно?

Мы поднимаем коляску с двух сторон, и Аня смущенно хмурится.

— Тут такое было, мама с папой чуть с ума не сошли. Мне две операции сделали, а Мел сначала у Ульяночки дома пряталась, а потом ей три месяца лицо меняли. Ульяночка как-то деньги из особняка умыкнула и нас перевезла, документы нам сделала, а маме и папе домик недалеко от универа купила, — колеса встают на пол, а Аня поджимает губы. — Мел вот только полгода назад стала на улицу выходить, Сара с ней занималась долго. А недавно совсем Карен встретила. И она про тебя больше спрашивала даже, чем я.

— Ань, все хорошо. Я за вас тоже волновалась.

Она обходит коляску и, обняв меня, шумно дышит, положив щеку мне на плечо. Полная луна в небе желтеет все ярче, а вокруг нее появляются одна за другой звезды.

— Пойдем, а то разревусь сейчас, — улыбается Аня и, шмыгнув носом, открывает дверь.

— ...и в нос как залетит, представляешь? — тихо говорит Мелани, поджав ноги на ковре перед диваном. Коляска въезжает в гостиную, Аня шлепает чемоданом о пол, и Мелани подносит палец к губам. На краю дивана свернулся клубком Черныш, а рядом, обняв синего слона с розовыми ушами, спит Катя.

— И больше я его не видела, — Мелани смотрит на ее закрытые глаза.

— Это ты про Клювача рассказываешь? — шепчет Аня, и Мелани кивает. — Юлечка, она теперь знаешь, что придумала? — Аня садится рядом с Мелани и, взяв со столика чашку с горячим чаем, греет руки. — В нос, говорит, забрался и зависает там теперь.

Я сажусь на край дивана рядом с Чернышом. Подбородком Катя уткнулась в зашитое розовое ухо, а маленькая ладошка лежит на хоботе.

— Ничего я не придумала, — хмурится Мелани. — Юля, мы с Чернышом утром вышли за дом погулять, а там Клювач сидит. Так близко, — Мелани улыбается Кате. — Он так ни разу еще не подходил. Я хотела его погладить, а он вдруг взял и сюда залетел, — она показывает на свою ноздрю, — и теперь там живет.

— Ой, Мел, — Аня тихо смеется, прикрыв рот ладонью, а Мелани щурится, глядя на меня.

— А Юля его тоже видит.

Глотнув чая, Аня вопросительно смотрит на меня, и я киваю, потому что существо блестит краешком крыла за широким окном кухни.

— Да ну вас, — улыбается Аня. — Вы, значит, видите, а я не вижу.

— А у тебя он всегда внутри сидел, — шепчет Мелани, — поэтому и не видишь, — она показывает на слона: — Можно, подарю его Кате?

— Конечно.

— Ой, — Аня смотрит в темнеющее небо за окном. — Мел, пойдем на крылечко. Там сюрпризик, — вытащив из-под подушки белый плед, Мелани укрывает Катю и встает.

— А что там? — она с интересом смотрит на Аню, которая берет ее за руку.

— Вот и увидишь, — и тянет Мелани к двери. Небо уже стало фиолетовым, а луна в нем — совсем яркой. Домики на далеком холме уютно светят желтыми окнами, а изо рта Ани бегут облачка пара.

— Та-дам! — она показывает на стол, и Мелани восторженно смотрит на десяток золотых огоньков, что появились в прозрачной коробочке. — Это от Ульяночки тебе.

— Ой, — выдыхает Мелани. Осторожно взяв коробочку, она открывает ее, переворачивает над ладонью, и огоньки медленно летят на ее пальцы. — Как здорово, — лицо Мелани светится золотым, а вокруг уже парят светящиеся пылинки. — Юля, — она поднимает на меня блестящие глаза, — хочешь остаться здесь?

— А правда, — улыбается Аня и показывает в конец тихой улицы. — Вон там домик продается здоровский, с садиком красивым.

— Я помогу тебе с Катей, — кивает Мелани. — А когда Ульяна доделает Меландию, съездим на открытие.

Она дует на ладонь, и огоньки летят в темное небо, сливаясь со звездами, а их провожает разноцветными глазами существо, что сложило пушистые лапы на газоне.

январь 2022