МОЯ КРЕПОСТЬ
Я подумала, что лучше будет, если я сама выйду к нему. Быстро надела белую толстовку и чёрные джинсы, наспех подкрасила губы и заколола волосы крабиком. Выйдя из комнаты, я хотела было прямиком направиться в коридор, но инстинктивно замерла у двери на кухню. Аккуратно, на цыпочках, я приоткрыла её и увидела нечто ужасное.
Мама сидела на полу, прислонившись к шкафу, и тихо плакала, прижимая к лицу салфетку, с которой проступала алая кровь. Папа стоял на балконе, его силуэт был напряжённым и отстранённым. Неужели он действительно поднял на неё руку? Я хотела войти и спросить, что произошло, но в кармане завибрировал телефон. Я резко развернулась и пошла в прихожую.
— Я иду, обуваюсь, — прошептала я в трубку.
— Жду, — коротко ответил Влад и сбросил.
Я натянула белые кроссовки и, не оглядываясь, выскользнула из квартиры.
---
— Привет, — поздоровалась я с Владом без всякой радости в голосе. Виной было не нежелание его видеть, а тяжёлое, свинцовое чувство внутри.
— Агаповка, не томи, что случилось? — он сразу понял, что дело серьёзное. Его взгляд стал сосредоточенным.
— Мама, похоже, изменила папе... а он поднял на неё руку, — слова давались с трудом. — Папа никогда... никогда так не поступал. Я... я не знаю, что вообще говорить. Просто нет слов.
— Ань, я думаю, всё образуется, — он сказал это твёрдо, без пустых утешений. — Поехали в ночной парк? Развеемся.
— Не получится, я кошелёк дома забыла.
Влад слегка усмехнулся.
— Агаповка, если ты не заметила, я всегда плачу. Так что свой кошелёк можешь оставить на память.
— Я тебе потом верну...
— Агапова, успокойся, — он мягко прервал меня. — Держи шлем и садись.
Я надела шлем, села за него, и мои руки привычно обняли его за талию. Мы поехали. И как ни странно, мне стало не так страшно. Даже комфортно. Смотреть на ночной город с ним было... классно. Мы и так провели вместе почти весь день — в школе и после. А сейчас, в ночи, всё казалось иным — более тихим, более честным. С Владом я чувствовала себя в безопасности, как в крепости. Пока я размышляла об этом, мы уже приехали.
— Приехали, — сказал Влад, заглушив двигатель.
Я сняла шлем, слезла с мотоцикла и отдала шлем ему. Наши пальцы случайно соприкоснулись, и он не отпустил мою руку, а взял её в свою. Мы молча пошли по аллее, освещённой фонарями.
— Влад, там мороженое, давай купим? — указала я на киоск.
— Если хочешь — куплю. А ты какое хочешь?
— Шоколадное. А ты?
— Я тоже шоколадное.
Мы купили два стаканчика и сели на скамейку. Было тихо, лишь изредка доносился шум машин. Я молча ела мороженое, и вдруг слёзы, которые я сдерживала всё это время, хлынули сами собой. Я не рыдала, а просто сидела, и слёзы текли по щекам сами.
Влад не стал ничего говорить. Он просто переложил своё мороженое в одну руку, а другой обнял меня и притянул к себе. И в этой тишине, под его молчаливой защитой, было больше поддержки, чем в любых словах.
Я быстро вытерла слёзы кончиками пальцев и, чтобы перевести тему, спросила:
— Влад, а какой у тебя рост?
— Сто девяносто шесть, — спокойно ответил он. — А у тебя?
— А у меня сто семьдесят, — ответила я, и на моё лицо снова вернулась улыбка.
Мы помолчали, доедая мороженое. Потом Влад осторожно, как бы между делом, спросил:
— Слушай, а твоя Лиза... она странная какая-то.
— Почему? — насторожилась я.
— Ну, сначала она всеми силами пыталась от меня избавиться, а потом резко начала мило улыбаться и подлизываться. Непонятно.
Я фыркнула.
— Она не странная. Она просто... Лиза. Ты меня сначала до бешенства доводил, а теперь я вот тут с тобой сижу. Я что, тоже странная?
Влад повернулся ко мне, и в свете фонаря я увидела, как уголки его губ поползли вверх.
— Ты — другое дело, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая, редкая для него, мягкость.
От этих слов по спине пробежали тёплые мурашки. Всё внутри перевернулось, и тяжёлые мысли о родителях на секунду отступили, уступив место лёгкому, почти воздушному чувству. Возможно, несмотря на все проблемы, в моей жизни появилось что-то по-настоящему хорошее. И это «что-то» сидело рядом со мной на холодной скамейке, доедая шоколадное мороженое.