Без пути назад

Тишина на крыше давила тяжелее барселонского смога. Винсент чувствовал, как тепло Андреа смешивается с холодом ночи – она была так близко, что ему казалось: протяни руку, и время отмотается назад. Его пальцы сжали край ее джинсовки, ощущая подушечками шершавую заплатку. Сантьяго оставил на ней след не только в виде этой дурацкой ладони, но и запаха – дешевого одеколона с нотками табака.

— Поехали на виллу? — Вырвалось у него внезапно. Голос звучал хрипло, будто ржавый замок, который давно не открывали. — Отец... он будет рад тебя видеть. Собирается готовить утку.

Когда-то вилла была местом, где она смеялась так громко, что эхо летело к виноградникам. Теперь же она представляла только холодные взгляды и невысказанные упреки. Пальцы сами потянулись к заплатке на рукаве – шершавой, как ее сомнения.

Лунный свет скользнул по ее лицу, высветив бледную кожу, тени под глазами, ее – не ту Андреа, что смеялась, когда он впервые привез ее сюда, а ту, что теперь смотрела на него, будто сквозь толстое стекло.

— Твой отец... — Она провела пальцем по контуру заплатки. — Он знает?

— Нет.

Винсент так и не осмелился сказать ему. Андреа отвернулась, ее взгляд утонул в огнях города. Где-то там, в одном из этих окон, Сантьяго, наверное, наливал кому-то коктейль или смеялся над шуткой, которую она бы оценила.

— Я не уверена, что это хорошая идея, — наконец сказала она.

Винсент почувствовал, как что-то сжимается в груди. Опять.

— Ты боишься? — Спросил он, намеренно грубо.

Она резко повернулась, и в ее глазах вспыхнуло что-то знакомое – то самое, что он не видел слишком долго.

— Боюсь? — Ее голос дрогнул. — Боюсь, что снова поверю, будто ты можешь быть другим?

Он хотел ответить, но в этот момент телефон Андреа завибрировал. Она достала его, медленно, будто боялась увидеть имя на экране.

— Сантьяго? — Спросил Винсент, и даже сам удивился, как сильно это слово резануло ему горло. Андреа покачала головой.

— Даниэла.

Он посмотрел на нее – на эту ее новую привычку кусать губу, когда нервничает, на то, как пальцы все еще теребят заплатку.

— Так что насчет твоего предложения? — Спросила Андреа, поднимая глаза.

— Решай сама, — сказал он, вставая. Пальцы непроизвольно сжали ключи от машины так, что металл впился в ладонь. — Но если поедешь – утка будет с апельсинами.

Он ушел, а она так и не дала ответа. Мысль о вилле, об отце и этой утке преследовала ее весь вечер и все утро, пока она ехала в офис. Решимость испарилась, как только лифт открылся на ее этаже. Винсент уже ждал ее, прислонившись к стене рядом с ее кабинетом. В руках он держал два стаканчика.

— Держи, — бросил он, протягивая один из них.

Кофе из автомата оказался слишком сладким. Андреа поморщилась – Винсент все еще путал два кубика с тремя.

— Он соскучился по тебе, — он провел пальцем по крышке стаканчика. — Спрашивал вчера...

Телефон в ее руках завибрировал. Сантьяго: «Ты дома?».

— И я соскучилась, — она быстро набрала: «Уезжаю к маме в Севилью». Экран погас, отразив его напряженные скулы.

Черный «Range Rover» пожирал километры. Винсент включил «I Was Never There» – тот самый трек, что играл в их первую поездку на виллу. Тогда Андреа распахивала окно до упора, высовывала руку в поток ветра и орала текст, фальшивя на высоких нотах. Винсент любил наблюдать за этим состоянием Андреа.

Тогда ее волосы, как золотистые змеи, танцевали в потоке ветра, а теперь – неподвижные пряди, прилипшие к холодному стеклу. Руки сложены на коленях – ровно, слишком ровно, будто боялись случайно дотронуться до кнопки стеклоподъемника. Песня лилась через динамики, но ее губы были сжаты. Казалось, даже дыхание она подстраивала под ритм, но не издавала ни звука – как будто та девушка, что распевала хриплым голосом, принадлежала другой жизни. Винсент знал все слова, которые не говорил: «Открой окно. Спой. Вернись». Но язык прилип к небу, как ее лоб к стеклу.

— Ты помнишь... — начал Винсент.

— Не надо, — ее голос прозвучал глухо, будто из-под толщи того самого стекла, что отделяло ее от мира. Ветер с улицы шевелил только его волосы.

Вилла Риццо встретила их запахом корицы и подгоревшего сахара – Серджио, как всегда, пережарил карамель для утки. Сквозь распахнутые французские двери кухни было видно, как он мешает соус медными щипцами, в дорогом свитере с вытянутыми локтями и фартуке – единственная уступка домашнему уюту в этом идеальном интерьере.

— Андреа! — Он бросил щипцы на мраморную столешницу, оставив кляксу соуса. — Ты как апельсины – чем дольше ждешь, тем кислее становишься.

Его объятия пахли коньяком и лавровым листом – точно так же, как в тот день, когда он нашел их с Винсентом у винного шкафа и лишь хмыкнул: «Хотя бы «Château-Lafite» не трогайте, дети». Винсент замер у порога, пальцы нервно перебирали ключи.

— Отец. Мы на ночь.

Серджио проигнорировал сына, придерживая стул для Андреа:

— Я добавил гранат в соус. Помнишь, как ты обожала выковыривать зерна вилкой?

Она улыбнулась – первая искренняя эмоция с момента их приезда. Винсент наблюдал, как отец наливает ей вина, ровно на палец ниже, чем себе – старый знак уважения.

— Ты слишком бледная, — проворчал Серджио, кладя ей на тарелку кусок утки с хрустящей кожей. — В Tisicor тебя кормили бы лучше.

Винсент резко поднял голову:

— Мы не обсуждаем...

— Я говорю как друг, — перебил Серджио, но его глаза – такие же серые, как у сына — сузились. — Хотя если бы говорил, как работодатель, повысил бы тебя. Но ты сама ушла.

Андреа замерла с вилкой в воздухе. Серджио Риццо всегда знал все – кто сколько тратит, где бывает, но не кто рядом с его сыном.

— Отец, — Винсент ударил кулаком по столу. Фужеры звякнули, словно сигнал тревоги. — Хватит.

— Что? — Серджио развел руками, брызги соуса упали на скатерть. — Я просто интересуюсь жизнью человека, который столько лет работал на меня. Или теперь это запрещено? — Тишина повисла густым сиропом. Винсент встал, его стул с грохотом упал на плитку.

— «Château d'Yquem», — бросил Серджио в спину сыну. — Раз уж у нас... особый ужин.

Тишина. Только скрип половиц под ногами Винсента, пока он шел через зал. Потом – глухой удар: это его сердце стукнуло об ребра, когда он увидел Андреа. Она стояла, прижимая бокал к груди, будто защищалась.

— Зачем ты это сделал? — Вино дрожало, отражая мерцание люстры. — Привез меня сюда, разыграл эту... пародию на семью?

— Я не...

— Мэйт знает, где ты? — Тень пробежала по его лицу.

— Это не твое дело. — Стакан рухнул на пол, и рубиновые брызги расцвели между плитками – точно такие же пятна оставались на скатерти после их бурных ужинов.

— Вот оно что, — она засмеялась, и ямочка появилась не с той стороны. — Я – твой грязный секрет?

— Да ты сама придумала эту ложь для Сантьяго! — Он схватил ее за запястье.

— А ты придумал, что мы все еще вместе!

— Потому что иначе он бы... — Винсент замолчал, почувствовав на языке вкус гранатового соуса со злополучного ужина.

— Что? Не дал бы денег на терапию деду? — Ее смех звенел, как осколки на полу. — Или ты боишься, что отец наконец скажет: «Хватит жить прошлым»?

— Если все так, — его голос сорвался, как оборванная гитарная струна, — Лучше бы мы никогда не встречались! — Тишина. Только дождь стучал по крыше, отсчитывая секунды. Андреа шагнула назад, наступила на осколок. Капля крови смешалась с вином – странно красиво, как их отношения за последний год.

Он рванулся за ней в сад. Дождь хлестал по спине, но он чувствовал только жар – тот самый, что прожигал грудь каждый раз, когда она плакала. Как тогда, после смерти ее кота. Как в больнице, когда у деда случился приступ.

— Андреа... — Она обернулась. Тушь текла черными ручьями, как в тот день, когда он впервые назвал ее «своей». Скамейка в парке, и его дрожащие пальцы, вытирающие ей щеки.

Как ему сказал отец в тот день: «Любовь либо сжигает дотла, либо тлеет годами». Они выбрали второй вариант – и задохнулись в дыму. Винсент распахнул куртку и впустил ее в объятия. Ее слезы впитывались в ткань его футболки. Он крепче прижал ее к себе.

— Прости... — шепотом, но он так и не говорит, за что именно. За ложь? За боль? За то, что до сих пор хранит письма в ящике стола? Где-то в доме звонил телефон. Возможно, Мэйт или Сантьяго. Но сейчас это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме дрожи ее плеч и того, как ее ресницы, слипшиеся от слез, касаются его плеча.

Капля крови растеклась по мрамору, как гранатовый сок сегодняшнего соуса. Винсент опустился на колени, его пальцы, привыкшие подписывать миллионные контракты, теперь дрожали, разворачивая пластырь.

— Не двигайся, — прошептал он, вытирая кровь стерильной салфеткой.

Андреа смотрела на его склоненную голову. Рука сама потянулась вперед... но она сжала кулак, вонзив ногти в ладонь. Боль напомнила: эта близость – всего лишь привычка.

Он наклеил пластырь – криво, небрежно, вопреки всему, чему его учили: перфекционизму, точности, аккуратности. Как будто эта маленькая рана была последним, что он еще мог исправить. Серджио давно ушел, оставив их наедине. Винсент молча протянул ей сложенную белую футболку – ту самую, в которой она когда-то засыпала, уткнувшись носом в его грудь. «Он помнит», — мелькнуло у нее в голове.

Они легли, разделенные холодной простыней. В темноте глаза привыкали медленно – сначала лишь силуэты, потом черты, наконец – взгляд. Сердца бились слишком громко, будто пытались вырваться из клетки ребер.

Винсент провел пальцем по ее щеке. Его прикосновение было таким легким, будто он боялся стереть эту реальность, как сон. Андреа замерла, чувствуя, как по ее коже пробежали мурашки – те самые, что всегда появлялись только от его рук.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и его дыхание обожгло ее губы.

— Не от холода, — ответила она, и в этот момент его рот накрыл ее собственный.

Этот поцелуй был другим – нежным и яростным одновременно. Его руки скользнули под футболку, ладони обжигали кожу, оставляя невидимые следы там, где касались. Она вцепилась в его волосы, чувствуя, как его тело прижимается к ней, как будто пытаясь стереть все эти месяцы разлуки одним движением. Его губы спустились к шее, оставляя влажные следы, а пальцы уже потянулись к завязкам на ее пижамных шортах, когда... Винсент резко отпрянул, как будто его ударили. Его грудь вздымалась, а в глазах стояла та же боль, что и в день их расставания.

— Спать, — сказал резко, поднимаясь. Они оба знали – между ними останется ровно 30 сантиметров, как после их ссор. Всегда.

Ночь размыла границы. Винсент проснулся от того, что его рука обнимала ее талию, а нос уткнулся в ее волосы. Все тот же родной запах бергамота и цитруса. Он не стал отодвигаться, утро рассудит. Телефон звонил пять раз, прежде чем Андреа ответила.

— Ты живая вообще? —Голос Даниэлы звучал хрипло, будто она не спала всю ночь. На фоне звенела кофемашина «La Central». — Вчера Сантьяго...

— Не сейчас, — Андреа прикрыла глаза ладонью. В спальне пахло кофе – Винсент уже встал. Где-то внизу стучала дверца посудомоечной машины. Все как раньше, но совсем не как раньше.

— Ты у Винсента?! — В трубке что-то грохнуло. Вероятно, Даниэла уронила ложку в свой утренний капучино. — У вас что-то было?...

— Почти было... — Андреа провела пальцем по простыне – на подушке осталась вмятина от его головы. Тишина. А потом – звук, будто Даниэла резко поставила чашку на стол. Слишком резко.

— Приезжай, расскажешь. — Наконец сказала она. — У меня как раз новая партия того чая, что ты...

— Через пару часов вернусь домой, — Андреа прервала ее, услышав шаги на лестнице.

Дверь приоткрылась. Винсент стоял с подносом – круассаны с лососем и два фужера с апельсиновым соком. Как в их первую ночь здесь. Они молча смотрели друг на друга. Телефон в ее руке тихо пискнул – Даниэла повесила трубку.

Андреа так и не притронулась к еде. Она смотрела, как Винсент ест, и каждый его глоток сока отзывался в ней ледяным комом. Этот ритуал был пародией на их прошлое, и она не выдержала. Сорвавшись с кровати со словами «Мне нужно к Даниэле», она захлопнула за собой дверь, не оглядываясь. Только оказавшись в такси, она смогла перевести дух.

Сквозь стекло «La Central» пробивался вечерний свет, дробясь на столе, где Даниэла разливала чай – слишком медленно, будто тянула время.

— Вот, — она швырнула на стол конверт. — Работа. Удаленный менеджер соцсетей для издательства. Плюс рецензии на рукописи – будешь решать, кто достоин быть напечатанным, а кто нет. Как будто судьба.

Андреа потянулась за кружкой, но пальцы скользнули по гладкому фарфору – чай расплескался, оставив темный след на деревянном столе.

— Ты заглядывала в свой блог? — Даниэла прищурилась, отпивая из своей чашки. — Тридцать три заявки. Ни одного знакомого лица. Андреа не ответила. Вместо этого она постучала пальцем по краю кружки.

— Даниэла, я поймала себя на мысли... — Голос ее сорвался. — Если бы я тяжело заболела, моим последним желанием было бы провести дни рядом с Винсентом. Это же безумие, да? Он вроде бы рядом, я могу написать ему в любой момент... но знание, что он не хочет быть со мной, терзает душу.

Даниэла отставила чашку, ее зеленые глаза стали темнее.

— Ты уверена, что он не хочет? Или просто боишься еще раз услышать «нет»?

Андреа закрыла глаза.

— Я не знаю. Может, это та самая любовь, которую не забывают. Сколько бы боли он ни причинял, я все равно прощаю. Так хочется быть с ним... но головой понимаю, насколько мы разные.

Даниэла вздохнула, потянулась за чайником.

— Мэйт красива, как манекен... но ты – как живой огонь. Только Винсент, кажется, забыл, что огнем можно обжечься. — Она налила чай почти до краев – щедро, как всегда.

Андреа горько усмехнулась, крутя пустой стакан в руках.

— Манекен... Именно. Она пришла на всё готовое. А я... — голос её дрогнул, но она не отвела взгляд, — Я была с ним, когда у него не было ничего. Буквально. Отец воспитывал его в строгости, не давал карманных денег, чтобы тот научился ценить каждую копейку. Я прошла с ним весь путь: от первого старенького скутера, который вечно ломался, до его первой собственной машины. А Мэйт? Мэйт просто вошла в готовый дом и пользуется всем, чего он добился.

— Ладно, хватит нытья, — Даниэла отодвинула чайник, ее движение было резким, но голос мягким. — Завтра выходишь на работу. А там... — Она подняла кружку, — Может, и рецензии начнешь писать. Кто знает, вдруг среди этих рукописей найдется что-то, что заставит тебя забыть о нем?

Андреа усмехнулась.

— Или, наоборот, напомнит.