Без пути назад

Темнота. Запах бергамота и цветов апельсина – она здесь. Этот аромат всегда цеплялся к ее коже, смешиваясь с запахом ее шампуня. Он узнал бы его среди тысячи других. Он поворачивается, и перед ним Андреа. На ней его рубашка – та самая черная, которую она любила надевать, когда оставалась у него. Ткань сползает с ее плеча, обнажая знакомый изгиб ключицы и крошечные родинки, которые он когда-то целовал.

— Почему ты оплатил терапию? — Ее голос звучит так близко, что он чувствует вибрацию слов у себя в груди. Губы касаются его кожи, оставляя легкое жжение.

Его пальцы автоматически вплетаются в ее влажные волосы. Они все еще будто пахнут морем, хотя она только что вышла из душа. Как всегда – она никогда не смывала до конца соленую воду.

— Ты знаешь почему, — он отвечает, и его собственный голос кажется ему чужим.

Она отстраняется, и в этот момент лунный свет падает на ее лицо. Винсент проводит большим пальцем по ямочке на ее щеке – левой, той самой, что появлялась только когда она смеялась по-настоящему.

Он открывает рот, но в этот момент ткань рубашки под пальцами грубеет, превращаясь в холодный шелк. Волосы в его руках становятся короче, темнее, чужими. Запах бергамота перебивает резкий аромат ванили и жасмина.

— Кого ты зовешь? — Голос Мэйт режет тишину. Она лежит рядом, ее пальцы впиваются в его предплечье. — Опять Андреа? В третий раз за неделю.  — Он резко садится. Простыня прилипает к спине. За окном – 4:17 утра.

— Это просто сон, — бормочет он, проводя рукой по лицу.

— Сны — это то, чего мы не говорим наяву, — Мэйт поворачивается к нему. Ее глаза блестят странно в полутьме. — Ты обещал забыть ее.

Он встает, и пол ледяной под босыми ногами. В дверном проеме оборачивается:

— Я никому ничего не обещал.

Вода обжигала спину, но чувство вины въелось глубже, чем пар в кафельную плитку. Винсент уперся ладонями в стену, позволив струям смыть пот – или, может, слезы, которые он не мог себе позволить.

Шампунь пах сандалом и шафраном – слишком дорого, слишком не его. Настоящее воспоминание жило другим запахом, тем, что остался в баре в тот вечер, за день до отъезда в Мадрид...

Синий неон «LUX NOCTIS» мерцал в такт его пульсу, отражаясь в полупустом стакане – точь-в-точь как тогда в машине, когда отблески фар скользили по ее лицу. Он снова слышал собственный голос, давящийся словами: «Не заставляй чувствовать меня обязанным». Ложь. Он просто боялся признать, что уже давно обязан ей всем – каждым вздохом, каждым мучительным утром без ее смеха.

Вдруг – легкий стук ногтя по стеклу бокала. Она возникла будто из дыма кальяна – в платье цвета цыпленка (Андреа ненавидела этот оттенок, называла его «вырви глаз»). Девушка с кожей, гладкой, как фарфор, без единой родинки. Нарощенные ресницы, губы, подведенные так, будто их только что расцеловали. Ярко-желтый цвет платья резал зрение, но боль была приятной.

— Вы Риццо?  — Голос звучал слишком высоко, искусственно-мелодичным, как звон хрустального бокала. — Можно присоединиться?

Она села без разрешения, скрестив ноги. Лодыжка – тонкая, почти хрупкая, блестела от какого-то масла.

— Я Мэйт Харлоу.

Она протянула руку – маленькую, с идеально ровным маникюром. Казалось, если сжать чуть сильнее, кости рассыпятся, как сахарная глазурь. Он пожал ее аккуратно, чувствуя под пальцами холод металлических колец.

— Если вы по работе, то мне...

— Нет-нет, я просто хочу познакомиться.  — Улыбка. В уголке рта – ямочка. Не слева, как у Андреа, а справа. Это бесило.

Винсент кивнул, будто очарованный ее наглостью. В ее темно-карих глазах не было главного – ни преданности, ни боли. Только расчетливый блеск, как у кошки, высматривающей добычу.

Он выключил воду. На запотевшем зеркале остался контур его лица – размытый, как их с Андреа прошлое. Из спальни донесся звон флаконов – Мэйт собиралась на работу. Она работала косметологом в салоне «La Belle» – том самом, куда ходили жены партнеров Tisicor. Каждый день она превращала лица в маски: ровный тон, подчеркнутые скулы, губы «как у Анджелины Джоли».

За этот месяц он ни разу не видел ее без макияжа. Даже ночью она просыпалась раньше, чтобы успеть нанести тональный крем, прежде чем он откроет глаза.

— Ты сегодня вернешься к ужину?

Ее голос прозвучал из-за двери – сладкий, как сироп, и такой же ненастоящий. Он не ответил. Мэйт зашла в ванную, обвила его пресс руками – холодными, чуть липкими от ночного крема.

— Я задержусь.

Он аккуратно убрал ее пальцы, чувствуя, как где-то в груди сжимается старое, глупое воспоминание: Андреа, смеющаяся с размазанной тушью, потому что «красота – это не про идеальность».

Мэйт вздохнула, поправила стрелки и улыбнулась – ровно настолько, чтобы не размазать помаду. Ее движения были точными, как у хирурга. Не то что у Андреа – та всегда размазывала тушь, смеясь над своими неумелыми попытками «быть женственной».

— Хорошо. Не скучай.

Дверь захлопнулась. Он остался один – с паром, пустотой и мыслью, что «это – не любовь, это – побег».

Винсент щелкнул замком черного ящика в столе – того самого, что напоминал бортовой самописец разбившегося самолета. Внутри лежала стопка конвертов, каждый с надписью: «Андреа» и датой. Ни один не был отправлен. Все начинались одинаково:

«Прости за...» И ни одно не было закончено.

Он провел пальцем по верхнему конверту, вспоминая, как около месяца назад Даниэла написала ему: «Нужно поговорить. La Central, 18:00. Только не говори Андреа».

Даниэла стояла за кассой, пересчитывая сдачу. Рядом с ее локтем лежала папка с распечатанными листами – на верхнем красовалось заглавие: «Без пути назад».

— Андреа слишком гордая, чтобы просить, — она не подняла глаз, будто говорила с кассовым аппаратом. — Но ее дедушке нужны деньги на терапию. Ты сможешь помочь?

Винсент стиснул зубы. В горле встал ком – такой же, как тогда, в машине.

— Да. Как она?

— Живет. — Даниэла наконец посмотрела на него. — Я всегда была за тебя, Винсент. Но ты делаешь ей только больнее. Пустыми обещаниями. Призрачной надеждой. — Ее пальцы сжали угол папки. — Не держи ее на коротком поводке. Будь с ней или отпусти.

— Я хочу как лучше...

— «Лучше» — это не твои случайные «подвезти» и тайная забота.

Он потянулся к папке:

— «Без пути назад»?

Даниэла резко прикрыла листы рукой:

— Черновики. Не твоя тема.

В ее глазах мелькнуло что-то знакомое – та же защитная реакция, что у Андреа, когда она лгала. Настоящее ворвалось резким сообщением. Экран вспыхнул ледяным синим: «Отец: Мой кабинет. Сейчас»

Кабинет Серджио Риццо пах кофе и корицей – единственное место во всей Tisicor, где воздух был не стерильным, а почти домашним. На стеклянном столе рядом с документами стояла тарелка с печеньем «мадлен» – хрупким, с лимонной цедрой, точно таким, какое пекла бывшая супруга. Винсент машинально взял одно, крошки осыпались на идеально отполированную поверхность.

За окном Барселона растекалась огнями – как живой организм с переливающимися венами улиц. Этот вид всегда казался ему слишком красивым для человека, который принимал решения, ломающие жизни.

— Я уже сдал тот отчет, — начал он, стирая пальцем сахарную пудру с губ.

Серджио отложил печать, которой штамповал документы, словно приговор.

— Я не об этом хотел поговорить.

Голос отца напоминал скрип стального троса – мягкий, но способный перерезать что угодно. Винсент вопросительно приподнял бровь, не опускаясь в кресло полностью – поза «навылет», готовая в любой момент превратиться в побег.

— Как у вас обстоят дела с Андреа? — Вопрос повис в воздухе, как запах гари после выстрела. Винсент почувствовал, как крошка печенья впивается в горло.

— Все прекрасно, как и всегда, — он сделал глоток воды из хрустального бокала (лед уже растаял – Серджио ненавидел, когда напитки подавали не той температуры).

Отец медленно провел пальцем по краю тарелки, словно проверяя, нет ли там пыли.

— Интересно. — Он почесал подбородок, где шрам от давней драки белел на смуглой коже. — Тогда почему она уволилась сегодня?

Стакан глухо стукнул о стол.

— Она... что?

Серджио откинулся в кресле, и тень от люстры легла на его лицо полосами, как тюремная решетка.

— Я был за нее, — признался он, разминая пальцы (суставы хрустели – возраст или подагра?). — Я всегда ценил эту девушку за упрямство и упорство. А ты ее уничтожаешь своим безразличием.

Винсент вскочил так резко, что кресло грохнулось на пол. Кулак врезался в стол – тарелка подпрыгнула, печенье рассыпалось, как костяшки домино.

— Ты не имеешь права... — Но он не закончил. Хлопок двери отозвался в коридоре эхом.

Парк Цитадели тонул в сизой дымке между днем и ночью – тот самый «синий час», когда тени становятся длиннее воспоминаний. Винсент шел, утопая в такте собственных шагов, будто ритм мог заглушить хаос в голове. Воздух пах мокрой листвой и далеким дымом – кто-то разводил костер у озера, нарушая правила. И вдруг – она.

Андреа сидела на их скамейке (та, что с трещиной на правой ножке, оставшейся после его пьяной выходки в восемнадцать). В руках – потрепанный томик Борхеса. «История вечности». Он подарил его ей в день, когда она впервые сказала: «Мне тебя не хватает».

Но сейчас его внимание приковала чужая джинсовка – мужского размера, наброшенная на ее плечи. Рукава болтались, как пустые петли, а на локте красовалась заплатка в форме ладони (кто-то явно пытался быть оригинальным).

Она закинула ноги на скамейку, босые пятки прижав к холодному дереву. Кроссовки валялись рядом – черные шнурки, выгоревшие на солнце. Ее поза. Та самая, в которой она читала ему вслух, пока он рисовал родинки на ее спине как созвездия.

Сердце сжалось, потом рвануло в галоп. Он хотел прижать ее так, чтобы пуговицы его рубашки отпечатались на ее коже, зарыться лицом в волосы, где еще держался запах ее шампуня. Но он лишь медленно протянул руку, коснувшись ее макушки – так же нежно, как в тот день, когда она впервые уснула у него на плече.

Андреа вздрогнула, словно от удара током. Повернулась. Их глаза встретились – и время треснуло. Ее зрачки расширились, поглощая весь свет. Тело застыло, будто она боялась, что любое движение разобьет этот миг вдребезги. Только пульс – бешеный, предательский – выдавал ее.

— Давно не видел тебя, — его голос звучал хрипло, будто он годами не говорил вслух.

В ее глазах промелькнул кадр: Мэйт в его машине (случайный кадр из Instagram). Боль прожгла ее взгляд, как сигарета бумагу.

— Да... давно, — она захлопнула книгу, но палец остался между страниц – метка, которую не хотела терять. Тишина. Только крики птиц где–то над озером.

— Не хочешь пройтись?

Она кивнула, не доверяя голосу. Небрежно стряхнув джинсовку (он поймал ее – пахло дешевым одеколоном и чужим табаком), она натянула кроссовки. Первые шаги – как по битому стеклу.

— Как дед? — Он спросил первое, что пришло в голову.

— Лучше. Благодаря тебе, — она не смотрела на него, но он знал – она догадалась.

Они шли рядом, но не вместе, как две параллельные линии, которые когда-то пересеклись слишком больно.

— Хочешь посмотреть на звезды с крыши? Как в детстве? — Он говорил быстрее, боясь, что она исчезнет.

Андреа лишь качнула головой – не «да», не «нет», а »я еще не решила, могу ли тебя простить». Они были как две чужие планеты, знающие каждую трещину на поверхности друг друга.

Андреа и Винсент поднялись на запретную крышу корпорации – ту самую, где когда-то, шестнадцатилетние, пили шампанское из пластиковых стаканчиков, боясь, что кто-то услышит звон бокала. Тогда Винсент украл бутылку из коллекции отца, а теперь – ключ-карту у охраны, ловко подменив ее своей служебной.

Ночной воздух был холодным и резким, пропитанным запахом бетона и далеким шумом города. Андреа обхватила себя за плечи, но не от холода – от странного чувства, будто время здесь остановилось. Винсент раздвинул ноги, приглашая, и она опустилась между ними, спиной к его груди.

Тишина. Только ветер шелестел в вентиляционных трубах, а где-то внизу, за стеклянными стенами Tisicor, мигали огни офисов – как будто весь мир продолжал жить, пока они застыли в этом моменте.

— Чья это джинсовка? — Его голос прозвучал неожиданно громко в тишине.

Она повернулась, и перед ним была Андреа. На ней была джинсовка Сантьяго – та самая, с потертым воротником, которую она, видимо, не вернула после одного из их вечеров.

— Сантьяго, — ответила она просто, и в этом слове было что-то острое, будто она проверяла реакцию.

Молчание снова натянулось между ними, но на этот раз оно было другим – напряженным, почти колючим.

— Я видел тебя во сне, — внезапно сказал Винсент. — Ты была в моей черной рубашке. Та самая, которую я не мог найти полгода. — Он сделал паузу. — Только когда ты обернулась, это оказалась не ты.

Андреа почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Почему Мэйт? — Спросила она, не отводя взгляда от огней города.

Его пальцы слегка сжали ее плечи. «С ней проще. Она не ждет, что я стану другим», но он сказал лишь:

— Это не то, что ты думаешь.

— Тогда что?

— Она... не пахнет тобой. — Голос Винсента стал тише. — И не носит мои вещи. И... у нее нет твоего любящего взгляда и настойчивости...

Андреа резко обернулась. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Он не отстранился. Она тоже. Между ними повисло все: и невысказанные слова, дни разлуки, Мэйт, и эта чертова джинсовка Сантьяго. Но ни он, ни она не сделали последний шаг – будто боялись, что одно движение разрушит хрупкое перемирие. А где-то внизу, за стеклами офисов Tisicor, мигали огни – напоминание, что мир не остановился.