Плохая привычка

Лалиса

Я все еще чувствую его между своих ног, его пальцы на моих бедрах, его укусы на моем плече. Я стискиваю бедра, сидя на переднем сидении своей машины, и бросаю взгляд на Чонгука. Левой рукой он сжимает руль, твердый взгляд устремлен вперед. Он скинул пиджак на заднее сидение и остался лишь в белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он посмотрел в мою сторону и заметил мои сведенные ноги, прекрасно осознавая, что на мне нет нижнего белья. Одарив меня похотливой улыбкой, он проскальзывает правой рукой меж моих бедер и сжимает внутреннюю сторону одного из них.

После того как наше дыхание успокоилось и мы наконец-то осознали всю тяжесть содеянного, мы оба приняли решение уехать куда-нибудь лишь вдвоем. Мы становимся безрассудными. Буквально умоляем, чтобы нас застукали. Чонгук не сказал мне, куда он везет меня, просто взял ключи из моей руки и помчался за пределы города. Двигаясь на запад, я наконец-то поняла, куда конкретно мы направляемся.

— Мы едем на Трек? — спрашиваю я, одновременно смущенно и в замешательстве. — Интересный выбор.

— Там тихо. Никто нас не потревожит, — он пожимает плечами.

«Ага, — думаю я, — пока толпа из пятидесяти школьников не проникнутся той же идеей». Но, несмотря ни на что, Трек всегда был его тихой гаванью.

Мы подъезжаем к старому зданию. Вокруг непроглядная темнота и устрашающе тихо, единственный звук — щебетание сверчков и отдаленный шум шоссе. Чонгук берет меня за руку и, не проронив ни слова, ведет меня через ворота, через дыру в ограждении, и наконец-то мы входим в здание. Изящность и утонченность встречаются с разрухой и ветхостью, когда мы заходим внутрь, все еще одетые в вечерние наряды. Я задумываюсь о том, проводились ли и здесь вечера, подобные тому, на котором мы присутствовали сегодня. Если двое несчастных влюбленных когда-то уединялись среди переполненного здания точь-в-точь как мы, мне интересно, как сложилась в итоге их судьба.

Я бесцельно слоняюсь вокруг, никто из нас не произносит ни слова, но обоим нужно произнести столь многое. Стиснув зубы, я наконец-то решаю нарушить тишину.

— Куда ты уезжал? — переходя сразу к делу, спрашиваю я. Он знает, что я подразумеваю прошедшие три года, и, прежде чем ответить, посылает мне долгий взгляд.

— Это длинная история, — начинает он. — Но важная ее часть заключается в том, что в итоге я осел в маленьком городке в Северной Калифорнии под названием Ривер-Эдж.

— И? — продолжаю я, нуждаясь в большем количестве информации, чем то, что он сказал.

— И я встретил парня по имени Юнги, у которого была собственная кровельная компания. Он взял меня к себе, обучил тонкостям работы, а затем, когда он занялся открытием своего тату салона, я вроде как занял его место.

— Ох.

Не знаю, что и сказать. Он всегда хотел уехать, и я прекрасно понимала почему. Но я никогда не задумывалась об этом моменте всерьез. В глубине души мне всегда казалось, что его отъезд окутан каким-то большим секретом. Что-то типа тюрьмы или частной школы. Но тот факт, что он просто… начал все заново где-то в другом месте? Это больно, хотя не должно бы быть.

— Что насчет тебя?

— Что ты имеешь в виду? — смутившись, спрашиваю я.

— Чем ты занималась, пока меня не было?

Я пожимаю плечами.

— В основном, школа. Играла роль рефери всякий раз, когда Мингю и отец сталкивались. Как обычно.

— Все еще хочешь быть медсестрой?

Шокированная, я смотрю на него. Я упоминала это лишь однажды, когда мне было где-то четырнадцать.

— Хочу… — произношу я и смолкаю.

— Но?

— Но мой отец никогда не поддержит этого. Он все еще в ярости из-за того, что Мингю не пошел в Гарвард. — Он еще не знает, что в ящике комода у меня хранится целая пачка писем с подтверждением о поступлении. Я еще не выбрала что-то конкретное, а сейчас уже слишком поздно это делать.

— На хер твоего папашу, — мрачно отвечает Чонгук с большей злобой, чем того подразумевал наш разговор. — Чего хочешь ты?

— Честно? Мне все равно. Абсолютно. — Проблема в том, что я хочу заниматься всем и ничем одновременно. И независимо от того, чем я занимаюсь, я боюсь взять на себя ответственность и подвести кого-либо.

— Тогда никому ничего не говори. Или возьми год передышки, чтобы понять, чем ты хочешь заниматься в дальнейшем. Жизнь слишком коротка, чтобы жить по чужим правилам.

Я киваю, понимая, что он прав, но Чон не совсем осознает всю ситуацию. Очень трудно сказать «нет» моим родителям.

— Давай сыграем в игру, — говорю я, меняя тему. Чонгук подозрительно косится на меня.

— Окей… — он растягивает это слово. — Что ты задумала?

Его пальцы скользят вверх по моим бедрам под платье, поглаживая обнаженную кожу. И вот я снова хочу его.

— Не в такую игру. В игру с вопросами. Я спрашиваю тебя, а ты даешь мне честный ответ, без вранья, — уточняю я. — А затем ты задашь вопрос мне. Идет?

— Идет, — соглашается он, и мы направляемся в сторону трибун через комнату, которая когда-то была фудкортом. В здании так тихо, что я буквально слышу звук падающих на пол капель в противоположной его части.

— Получается, ты не спал с Даëн, пока тебя не было?

Чонгук резко останавливается и с убийственно серьезным выражением лица поворачивается ко мне.

— Ни разу. Я даже не видел ее, пока меня не было.

Я киваю и жду его вопрос.

— Какая-то часть тебя все еще хочет Джексона? — он не тратит времени на расспросы. Я более чем уверена, что он и сам знает ответ на этот вопрос, но решаю подтвердить его ожидания еще раз.

— Ни капли. — Я говорю это с той же честностью, с которой он ответил мне. — Он был мил, а ты уехал. — Я пожимаю плечами, как будто это все, что я хотела сказать. Да и добавить больше нечего было, честно говоря.

— Ты собираешься снова уехать? — спрашиваю я, озвучивая свой самый большой страх.

— Скорее всего, — честно отвечает он. Голова парня опущена, руки в карманах, тело склоняется к темному небу, виднеющемуся сквозь огромные окна, в то время как я медленно погибаю внутри себя.

— Почему ты помогла моему отцу?

Я втягиваю воздух. Я знала, что он спросит об этом.

— Прости, — начинаю я, но он поднимает руку и прерывает меня.

— Это не прямой ответ, Лиса.

— Хорошо. — Он прав. — Эм, потому что мне было жаль его. Я чувствовала, что он по-настоящему сожалеет о том, как относился к тебе. И я знала, что он все еще был твоим отцом. Я хотела заботиться о нем ради тебя. В то же время, я так ощущала себя ближе к тебе.

Чонгук не произносит ни слова. Он смотрит на силуэты пальм на фоне черного неба, и я замечаю, как напряглась его челюсть. Поэтому я решаю задать ему более простой вопрос.

— Ты скучал по мне?

— Каждый чертов день. Даже когда я презирал тебя.

— Почему ты… — начинаю было говорить я, но он шикает и указывает на меня пальцем.

— Моя очередь. — «Ох. Точно».

— Ты скучала по мне?

— Настолько сильно, что это причиняло боль.

Его взгляд устремляется на меня.

— Кто мы? — спрашиваю я, и мое сердце уходит в пятки, пока я жду его ответ.

— Я не знаю, — произносит он, подходя ближе. Он убирает волосы с моего правого плеча, и его губы приближаются к моей шее. — А кем ты хочешь быть? — его дыхание касается разгоряченной кожи, и я содрогаюсь в предвкушении.

— Всем.

— Мы не можем, — шепчет он, оборачивая свою руку вокруг моего бедра, приподнимая. Я обхватываю его талию обеими ногами, и он прижимает меня к колонне позади нас. — Я не могу дать тебе этого. Не сейчас.

— Но я не хочу, чтобы это заканчивалось, — возражаю я.

— Я не могу прекратить это, — соглашается он и расстегивает брюки. Каблуками туфель я стягиваю их вниз, а затем я чувствую его там. Горячего, твердого и в полной готовности.

— Поэтому мы продолжаем этим заниматься, но…

— Но мы никому об этом не расскажем, — заканчивает он.

— Тогда чего же ты ждешь Чон? Трахни меня.

Его глаза наполняются жаром, и он входит в меня, показывая, насколько увлекательными могут быть секреты.

— Не могу сказать, что я этого не ожидал, — произносит хриплый, знакомый голос, вырывая меня из сна. Здесь темно, поэтому мне требуется несколько секунд, чтобы понять, где я нахожусь. Вчера вечером Чонгук привез меня в дом своего отца, потому что ни один из нас не хотел сталкиваться с другими людьми или пытаться незаметно прокрасться. Поначалу до меня не дошло, но потом я поняла, что есть и плюсы от общения Чонгука с отцом.

Чонгук окутал меня подобно лозе. Его нос уткнулся в мои волосы, рука обхватывает мою талию. Я тянусь и трясу его, пытаясь разбудить. Он даже не реагирует.

— Оставь меня в покое, — рычит он сексуальным сонным голосом, крепче прижимая меня к себе. Он произносит это прямо над моим ухом, и по шее и рукам разбегаются мурашки. — Это лучший сон за последние несколько лет.

Я млею от его слов, таких искренних и неосторожных, учитывая его сонное состояние, но мое лицо тут же начинает пылать, поскольку приподнятая бровь и удивленное выражение лица Джона говорят о том, что он слышал каждое слово. Ашер уже достаточно взрослый, и он не производит впечатление человека, который когда-либо следовал правилам, даже будучи ребенком. Но мне еще семнадцать, и меня только что застукали в спальне парня. Мне следовало бы извиниться или искать оправдания, но я знаю, что обычные правила не действуют. По крайней мере, не здесь.

— Я оставлю вас, — произносит Джон, прежде чем медленно развернуться и уйти обратно в коридор. Чонгук наконец-то открывает глаза и осознает, что мы не одни, но даже не спешит давать никаких объяснений. Как только его отец выходит из комнаты, я утыкаюсь лицом в ладони.

— Да уж, это было совсем не странно, — невозмутимо произношу я.

— Все в порядке, — говорит Чонгук, и его голос все еще хриплый после сна. — Его это не заботит. Поверь мне.

Я знаю, что Чон в какой-то мере кобель, но осознание того, что в его доме побывала куча девушек, неприятно жжет. И должно быть мое лицо это выражает.

— Что? — спрашивает он, смутившись. Я отворачиваюсь от него, но он опрокидывает меня на спину, ухватив за предплечье, и, опершись на локоть, нависает надо мной. Его взъерошенные волосы, которые спадают на правый глаз, его точеная челюсть, покрытая однодневной щетиной, его мускулистая рука, упирающаяся в подушку рядом с моей головой. Как кто-то может не хотеть его? Он же само совершенство. Плохой парень с добрым сердцем. Я знаю, что оно здесь, даже если он слишком тщательно пытается это скрыть.

— Лиса… — уговаривает он меня, нежно убирая волосы с лица.

— Я веду себя глупо, — честно отвечаю я. Потому что я действительно веду себя глупо. То, что было между Чонгуком и другими девушками до меня, не имеет ни малейшего значения. Даже если бы мы технически были вместе — а мы не были — это все равно бы ничего не значило. Я не собираюсь становиться той девушкой, которая одержима каждым парнем, с которым когда-либо была.

— Скажи мне.

— Просто думаю о том, сколько еще девушек было в этой кровати.

Он ухмыляется и открывает рот, чтобы ответить, но я прикрываю его ладонью.

— Я не хочу знать! — быстро отвечаю я. Неведение в данной ситуации точно будет лучшим выбором. Чон смеется в мою руку, а затем слегка прикусывает ладонь. Я отдергиваю руку, и он прижимает ее к подушке у меня над головой и нависает сверху.

— Я никогда и никого не приводил в эту комнату. Ни парней, ни девушек.

— Даже Даëн?

— Даже её, — соглашается он.

Но как это возможно?

— Ну же, Лиса. Ты же знаешь, каким был мой отец. Я никого не приводил сюда. Я сам-то не хотел здесь находиться. Ты единственная.

Мне нравится ощущение того, что для Чонгука я не такая как все, как бы по-детски это ни звучало. Может даже особенная. Он не говорит об этом красивыми и громкими словами или необычными публичными признаниями в любви, но это имеет для меня еще большее значение. Чонгук подобен луковице: у него огромное количество слоев. И с каждым из них я нахожу в нем что-то большее.

— Ох, — тупо произношу я.

— Ох? — переспрашивает он, приподняв бровь. — Это все, что ты хотела сказать?

— В моей комнате тоже никогда не было других парней.

— Хорошо.

И затем он опускает голову, прижимая свои пухлые губы к моим, прежде чем провести ими по моей шее, ключице, изгибу груди. Я выгибаюсь под его натиском, малейшего его прикосновения достаточно, чтобы я пылала огнем. Он тянется к подолу старой футболки из средней школы, которую одолжил мне, и покрывает поцелуями мой живот. Как раз перед тем, как он полностью раздел меня, я слышу, как Джон разражается приступом кашля из другой комнаты, напоминая мне о том, что мы не одни.

— Чонгук, — едва слышно произношу я. — Мы не можем. Твой отец.

Он рычит и прикусывает нижнюю часть моей груди, прежде чем скатиться в сторону.

— Пожалуй пойду проверю не выплюнул ли он легкое, — ворчит он, и я смеюсь, поправляя футболку.

— Не будь задницей. Я выйду через минуту.

Чонгук тянется к ночнику на прикроватной тумбочке и включает его, прежде чем встать и натянуть тонкие мешковатые баскетбольные шорты. Я прикусываю губу, глядя на его поджарый торс пловца. Четко выраженные V-образные мышцы живота и рядом с резинкой шорт родинки, по которым так хочется провести языком. Я хотела бы, чтобы у нас было место, которое было бы нашим — только нашим — чтобы мы могли быть одни, и я могла бы наслаждаться Чонгуком часами, днями, неделями. Не думаю, что мне когда-нибудь это надоест. Я еще никогда не испытывала такой отчаянной «не могу есть — не могу спать — ты нужен мне — я умру за тебя» зависимости.

— Ты снова это делаешь, — стонет он и сжимает кулаки.

— Делаю что? — спрашиваю я, невинно хлопая глазами. Он раздраженно качает головой и выходит за дверь, оставляя меня пускать слюни при виде его обнаженной мускулистой спины.

Я задерживаюсь на секунду, чтобы взглянуть на комнату — возможность заглянуть в подростковый разум Чона, которой у меня никогда не было. Почти все было упаковано в коробки, стоящие вдоль стены, но кое-что осталось. Парочка постеров — Brand New, Underoath, и Thrice. Ничего необычного. Окно прикрыто темной шторой в цвет постельного белья. Из шкафа выглядывает скейтборд с наклейкой Volcom, одного из колесиков не хватает. Я всегда думала, что он собирается уехать, и это только казалось мне неожиданным, но вид его комнаты, такой обжитой, заставляет меня задуматься, не было ли это спланировано.

Я встаю, не обращая внимания на боль между ног, и тянусь за платьем, брошенным на коробку ранним утром, когда мы с Чонгуком в очередной раз наверстывали упущенное. Я натягиваю платье через голову и не могу не заметить, как внутри коробки пылятся медали и трофеи. Я беру одну из них и поворачиваю холодный тяжелый металл в руке. Интересно, почему он больше не плавает? Плавание было его коньком. Единственное, что ему, казалось, действительно нравилось.

Я иду к черному комоду и молю Бога, чтобы у него были какие-нибудь боксеры или шорты или что-то еще, учитывая, что он так и не вернул мне мое нижнее белье. Я открываю верхний левый ящик. Пусто, если не считать нескольких носков. Я пробую верхний правый — джекпот! Я роюсь в ящике, ища самую маленькую пару, когда вижу, что под ней что-то спрятано. Это сложенный листок бумаги. Я не должна прикасаться к нему. Чон и так слишком скрытен, и я не хочу предавать его доверие. Даже если это всего лишь список покупок, он не захочет, чтобы я рылась в его вещах.

Но любопытство берет надо мной верх, и я беру листок. Он тяжелее и толще, чем тетрадная бумага, и похож на ту, на которой люди делают наброски. Я осторожно разворачиваю его и ахаю, когда вижу, что внутри. Это черно-белый череп с яркими, красочными суккулентами и розами, обрамляющими его, закрывающими одну половину лица. Они похожи на те, что были в мамином саду. Мрачно, грустно и прекрасно одновременно. «Чонгук нарисовал это сам?»

— Что ты делаешь?

Его голос холоден и резок, и я подпрыгиваю, роняя рисунок на пол. Его руки скрещены на груди, поза настороженная, глаза подозрительные.

— Я искала шорты, — бормочу я и хватаю первые попавшиеся под руку, натягивая их на ноги. Он обращает внимание на листок, валяющийся на полу, но не говорит ни слова. Подойдя, он наклоняется и поднимает его, рассматривая рисунок.

— Это прекрасно, — честно отвечаю я. — Ты сам это нарисовал?

— Нет.

— Что он обозначает?

— Просто набросок татуировки. Юнги нарисовал его для меня, когда я приезжал.

Я киваю, не зная, что сказать, и покачиваюсь на каблуках. Чон сминает бумагу и бросает обратно в ящик.

— Идем, — говорит он. — Я готовлю завтрак.

— Ты умеешь готовить? — удивленно спрашиваю я, радуясь, что нам удалось сменить тему.

— Я сам себе готовил еще с того момента, когда у тебя еще не начала расти грудь.

— Туше, — говорю я и закатываю глаза. Наверное, ему пришлось научиться готовить в юном возрасте. Его мать умирала, а отец был слишком занят саморазрушением, так что это было необходимостью.

Я сижу за старым дубовым столом, пока Чонгук занят на кухне. Джон сидит в своем любимом кресле и смотрит по телевизору драфт НФЛ. Я не видела его с тех пор, как Чонгук вернулся, и я нахожусь в этом странном месте, где я чувствую себя виноватой за то, что не пришла, но также и за то, что вообще пришла.

— Как дела? — тихо спрашиваю я, в то время как Чонгук разбивает и выливает яйца на сковородку как настоящий профи.

— Развлекаюсь, как видишь, — он пожимает плечами.

— У вас все в порядке? — я знаю, что у него не очень хорошие отношения с Джоном, и я знаю, что он делает вид, будто ему все равно, но в глубине души для него это не так. Он должен переживать. Ему двадцать один год, и он вот-вот лишится родителей. Это было бы тяжело для любого. Мрачная тень пробегает по его лицу, но так же внезапно исчезает, оставляя меня гадать, не померещилось ли мне.

— А почему не должно быть?

— Просто спрашиваю.

Он кладет яйца на три тарелки — желтком вверх — а так же бекон и тосты. Я подношу одну из них Джону, чтобы он мог поесть прямо в своем кресле. Чонгук ставит наши тарелки на кухонный стол. Рискуя вызвать его гнев, я выхватываю у него из-под носа тарелку и беру свою, прежде чем отнести ее на кофейный столик в гостиной. Рядом с Джоном. Чон не в восторге от этого, но он следует за мной, испепеляя меня взглядом всю дорогу.

— Я смотрю, вы двое подружились, — говорит Чонгук, его подтекст предельно ясен, но если он ждет реакции от Джона, то не получит ее. Мне кажется, что каков отец, таков и сын. Чоны так искусно скрывают свои эмоции. Их нелегко потревожить, по крайней мере, внешне.

— Ага, — бормочет Джон с набитым едой ртом. — Уже обменялись ожерельями лучших друзей и всем прочим. Ты ревнуешь?

Чонгук невесело фыркает.

— Дом выглядит неплохо, — замечаю я. Здесь гораздо чище, чем раньше, и почти все упаковано. Грусть одолевает меня, когда думаю об этом. Я даже не могу себе представить, как готовлюсь к собственной смерти. Видеть, как вся моя жизнь сводится к нескольким коробкам. Пытаться замолить свои грехи, пока не стало слишком поздно. Мое сердце болит за них обоих.

— В основном это дело рук Чонгука, — говорит Джон. — Он все разбирал, убирал, упаковывал, ну и так далее.

Меня слегка сбивает с толку этот намек комплимент, пока он не добавляет.

— Все, что угодно, лишь бы не разговаривать со своим стариком, верно? — он смеется, как всегда самоуничижительно, но я чувствую боль за его словами. Я знаю, что Чон находится в состоянии полного противоречия. Глядя на него, этого не скажешь, но я его знаю. Его слова — его оружие, но когда дело доходит до его отца, он не всегда кусается, и это говорит о многом. Я хочу, чтобы он дал Джону еще один шанс, но это не значит, что он должен хоть на секунду почувствовать вину за то, что не смог простить его.

— Два месяца трезвости не исправят последние шесть лет, — говорю я, шокируя даже себя. Слова просто вырываются сами. — Я не хотела этого говорить, — признаюсь я, широко раскрыв глаза. — Но это не делает его слова менее правдивыми.

— Она права, — говорит Джон после некоторого молчания. — Я рад, что у тебя есть кто-то под боком. — Затем он возвращается к еде, как будто ничего не случилось.

Чонгук сжимает мое колено, и я облегченно выдыхаю. Этот маленький жест говорит больше, чем слова.

— Ты хочешь сходить куда-нибудь со мной? — спрашивает он, застав меня врасплох.

— Сейчас?

— Прямо сейчас. Я хочу тебе кое-что показать.

Я лучезарно улыбаюсь ему.

— Пойдем.