Глава 15
Майкоф и Райман смотрели на доску, каждый раздумывая над своим следующим ходом. Кости и кусочки жадеита были разбросаны между ними в каком-то сложном узоре на старой, изъеденной древоточцами игральной доске. Оба противника сидели над доской одетые в зеленые шелковые рубахи, шерстяные куртки и черные шлепанцы.
Но, кроме этой странной одинаковой одежды, игроки были, в общем-то, ничем не примечательны, если не считать того, что оба являлись близнецами, причем явно однояйцевыми. Близнецы не отличались друг от друга ни на йоту, и их лица, словно вырезанные из слоновой кости, мелкими и невыразительными чертами напоминали скорее не лица живых людей, а маски статуй.
Но вот левый уголок рта Майкофа слегка дрогнул.
— Ты принял решение, брат? — спросил, заметив это движение Райман. Ах, Майкоф всегда играет так нервно!
Майкоф посмотрел на брата и увидел в его глазах насмешку над тем, что он так быстро потерял над собой контроль. Бледные губы снова вытянулись в строгую линию.
— Извини, — прошептал он и протянул руку, чтобы передвинуть кусочек, но вместо этого положил его на кусочек брата.
— И этого-то хода я ждал весь полдень?
— Ты побежден, — сухо ответил Майкоф. — Еще три хода — и я возьму твой замок штурмом.
Райман перевел взгляд на доску. Неужели братец сошел с ума? Но, подумав, действительно, увидел ловушку. И теперь настал его черед слегка сожмурить в удивлении правое веко.
Майкоф с радостью увидел, что брат не потерял своей невозмутимости даже тогда, когда коснулся пальцем вершины своего замка, обозначая таким образом поражение. Но сам Майкоф на сей раз удержался от каких-либо проявлений радости. У него не дрогнули губы, не взмахнули ресницы. Он давно ждал этого момента и не намерен был испортить его такой вульгарностью, как улыбка. Райман пристально смотрел на него, но Майкоф даже не покраснел.
— Ты находишься в удивительной форме, брат, — сдался, наконец, Райман и отполированным ногтем убрал со лба седую прядь с красных глаз.
— Еще партию?
— Уже вечер, и Стая скоро будет готова к охоте. Пожалуй, будет разумней дождаться утра.
Майкоф принял план брата лишь легшим пожатием плеч.
— Какая победа! — еще раз произнес Райман, и на щеках его вспыхнул слабый румянец.
Но даже и тогда Майкоф не понял, насколько расстроила брата его победа.
— Ты совершенно прав. Вечер приближается, и Стая все больше жаждет крови.
Бледность снова вернулась на щеки Раймана.
— Тогда лучше удалиться в келью. — Он поднялся, стараясь не смотреть на доску и не вспоминать больше о позорном поражении.
Майкоф тщательно собрал кусочки, встал, пошел за братом к дверям и только на пороге осторожно потянул его сзади за рукав. И этот жест нежности был Райману особенно приятен.
— Спасибо тебе, — прошептал он, почти не размыкая губ. — Я думаю, что игра сегодняшнего дня слишком разгорячила нашу кровь.
— Но мы оба вышли из нее с честью.
И оба скрылись в келье — две статуи, обернутые в дорогие шелка. Их шлепанцы зашелестели по пушистым коврам, покрывавшим каменный пол замка. Слуги расступились, опуская глаза перед двумя владыками. На них вообще мало кто осмеливался смотреть, даже солнце. Правда, по замку ходило немало сплетен том, как и откуда получили близнецы это наследство, но никто никогда не осмеливался заговорить об этом вслух.
Их родители, ныне уже давно спавшие вечным сном, были глубоко любимы народом Шадоубрука. Именно семья Кьюрадоумов основала этот город давным-давно, и именно отец близнецов сделал все, чтобы придать городу его нынешнюю пышность и процветание путем заключения мудрых договоров, которые привлекали сюда все богатство страны. Теперь весь город стал богат, и в память об этом, равно как и о древнем роде Кьюрадоумов, большинство жителей просто закрывало глаза на странности братьев.
Итак, никто не произнес ни слова, когда братья добирались до самого отдаленного и редко посещаемого уголка замка. Это было их право — это был их дом.
Замок, известный в Шадоубруке просто как Владение, был гораздо старше самого города. Начинался он когда-то всего лишь с маленькой сигнальной башни, которые во множестве были разбросаны тогда по Равнинам Стендая. Многие из тех башен давно превратились в прах и тлен, но эта, и стратегически, и с точки зрения удобства торговых путей удачно расположенная на берегу реки, оказалась тем семенем, из которого и вырос впоследствии город. И, как сам город пускал корни все дальше и дальше, так и башня обрастала пристройками и этажами, павильонами, крыльями и другими башнями. Не в столь давние времена ее окружили еще и стенами, бастионами и куртинами, хотя эти оборонительные сооружения были, конечно, в первую очередь скорее декоративными, чем служили своей реальной цели. За стенами даже разбили парк, и в окружавших его озерах теперь во множестве плавали гордые белые лебеди.
Гордясь парком и могучими стенами замка, большинство горожан давно забыли то семя, из которого родился их город, ибо старая сигнальная башня давным-давно была похоронена среди новых прекрасных фасадов, и ее древние уродливые камни уже никого не радовали. И только горстка людей еще помнила ее старинное название — Рашемон или Кровавая Пика. Так она была названа в период первых сражений с гульготалами пятьсот лет назад, когда тысячи людей отдали здесь жизни, отстаивая свободу Равнин. Башня держалась долго, огни на ее стенах красили в цвет крови даже саму луну, и только со смертью своего последнего защитника башня была взята.
И эта старая страшная история близнецам была хорошо известна.
Это был их дом, их наследство.
Майкоф и Райман молча выскользнули из-за тяжелой портьеры своей комнаты в западном крыле Владения и пошли по все сужающимся коридорам ко внутренней башне. По мере того, как они шли к центру замка, потолки становились все ниже, пространства уже, и скоро им уже пришлось идти друг за другом. Скоро их седые головы стали упираться в потолок, и они добрались до двери, опоясанной зелеными от старости медными полосами. Достав из рукава серебряный колюч, Майкоф открыл двери Рашемона.
Створки со скрипом распахнулись, и откуда-то снизу потянуло холодным воздухом, приносившим сладковатый запах. Пахло сырой грязью, ржавчиной и еще слабым отголоском когда-то роскошного мускусного аромата, который всегда заставлял Майкофа вздрагивать. Райман тоже замер на пороге и слегка опустил веки, отдавая дань тому, что таилось внизу.
— Идем же, брат, — глухо произнес Райман и начал спускаться. — Уже почти сумерки.
И Майкоф увидел, что рука брата слегка дрожит, опираясь на старинные каменные перила узкой лестницы. Ноги отказывались служить ему, так что пришлось заставить себя следовать за братом.
Но Райман ощущал Майкофа за своим плечом, словно надвигавшуюся бурю, и потому ускорил шаги.
Но, когда спина Раймана скрылась в темноте, Майкоф впервые позволил себе широко улыбнуться. Братья слишком хорошо знали друг друга. Чем ниже они спускались, тем становилось темнее, ибо никакому слуге не пришло бы в голову установить в таком заброшенном месте факелы или лампы. Да и ключи от башни были лишь у братьев.
Но вот далеко внизу показалось слабое сияние, росшее с каждым шагом.
Теперь оба быстро спускались, проклиная скользкие шлепанцы, не раз подводившие их на осклизлых каменных ступенях. Братьев властно манил красноватый горящий свет.
Они миновали вторые двери, которые всегда стояли открытыми, и спешили все ниже и ниже. Огонь раздражал и привлекал их. Майкоф облизнул губы — голод разгорался в его животе, как пожар.
К тому времени, как братья добрались до низа, они уже бежали, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы. На самом последнем этаже Кровавой Пики стояла неглубокая лужица черной воды, маслянисто отражавшая далекие огни сверху.
И, моча в воде дорогой шелк шлепанцев, Райман и Майкоф рванулись к самой последней комнате Рашемона и к тайне, которую она хранила. Наконец, они оказались в темной келье.
Здесь пол был уже не каменным — а, как и во всякой келье, сделанным из земли или, вернее сказать, из грязи. За минувшие столетия башня давно осела, и теперь подземные воды реки подмывали ее изнутри.
Первым добрался до комнаты Райман и немедленно провалился по лодыжки прямо в жидкую грязь. Чтобы сделать очередной шаг, ему приходилось с силой вытаскивать ноги из грязи, и каждый его шаг к цели сопровождал отвратительный всхлип. Он уже оставил в грязи оба шлепанца, но даже не обратил на это внимания. Шлепанцы без труда можно купить новые, зато за ним уже близко чавкал грязью брат.
Взгляды обоих были прикованы к предмету, находившемуся на середине кельи, и тоже уже наполовину утопленному в грязи.
Объектом их стремлений была некая обнаженная фигура, скорчившаяся посередине кельи. Ее мощное тело казалось переплетением мускулов, отлитых примитивным художником, грубым подобием человеческого тела. Крючковатый нос нависал над жирными губами, маленькие глазки похоронены глубоко подо лбом, а прямо перед животом урода находился черный эбонитовый шар, наполненный воспоминаниями утопленного в крови Рашемона... Черты скульптуры блестели отраженным светом кровавого огня, исходившего от шара.
Пять зим назад близнецам была дарована эта радость как награда за то, что они отдали свои сердца Темному Лорду.
Майкоф и Райман упали на колени в грязь и стали рвать на себе дорогие одежды. Их столь одинаковые лица исказил восторг жестокого экстаза и кровожадного наслаждения.
И они преклонились перед своим богом, утопив лица в грязи и тем самым еще раз доказали свою преданность Лорду Торврену — последнему из злых карликов, бравшему Рашемон.
Эррил уложил последние ножи для выступления в чехлы и сел неподалеку от затененного входа в сарай, куда ушли Елена и Мишель. Последняя решительно отстранила Эррила от более подробного осмотра девушки, и Эррил, видя, что она, кажется, понимает в происшедшем куда больше, чем он, неохотно подчинился.
Вокруг него все остальные обсуждали события дня. Цирк закрылся, артисты паковали вещи, Мерик кормил своих воробьев, а Могвид подметал кусок площади. Крал, ворча, скатывал занавес и убирал его в повозку. Вечернее небо готово было пролиться дождем, и приходилось спешить. Оставалась неразобранной лишь деревянная сцена, поскольку сложить ее было делом непростым и небыстрым.
Оставлять сцену на ночь стоило дополнительных расходов, но Эррил пошел на это, поскольку в плату таким образом включалась возможность хранения фургона и вещей в этом сарае. Сами же артисты ночевали в небольшой харчевне под названием «Раскрашенный Пони» на северной стороне площади. Это было дрянное заведение, но Эррил экономил деньги, спеша скопить как можно быстрее сумму, которая позволила бы им отправиться на барже в прибрежный город.
Все были заняты делом. Сам Эррил медленно точил кинжалы, но внимание его было поглощено совсем иным. Он не сводил глаз с Елены и Мишель, смутно видневшихся в проеме двери сарая. Заявив, что девочку околдовали, женщина отказалась давать еще какие-либо пояснения до тех пор, пока не поговорит с Еленой о странном ребенке и не осмотрит ее с головы до ног.
Эррил сидел, а вечер становился все темней, и по берегам реки стал скапливаться густой туман. Воин отложил точило, попробовал лезвие ногтем и остался им доволен. После звучания железа о камень он услышал теперь и другие звуки.
— Это отсюда появился ребенок? — донесся до него голос Мишель. — Из этих дверей?
Елена кивнула.
— Я думала, что это просто потерявшийся малыш.
Эррил протер лезвия смоченной в масле тряпицей и убрал нож в деревянную коробку, где уже лежало шесть его братьев. Рукояти их стерлись и потускнели от частого использования, но все лезвия сверкали, как новенькие. Эррил знал толк в хорошем оружии и понимал его цену.
Наконец, Мишель появилась в дверях сарая, и Эррил поднял голову.
— Потерявшийся мальчик, ну, прямо, как она сама!
— Как кто? — удивилась Елена.
Но Мишель ничего не ответила, а только осмотрела площадь, по-птичьи склонив голову набок, словно слышала то, что доступно ей одной.
Заинтригованный и охваченный подозрениями, Эррил поднялся и подошел ближе.
— Я подслушал ваши слова, — обратился он к Мишель. — Вы действительно, кого-то подозреваете в этом странном случае с Еленой?
Но Мишель лишь глазами приказала ему молчать.
— И что вы имели в виду, заявив, что ее околдовали? — не сдавался Эррил.
Но Мишель и во второй раз смолчала, слегка качнув головой.
— Неужели вы...
И только тогда она повернула голову и заговорила с Эррилом медленно, как с неразумным дитятей.
— Околдована... Это значит, какая-то ведьма наложила на нее свои чары.
Напряжение между говорящими росло, как густеющий с каждой секундой туман.
— Но я думала, что единственная ведьма — это я... — подала голос Елена.
Мишель усмехнулась.
— Кто тебе это сказал?
Елена покосилась на Эррила.
— Ну, кажется, я появилась вовремя, — вздохнула Мишель, поднимая глаза к небу, и снова тяжело вздохнула. — Ты, девочка, единственная ведьма крови. Но те женщины, что имеют сильную магию элементалов, тоже называют себя ведьмами. Есть морские ведьмы, лесные, водяные... И, я думаю, эта одна из таких и опутала тебя.
— Но кто?
— Есть у меня подозрение, но сначала надо все разузнать получше.
Теперь к говорящим подошли и Мерик с Фардайлом. Они, вероятно, тоже слышали последние слова Мишель. Волк потянулся носом к ее руке.
Эррил осмотрелся, ища, кто еще мог слышать их разговоры. Но площадь была пуста, если не считать нескольких припозднившихся прохожих. К счастью, угроза дождя разогнала большинство горожан по домам, а тех, кто еще был на улицах, торопила быстрей закончить все дела. Никто и не глядел в сторону бродячих артистов.
— И вы полагаете, что в это дело замешан Темный Лорд? — тихо спросил эльф.
— Нет, никакого запаха разложения нет в этой магии, — рассеянно ответила Мишель, продолжая о чем-то напряженно думать.
Эррил снова оглядел площадь.
— Может быть, лучше продолжить нашу беседу в харчевне? — предложил он.
Мишель кивнула.
— Первые разумные слова, какие я слышу от вас за сегодняшний вечер, Эррил.
Цирк закрыли; Крал и Толчук закатили фургон в сарай. Туда зашел и Фардайл, ночевавший вместе с Толчуком во избежание краж и вообще лишних разговоров о волке и огре.
Поначалу Толчук расстроился из-за того, что его лишили участия в общем разговоре, но обменявшись с Фардайлом быстрыми взглядами, замолчал и успокоился.
Мишель ласково положила руку на плечо сына.
— Мы скоро поговорим и с тобой.
Толчук ничего не ответил, а повернулся и пошел посмотреть лошадей. Лошади тоже стояли в сарае, вернее, в небольшом закутке за ним. Самим кормить их было гораздо дешевле, чем в харчевне за отдельную плату. К тому же конюшня «Раскрашенного Пони» кишела крысами размером со щенков крупной собаки, так и шнырявшими в сене, предназначавшемся лошадям.
У самих артистов, конечно, условия были не намного лучше, чем у лошадей. Комнатки им сдали темные, маленькие, полные вони от жарящейся внизу рыбы. Как и положено, в речном городе хозяева предлагали своим постояльцам в основном рыбу, а однообразие приготовляемых из нее блюд говорило о невеликих талантах местного повара.
Убедившись, что фургон убран, Эррил повел всех в харчевню.
Они толкнули дверь зала, и Мишель, не стесняясь, выразила свое отношение к выбору Эррила.
— Ну и молодец! — хмыкнула она, глядя на залитые элем колченогие столы, занятые докерами с физиономиями пропойц. — Сразу видно, что с женщиной вы путешествуете в первый раз!
Пара докеров подняли глаза и с восхищением уставились на высокую женщину с косой и ножами. Мишель смерила их презрительным взглядом, в котором отчетливо сверкала сталь. Те тут же снова уткнули носы в кружки и сделали вид, что ничего не произошло.
— И где же ваши номера? — поинтересовалась Мишель.
Эррил пошел вперед, остановившись лишь для того, чтобы заказать холодный ужин.
— На самом верху, — ответил он, поднимаясь, и расшатанные ступени скрипнули под его ногой. — Я снимаю всего две комнаты.
— Какая щедрость! — саркастически рассмеялась Мишель.
Все шестеро собрались в большей из двух. Сарказм Мишель все увеличивался по мере того, как она смотрела на комнату, но больше она ничего не говорила. В комнате стояло две узкие, едва ли в человеческий рост, кровати с жидкими одеялами, а единственное окно выходило на внутренний двор харчевни, но вместо желаемой прохлады давало лишь еще больше жары. Низкие потолки, казалось, были готовы обрушиться на головы постояльцев. Кралу, во всяком случае, постоянно приходилось наклонять голову, чтобы не удариться о балки.
— Давайте сначала сядем, — предложил Эррил. — Кажется, сегодня ночью предстоит долгий разговор.
Могвид и Мерик забрались на одну кровать, Крал и Елена — на другую. Мишель и Эррил остались стоять, глядя в лицо друг другу, как волки, борющиеся за главенство в стае.
Первой заговорила женщина.
— Исследовав Еленину руку, я пришла к выводу, что колдовство не имеет, так сказать, непосредственной опасности. Оно опасно скорее тем, что ее можно будет узнать на улице. Шадоубрук опасен ей.
— Я сам могу позаботиться о ее безопасности, — отрезал Эррил. — Как успешно и делал до сего дня. И я отведу ее в Алоа Глен. Почему я должен вам верить?
— Но она мать Толчука... — начал Крал.
Мишель взглядом заставила его замолчать.
— Если не верите, я расскажу вам всю историю.
И она стала рассказывать.
Эррил слушал, с трудом сдерживаясь, чтобы не вмешаться. Женщина с двумя кинжалами рассказывала о своем путешествии от Западных Пространств и о времени, проведенном ею у племени огров. И, рассказывая, она смотрела Эррилу прямо в глаза, не извиняясь и не краснея. В результате даже он вынужден был поверить в искренность ее слов.
— После рождения Толчука я была выкинута из пещер и подобрана теткой Елены Филой. И это она, Фила, раскрыла мне глаза на то, что я есть на самом деле — и на то, какой дар есть у меня в крови. Она объяснила, почему я так не похожа на остальных сайлура, на тех, кто живет в лесах — и почему этот дар заставил меня покинуть Запад и прийти сюда.
— Но что это за дар? — осторожно спросил Эррил.
Мишель кивнула в сторону кроватей.
— Подобно Мерику и Кралу, я тоже ношу в себе природную магию, но если Крал владеет скальной магией, а Мерик — воздухом и ветрами, то я... — И Мерик, и Крал недоверчиво слушали эту речь, полностью разделяя подозрительность Эррила.
— Откуда вы это знаете? — спросил тот.
— Это и есть мой дар. Я — искатель.
— Искатель?
— Ну, охотник. В каждом поколении всегда есть несколько человек, обладающих магией элементалов, но такой, которая способна видеть такую же магию. В других. И я одна из них. Наличие магии в других привлекает меня, как тайная песня, притягивает, как магнит. Таков мой дар элементала.
— И его открыла в вас тетя Фила? — спросила Елена.
— Она была мудрой и талантливой женщиной. — Мишель склонила голову в молчаливом воспоминании. — И узнав о моем даре, она пригласила меня в Сестринство, где научила, как пользоваться этой магией. Она знала, что настанут времена, когда и элементалы сыграют свою роль в спасении... или окончательной гибели нашей страны. Однажды она сказала мне: «Ведьма — это ключ, но элементалы станут тем замком, в котором ключ будет в безопасности». И этим она дала мне цель в жизни.
— Но чего она от вас хотела? Что вы должны делать?
Мишель ответила, не отводя глаз от Эррила.
— Как искатель я должна отправиться по землям Аласии. Найти всех обладающих магией и предупредить их.
— О чем? — жестко прервал ее Эррил.
— О том, что я не единственный искатель в этих землях. — Она сделала большую паузу. — Лорды Гульготы вербуют своих искателей. И те тоже рыщут по лесам и полям в поисках юных элементалов. И там, где я лишь предупреждаю, они будут насиловать. Обманутая и запуганная Темным Лордом, эта молодежь превратится в черную армию, гвардию страха, страшные полки самой отъявленной черной магии.
Эррил прикрыл глаза, перед которыми появилась несчастная Вайрани с черными, как ночь, кудрями и нежной кожей. Лицо его почернело от горького воспоминания, и в глазах остальных он увидел, что и они вспомнили ту страшную ночь.
— Я думаю... — пробормотал он. — Я полагаю, мы уже встречались с одним из таких обманутых.
Теперь пришел черед удивиться Мишель.
— Вы столкнулись с одним из гвардии страха и остались живы! ?
— Едва, — уточнила Елена.
— И что стоят ваши предупреждения? — с неожиданной горячностью заговорил Эррил. — Если кто-то из этих элементалов пойман, то сил сопротивляться Темному Лорду у него уже все равно нет.
Мишель опустила руку в карман.
— Нет, способы сопротивляться тлетворному влиянию гульготалов есть! — Она вытащила жадеит, сделанный в форме все того же флакона.
Елена так и застыла на кровати.
— Это прямо точно такой же, какой мне дал дядя Бол, чтобы разговаривать с призраком Филы!
От этих слов Мишель изогнула бровь, явно не понимая, о чем идет речь.
— Я сама получила его из рук твоей тетки. Одна женщина из Сестринства — большой мастер резать по камню... И теперь, путешествуя, я раздаю эти флаконы элементалам. Если только возникнет угроза соблазна или насилия, надо просто выпить его содержимое, и оно поможет человеку не стать игрушкой темных сил.
— Итак, есть способ сопротивляться их злу, — прошептал Эррил, которого больно ранило такое известие. Ах, если бы Вайрани встретила эту женщину...
Лицо же Елены, наоборот, вспыхнуло надеждой.
— А во флаконе какой-то магический эликсир?
— Так я и говорю всем, — ответила Мишель, и в первый раз глаза ее невольно опустились долу. — Но я лгу. Там только яд.
По комнате пронесся вздох ужаса.
— Только смерть может спасти от действия темных сил. И Сестринство решило, что лучше умереть, чем стать бессмысленным и бессловесным орудием Черного Сердца. Того, кто раз взяв, уже никого не отдает назад. — Она перевела дыхание. — Но, увы, другого выхода у нас нет. И я разбрасываю кругом яд и ложь для того, чтобы не случилось худшего.
Она оглядела слушателей и быстро отвернулась, ибо на всех лицах был написан ужас.
Первым заговорил Могвид, который все еще не мог поверить в услышанное.
— Но ты помогаешь убивать людей.
Тогда Мишель гордо подняла голову и посмотрела каждому в лицо. Глаза ее ярко сверкали, в них стояли слезы, но голос был тверд и резок.
— Не судите меня! Я сделала свой выбор — и не сверну с этого пути. Да, я совершаю вещи, которые ранят мое сердце, я оставила и того, кого любила, и сына, я предала в себе родную кровь сайлуры, навеки застыв в обличье человека, я даю яд детям, слушая благодарности от их матерей... Но я не попрошу прощения за содеянное. — Она в упор посмотрела на Эррила. — Это будет последняя война. И если проклятье не будет снято с нашей страны, мы все равно должны умереть. Все.
Грудь ее тяжело вздымалась от волнения, голос упал до шепота.
— И эта война между мною и искателями Темного Лорда началась еще до рождения Елены. И не будь моих стараний, сейчас между вами и Алоа Глен стояли бы такие легионы гвардии страха, что вы и шагу не сделали бы. Это мой яд и моя ложь прорубили вам кровавую дорогу к тому, к чему вы так стремитесь. — Она открыла глаза и снова посмотрела на Эррила так, что мороз пробежал у него по жилам. — Неужели теперь вы будете настолько чувствительны, что побрезгуете идти моей тропой?
Эррил судорожно сглотнул, не находя слов и не зная, что испугало его больше: легионы гвардии страха или эта женщина с сердцем из чистого льда.
— Мы все сделали свой нелегкий выбор, — первым подал голос Крал.
— Да, — покорно шепнула Елена. — Но у нас был выбор. А эти обманутые невинные души, эти юные элементалы, которые ходят с ядом на сердце — ведь у них нет выбора. Они кончают с собой, даже не зная этого!
— Еще неизвестно, что лучше, — вмешался Могвид. — Знать или не знать...
Все переглянулись.
Ответа никто не знал.
— Скоро, скоро вы узнаете всю правду моих слов, — прервала тягостное молчание Мишель. — Здесь, в Шадоубруке я уже обнаружила двух продавшихся злу элементалов, парочку из гвардии страха, ведущую свою охоту. И пока вы обсуждаете мою мораль, они только и жаждут, как изжарить ваши сердца на своих страшных пиках.
Эти слова привели всех в волнение, живо напомнив те ужасы, которые всем пришлось пережить во время битвы с Вайрани.
— Так что же нам делать? — спросил растерянный Крал.
— То, что надо делать для того, чтобы выжить, — ответила Мишель, и голос ее был полон решимости. — Она спрятала обратно флакон с ядом. — И это то, что я делаю всю свою жизнь.
— Встаньте, — приказал карлик-лорд, и голос его впился в уши Майкофа и Раймана.
Близнецы подняли лица из грязи. Майкоф чувствовал на губах привкус речной сырости, и он был для него сладчайшим нектаром. Но он знал и то, что есть другие вкусы, которые будут ему подарены в эту ночь. В глазах коленопреклоненного рядом с ним брата Майкоф видел отражение собственных чувств.
Крутящийся черный шар замедлил вращение и, наконец, застыл на бледной ладони карлика. Кровавые отблески все еще сверкали на полированной поверхности, но теперь отчетливо были видны и серебряные жилы, пронизавшие весь шар.
— Готовы ли вы принять Причастие? — спросил карлик, сверля глазами обоих близнецов и проникая их взглядом насквозь. Он взвешивал их готовность.
— Да, лорд Торврен, — хором ответили оба. — Наши тела отданы тебе.
Карлик сделал шаг на кривых ногах.
— Тогда идите и примите награду хозяина. — Он протянул им эбонитовый шар.
И, ползя по грязи на коленях и локтях, близнецы приблизились к талисману.
— Ближе! — приказал Торврен, и голос его был похож на карканье ворона. — Отдайте свою холодную вялую плоть жару охоты. Сегодня ночью Лорд Гульготы нуждается в ваших талантах! В Шадоубруке появились другие элементалы — их надо найти и привести в Рашемон для причастия.
В голосе карлика Райман вдруг уловил нотки ревности, словно их владыка не хотел никого допускать в глубины башни, кроме них с братом. Но глаза его по-прежнему горели кровавым огнем, и ослушаться было немыслимо.
Предстояла охота. А охота означала кровь.
Оба брата подняли грязные руки к талисману. Райман прижал ладонь к холодному камню, зная, что прикасается таким образом к сердцу владыки. В тот же момент сработал и кишечник, и мочевой пузырь, но все это было уже совершенно неважно; жар духа мгновенно высушит все.
А чтобы завершить причастие, братья замкнули круг: Майкоф обнял шар и коснулся рукой пальцев брата. Отныне они оба были соединены и едины перед камнем. Плоть к плоти, круг замкнулся, и в мир снова вызвалась Стая.
Райман, не отрываясь, смотрел на брата, пока магия овладевала их телами. У Майкофа все происходило точно так же, и как прекрасен он был в этот момент! Райман нахмурился, поскольку кожу его начинала стягивать боль, на ней появлялись большие черные пузыри, губы побледнели.
Являлась Стая!
Скоро уже тысячи пузырей покрывали их кожу на лице, руках, груди, животе, ягодицах и ногах. Майкоф увидел, как особенно большой пузырь поднялся на левой щеке брата — внутри него кипела и пенилась жажда охоты, и в тот же миг пузырь прорвался острыми струйками крови. И Майкоф ощутил такие же струйки под своим правым соском. Это было похоже на укус осы.
Скоро их уже не было видно под пузырями и кровью.
Братья стонали в экстазе причастия.
Но вот из очередного пузыря на шее Раймана появился черный кольчатый червь, который, извиваясь, начал выбираться и своего убежища. Скоро таких червей были уже сотни. Майкоф в ужасе смотрел на нечеловеческую красоту брата, в глазах его стояли слезы восторга. Бледная кожа брата поднималась десятками фестонов, в которых зияла черная бездна, и он знал, что и его собственному телу дарована та же черная красота.
Глаза близнецов встретились, и оба поняли, что время пришло.
И, как осенью опадают с деревьев листья, так стали падать с них черные черви, опускаясь в жидкую грязь с тихим и нежным всплеском. Там нежные существа напивались ржавой водой и наедались грязью, разрастаясь по мере насыщения. Скоро вдоль спины у них выросла жесткая щетина, а по бокам появились небольшие, но с острыми коготками лапки, на которых они поднялись из грязи. Красные глазки и усы появились на слепых головах, а сзади выросли бледные хвосты, которыми существа нервно махали в ожидании охоты.
В крови и нарывах братья гордо смотрели на полчища крыс, кишевших около их ног. Стая была готова.
— Дело сделано, — раздался голос карлика. — Охота начинается.
При этих словах оба брата снова упали в грязь, отдавая свой разум и волю Стае. Теперь и Райман, и Майкоф стали одним телом с ней, ее тысячью глаз, сотнями тысяч острых зубов, жаждущих вонзиться в живую плоть. И они послали Стаю вверх по лестница Рашемона, чтобы проникнуть сквозь сотни расщелин в старых камнях, а потом, миновав Владение, разбежаться по всему городу и проверить весь уже заснувший Шадоубрук.
Однако сами братья оставались внизу, в подвалах, распростертыми в зловонной грязи. Глаза их теперь были слепы, хотя в ушах все еще продолжал звучать голос карлика.
— Идите же, — приказал он, и его толстые губы растянулись в безобразной улыбке до самых ушей. — Принесите мне магию!
Толчук тащил через сарай бочку с водой, как вдруг почувствовал на своих ногах какое-то покусывание. Поглядев вниз, он увидел жирную речную крысу, ползущую прямо по его огромной когтистой ступне. В отвращении и к тому же будучи в плохом настроении из-за того, что его оставили в сарае, он яростно пнул тварь, намереваясь проколоть ее когтем, но хитрая бестия оказалась проворней и исчезла с противным писком, словно оскорбившись тем, что ее попытались прогнать. Толчук усмехнулся — он ненавидел крыс. Благодаря расположенной в двух шагах реке и отсутствию в сарае людей эти гадины совсем разгулялись, возомнив, что сарай построен исключительно для них.
Фардайл стоял в узких дверях, которые вели во двор, где стояли лошади. Он потянул носом в сторону Толчука. Волк казался сейчас всего лишь черным силуэтом на фоне идущего от реки и все сгущавшегося тумана. Туман этот был словно живое существо, более реальным, чем даже силуэты близлежащих домов. Он поглощал все, как большой белый медведь, и даже лошади казались теперь лишь какими-то темными пятнами. Словом, крысы действительно могли царить в этом выморочном белом мире.
На стене слабо горели две масляные лампы, и в их тусклом свете Толчук увидел, что Фардайл приподнял губы, обнажив клыки, а шерсть на его загривке стоит дыбом.
И взглядом волк сказал огру:
Хищник рыщет по следу.
Толчук подошел к Фардайлу, все еще неся под мышкой бочонок. Он знал, что от тонкого обоняния волка не уйдет ни малейший запах, а от слуха — ни единый звук. Но за волком стояла теперь лишь сплошная белая стена тумана.
— Что ты чуешь?
Фардайл повел носом по ветру, которым тянуло с реки, и снова посмотрел в глаза огру.
И в голове у Толчука появилось изображение пауков. Разумеется, он понимал, что волк говорит не о простых пауках, во множестве плетущих свои паутины на балках сарая, ловя мух и мошек. Толчук невольно почесал один из многих шрамов, что остались у него после укусов Орды.
— Еще дьяволы? — спросил он.
Глаза волка вспыхнули.
Волк чует много запахов из дыр, что ведут к воде... Вихрь запахов, слишком много, чтобы различить.
Толчук крепче сжал бочонок. Волк порой терялся среди множества городских запахов.
— Может быть, лошадей все-таки лучше завести внутрь? Такой ночью разумней держаться настороже.
В голове у него появился ответ Фардайла. Это был Эррил. Волк явно предлагал поднять тревогу и позвать остальных.
Толчук скривился. Еще секунду назад он обрадовался бы любому поводу пойти в харчевню и присоединиться к остальным, но теперь с этими подозрениями волка, как он оставит свой пост? И что он скажет всем, кроме того, что Фардайл унюхал что-то, чего сам определить не может? Такое творилось и с ним, когда он в первый раз попал в населенное людьми место — город; это просто пропасть всяких незнакомых запахов и ароматов.
Так он стоял и думал до тех пор, пока лошади во дворе вдруг не начали ржать и панически рваться на коновязи. Ослепленные туманом, Толчук и Фардайл застыли, а лошади, вероятно, видели или тоже ощущали что-то ужасное.
Тогда оба рванулись вперед, прорываясь сквозь влажные пласты тумана, как вдруг перед ними возникла что-то большое и темное. Это была лошадь, вихрем влетевшая в сарай и едва их не затоптавшая. Глаза ее были выкачены и ноздри раздувались от страха.
Толчук мгновенно отпрыгнул обратно внутрь.
— Фардайл! Беги в харчевню! Предупреди всех!
Волк тоже отошел внутрь и мгновенно передал огру:
Два волка спина к спине сдержат голодного медведя.
— Да, но восемь будет лучше, — не сдавался Толчук, отходя к боковой двери. — Особенно, если у волка есть мечи. — Он пинком открыл дверь, не тратя времени на открывание замка. — Приводи помощь!
Фардайл еще какое-то время постоял в нерешительности, ожидая дальнейших контактов, но их не последовало. Толчук отвернулся.
И тогда волк черной тенью исчез в тумане.
Толчук увидел, что бежавшая кобыла забилась в самый дальний угол сарая, но сам он не отводил взгляда от дверей, ведущих во двор. Туман, просовывая свои белые пальцы, уже заползал внутрь и медленно расползался по полу.
Какое-то движение по балке на мгновение отвлекло внимание огра. Но это оказалась лишь небольшая цепочка крыс, которые, вероятно, тоже спасались от объятий тумана, карабкаясь по столбу вверх. Или что-то напугало и этих отчаянных тварей? Толчук стал внимательно вглядываться за порог, на котором задержалась одна из крыс, отряхивающая лапы. Приглядевшись, он увидел, что она, видимо, полураздавлена, но даже и в таком состоянии она пыталась перебраться через порог. Крошечные коготки царапали древесину.
Что же произошло? Крысы в панике лезли в сарай, давя друг друга и пища в отчаянии и ужасе. Сверху тоже упала пара, которая благополучно сломала при падении шеи, и их земные страхи оказались закончены.
Остальные в агонии пищали и рвались куда-то. Толчук подошел ближе. Эти крики раздражали его неимоверно, они не давали расслышать то, что так неизбежно приближалось или уже находилось во дворе. Он занес ногу, чтобы раздавить тех, кто находился совсем рядом, но крошечные морды вдруг повернулись к нему. В черных глазках застыли испуг и боль, и жалобный стон рвался из сереньких глоток. Толчук застыл в нерешительности с поднятой ногой, но почему-то сморщился и опустил ступню не на крыс, а рядом.
Тут же он чертыхнулся. Слишком долго он находится с людьми! Он нагнулся и поднял одну из крыс с перебитым хвостом. Он ненавидел крыс, но еще больше ненавидел, когда перед ним страдает и боится какое-то маленькое беззащитное существо. Не зная, что делать дальше, он зачем-то положил дрожащую тварь себе в набедренную сумку. Стоны тут же прекратились, словно крыса только и искала безопасного места.
На какое-то время в сарае наступила тишина. Толчук вновь обернулся к дверям. Лошади были на месте. Тогда огр снял одну из ламп и пошел к животным, другой рукой все продолжая сжимать бочонок с водой, словно тот служил ему каким-то спасительным якорем против чудовищного тумана.
Подняв лампу, он приблизился к порогу. Лошади стояли почти неподвижно. Даже крысы или убежали, или сочли сарай вполне безопасным местом. Но туман приглушил все звуки и спрятал все предметы.
Единственным звуком в мире оставалось теперь хриплое дыхание Толчука. Выставив лампу в ночь, он пытался что-то разглядеть, но туман сгустился настолько, что не помогала и лампа.
И тут, словно посланец этого тумана, в круг света вышла еще одна крыса. Хотя слово «крыса» было бледным определением того, что возникло из речной грязи перед огром. Если существо в его кармане было пушистым и серым, размером с его кулак, то стоявшая перед ним была черной и размером с голову. Но самым ужасным в этой крысе были ее глаза — красные, они сверкали, но не отраженным светом лампы, а тайным внутренним огнем, словно там, за ними пылал кровавый костер.
Крыса зашипела, и волосы встали у Толчука дыбом. Было ясно: перед ним крыса-дьявол, и она ползла к нему, задрав морду, словно принюхиваясь к незнакомому запаху и чуя не только его, а и самый дух Толчука.
Он сделал шаг назад и бросил в тварь бочонком с водой. Удар был точен, и бочонок опустился прямо на голову мерзкой твари. Обручи лопнули, и вода растеклась по полу, но крыса вышла из-под обломков совершенно невредимой и настроенной еще более решительно. Красные глаза полыхали ненавистью, и когда они встретились с глазами огра, Толчук явственно услышал предсмертные шепоты и стоны. Ему показалось, что он тонет, пропадает в этих ужасных глазах. За стонами теперь явственно слышался дикий смех, и два голоса сливались в каком-то дьявольском экстазе. Глаза огра стали затуманиваться, словно его втягивали в мир непонятных кровавых башен и туманов мертвых.
Потом неожиданная агония пронзила грудь огра, и огненные крючья вонзились в его сердце.
Толчук ахнул, но понял — это Сердце его народа зовет его. И никогда еще этот зов не был так силен. Пальцы выронили лампу, и она со звоном разбилась. Вспыхнувшее масло взвилось и стало лизать его бедра и проем двери. Огр кое-как сбил огонь с тела, но его продолжал рвать внутренний, более страшный огонь.
Едва дыша от боли, Толчук сделал несколько шагов на дрожащих ногах, и рука его невольно опустилась в набедренную сумку, ища Сердце, чтобы освободить его. Пальцы сомкнулись на камне. Когда-то Сердце спасло Толчука от огра, который убил его отца — может быть, оно поможет и сейчас.
Он выхватил камень, надеясь, что сейчас тот вспыхнет на его глазах чистым ярким пламенем. Но Сердце оставалось тусклым и мертвым: ни пламени, ни света, ни даже слабого сияния. Толчук смотрел на камень в смертельном отчаянии, и страшная правда струилась через его пальцы.
Сердце умерло, магии больше не было.
К этому времени крыса была уже на пороге. Остатки горящего масла отражались на ее черной шкуре, и от этого она почему-то казалась еще больше. А за ней уже толпились ряды таких же чудовищ, порождения тумана и дьявола. И все они смотрели на Толчука.
С таким количеством врагов бороться он не мог, и в тоске и страхе огр упал на колени. Перед глазами у него поплыла мутная пелена, а в уши ворвались древние крики и кровожадный смех.