Последний шанс

МАРИЭЛА :

Воздух в Нью-Йорке в сентябре особенный. Он уже не такой удушливый, как в июле, но еще не пробирает до костей, как в ноябре. Он пахнет началом. Для меня — началом последнего года в Колумбийском университете.

Я шла по кампусу, прижимая к груди стопку учебников по сравнительному языкознанию. Четвертый курс. Звучало монументально. Финальный аккорд перед выходом в большой, настоящий мир. Тот самый мир, от которого мои родители пытались оградить меня всю жизнь, выстроив вокруг прочные, позолоченные стены.

Мой отец, Артур Дениэлс, — человек, чье имя заставляет противников дрожать в залах суда. Он тот самый адвокат, к которому обращаются, когда проблема не просто большая, а катастрофическая, и ее нужно закопать так глубоко, чтобы никто и никогда не нашел. Моя мать, Изабель, напротив, посвятила жизнь спасению других. Ее частная клиника — храм современной медицины и безупречной репутации. Вместе они — идеальный альянс силы и милосердия, заключенный в граните нашего фамильного особняка в престижном пригороде.

И для меня у них был идеальный план: юриспруденция, по стопам отца, или медицина, вслед за матерью. Но в шестнадцать я случайно наткнулась на сборник стихов Рильке на немецком, а потом запоем прочла всего Набокова, сравнивая оригинал с переводом. Я поняла, что меня завораживает не закон и не анатомия, а язык. Таинственный код человеческой души. Я объявила, что буду лингвистом.

Битва была эпической. Отец говорил о «бесперспективности» и «непрактичности». Мать беспокоилась, что я «не реализую свой потенциал». В итоге мы заключили перемирие: я поступаю в Колумбийский на лингвистику, но если к концу бакалавриата не поступлю в магистратуру топового вуза, мой путь будет предопределен. Их условия. Мой вызов. Гарвард стал не просто мечтой, а единственным шансом на свободу.

Поэтому первая неделя четвертого курса прошла в режиме тихого, сосредоточенного марафона. Пары, библиотека, составление плана подготовки. Никаких тусовок. Никаких отвлечений.

— Ты похожа на белку, которая готовится к апокалипсису, а не к зиме, — раздался веселый голос, едва я переступила порог нашей квартиры.

Хлоя растянулась на невероятно уютном диване, поглощая попкорн и листая глянцевый журнал, нашей квартиры. До сих пор испытываю легкий трепет, произнося эти слова. После первого курса я объявила, что хочу «приобрести опыт самостоятельной жизни». Еще одна битва, еще одно перемирие. Родители сняли мне — нам — двухкомнатную квартиру в пятнадцати минутах ходьбы от университета.

Хлоя была моим противовесом, моим якорем и моим тайфуном в одном лице. Мы подружились на первом курсе, когда я, стеснительная «девочка из золотой клетки», растерялась на первой же вечеринке. Она, коренная нью-йоркская девчонка с острым языком и бездной обаяния, буквально взяла меня под руку и провела через все круги университетского ада и рая. Она знала о моей семье все, но ее это абсолютно не впечатляло. Для нее я была просто Мариэлой.

— Не к зиме, а к Гарварду, — поправила я, бросая сумку на стул. — Это мой последний шанс, Хлоя.

— Твой последний шанс — не умереть от скуки в двадцать два год, — фыркнула она, откладывая журнал. — Кстати, у меня новость. У меня новый парень.

Я подняла на нее взгляд, не скрывая улыбки.
— Снова? Я уже сбилась со счета.

— Очень смешно, — скривилась она, но в глазах плясали чертики. — Его зовут Кайл. Мы виделись пару раз, и он в пятницу пригласил в ночной клуб.

— Поздравляю, — сказала я искренне. — Надеюсь, он продержится дольше, чем тот, чье имя ты не запомнила даже через два дня.

— Лучше так, чем провести лучшие годы жизни, уткнувшись в учебники, — парировала Хлоя, вскакивая с дивана. — И кстати, ты идешь с нами.

Мое настроение мгновенно упало.
— Хлоя, нет. Ты же знаешь, я на дух не переношу эти клубы. Сплошной шум, давка и чужие руки... Нет.

Она подошла ко мне вплотную и взяла за руки. Ее взгляд стал умоляющим, настолько искренним, что было невозможно отказать.
— Мариэла, пожалуйста. Без тебя будет не то. Не могу же я идти одна с парнем, которого почти не знаю! Ты моя подруга, моя группа поддержки. Один раз! Ради меня!

Я смотрела на ее преувеличенно-трагическую мину. Я знала, что «страшно» Хлое не бывало никогда. Но в ее просьбе сквозила та самая правда, против которой я была бессильна: мы были подругами. И за все годы она просила меня о таком впервые.

Я тяжело вздохнула, чувствуя, как моя решимость тает.
— Хорошо, — сдалась я. — Но только ради тебя. И ненадолго.

— Ура! Ты лучшая! — Хлоя звонко чмокнула меня в щеку, ее лицо сияло торжеством.

Я покачала головой, глядя на ее радостный танец. Я согласилась, еще не зная, что одна-единственная пятница, начавшаяся с неохотного «да» лучшей подруге, может перевернуть всю жизнь с ног на голову.

_ _ _

Неделя подходила к концу, и после двух утренних пар по синтаксису я с облегчением встретилась с Хлоей у входа в наш любимый кофейный уголок — «Амбария». Пахло свежемолотым кофе, корицей и уютом.

Хлоя, как всегда, была воплощением нью-йоркского шика в своем лаконичном, но безупречно скроенном плаще и с дизайнерской сумкой через плечо. Со стороны можно было подумать, что она выросла в семье олигархов, но это было не совсем так. Ее отец — партнер в архитектурном бюро, мать — декан на экономическом факультете в NYU. По меркам города — успешная интеллигентная семья, но их состояние не шло к долларовым миллионерам. Возможно, именно поэтому наша дружба с Хлоейй была такой прочной: она видела во мне не кошелек и не выгодное знакомство, а просто подругу.

— Ты не представляешь, что было сегодня! — начала она, едва мы устроились за столиком у окна с двумя капучино. Хлоя училась на журналистике и горела мечтой стать креативным редактором в Vogue. На прошлой неделе она, к своему восторгу, устроилась на стажировку в один из глянцевых журналов рангом пониже, но все равно престижный. — Мне поручили составить подборку аксессуаров на осень. Казалось бы, ерунда. Но мой куратор, женщина с взглядом василиска, вернула мне файл с пометкой «Безвкусица.».

— Это же абсурд! Твои подборки гениальны!

— Пустяки, — она лишь уверенно махнула рукой. — Я переделала все за обеденный перерыв, вставила пару малоизвестных, но гениальных брендов, о которых мне рассказывал брат, и ты знаешь, что? Она сказала: «Наконец-то проблески мысли». — Хлоя сияла от гордости. Ее старший брат, работавший в сфере модного PR, был ее неиссякаемым источником вдохновения и инсайдов. — Но хватит о работе. Ты не забыла, что сегодня вечером мое свидание с Кайлом? Ты должна быть на позитиве и дома к семи, без опозданий! Мы едем вместе, я не поеду одна с ним, мне нужна моя группа поддержки.

Я цокнула языком, но покорно кивнула. Мысленно я уже перебирала вещи в шкафу, думая, во что переодеться после факультатива. И тут мой взгляд упал на часы на телефоне.

Сердце ушло в пятки.
— О боже, Хлоя, мне пора! Я совсем забыла, что у меня в четыре тридцать факультатив по праву!

— Опять этот скучный Роджерс? — скривилась она. — Может ты уйдешь с его факультатива?

— Не могу! — выпалила я, хватая сумку и на ходу надевая куртку. — Увидимся дома!

Я вылетела из кафе, оставив Хлою с ее капучино и укоризненным взглядом. Добежав до машины, я резко тронулась с места, проклиная себя за забывчивость. Профессор Роджерс терпеть не мог опозданий, а я уже явно не успевала.

Мое сердце бешено колотилось, пока я лихорадочно искала место на забитой университетской парковке. Взгляд метнулся к часам – я опаздывала уже на пятнадцать минут. В отчаянии я заметила свободный уголок между внушительным черным джипом и приземистым спортивным купе. Слишком поспешно вывернув руль, я услышала глухой, сдавливающий скрежет металла о металл. Ледяная волна ужаса пробежала по спине.

«Черт. Черт, черт, черт!»

Я выпрыгнула из машины, готовые извинения застряли комом в горле. Мой передний бампер оставил длинную, уродливую царапину на безупречной матово-черной поверхности джипа. Дверь со стороны водителя распахнулась, и оттуда вышел парень.

Высокий. Слишком высокий. Весь его вид был агрессивным посланием: сбившиеся на лоб черные волосы, темные глаза, в которых читалось не раздражение, а холодная, расчетливая ярость. Простая черная футболка обтягивала торс, выдавая рельеф мышц. На его руках, скрещенных на груди, темнели татуировки — не кричащие картинки, а густые, сложные узоры, словно тайное письмо, уходящее под рукава. Его лицо с резкими скулами и напряженной линией рта нельзя было назвать красивым в классическом понимании. Оно было грубоватым, неотшлифованным, но невероятно выразительным и... пугающим.

— Ты вообще смотришь, куда едешь? Или у тебя глаза для галочки? — его голос был низким, хриплым, пропитанным цинизмом и чем-то опасным.

Щеки вспыхнули. Ужас сменился обидой, а обида — гневом.
— Я... Мне жаль! Я действительно не заметила, я очень торопилась, — залепетала я, чувствуя себя полной дурой. — Я полностью признаю свою вину. Давайте я оплачу весь ремонт, разумеется. Дайте ваши данные, я свяжусь со своей страховой.

Он фыркнул, и это прозвучало как издевательство. Его взгляд, тяжелый и медленный, скользнул по мне, по моей машине, оценивая.
— Думаешь, все за деньги решается, принцесса? — это слово он выплюнул с такой ненавистью, что я отшатнулась. — Вижу тебя, вижу твой дорогой автомобильчик. И все встает на свои места. Вы все одинаковые. Заплатите и бежите дальше, не думая, кому ваша спешка поломала день.

Его слова били точно в цель. Я пыталась поступить по правилам, а он выставил меня капризной богачкой, которой плевать на других.
— Я думаю о последствиях! Я же предложила все исправить! — голос предательски дрогнул. — А вы... вы просто хам! Вместо решения проблемы — одни оскорбления!

— О, простите, ваше высочество, мне в ноги поклониться? — он сделал шаг вперед, вторгаясь в мое личное пространство. Я инстинктивно отступила. Он был больше, массивнее, громадой нависал надо мной. — Ты врезалась в меня. Ты виновата. И теперь я должен улыбаться и говорить «ничего страшного»? Не дождешься.

— Я и не жду счастливой улыбки! Я жду хотя бы минимального проявления культуры! Но, видимо, для обитателей вашей... среды, это непосильная задача!

Его глаза, казалось, на мгновение блеснули от моего ответа, но ярость не отступила.
— А ну-ка, проваливай, пока я не вызвал копов и не устроил тут такое представление, что о твоих «культурных» манерах будет знать весь кампус.

— Угрозы? Серьезно? — я выпрямилась во весь рост, пытаясь скрыть дрожь в коленях. — Вызывайте! Мне есть что предъявить страховой, включая ваше хамское поведение!

Мы замерли в немой дуэли. Воздух трещал от ненависти. Он был воплощением всего чужого и враждебного, но в его упрямом взгляде была дикая, животная сила, от которой сердце колотилось не только от страха, но и от выброса адреналина.

— Проваливай, пока я не передумал и не затребовал с твоих папочки-мамочки компенсацию за моральный ущерб.

— А ты попробуй! Узнаешь, кто мои «папочки-мамочки»! — выкрикнула я, уже не помня себя от ярости. Я рванула к своей машине, схватила сумку и, не оглядываясь, пошла к университету, чувствуя его взгляд на спине.

— Удачи на парах, золотко! — презрительно бросил он мне вслед.

— Да пошел ты! — крикнула я, уже не думая о приличиях. Но он лишь коротко, по-волчьи, усмехнулся и скрылся в салоне своего джипа, громко хлопнув дверью.

В аудиторию я влетела, как ураган, — запыхавшаяся, с пылающими щеками и трясущимися руками. Началось все с опоздания, закончилось мелким ДТП. Какое счастье. Профессор Роджерс бросил на меня неодобрительный взгляд, но, к счастью, пропустил внутрь.

В конце пары Роджерс, поправив очки, холодно окинул аудиторию:
— В следующую пятницу — тест. От его результатов будет напрямую зависеть ваш рейтинг и рекомендации для магистратуры. Постарайтесь не допускать ошибок. — Его взгляд, тяжелый и целенаправленный, на секунду задержался на мне. — И, разумеется, опоздания недопустимы. Пунктуальность — вежливость королей и обязанность будущих профессионалов.

Я опустила голову, чувствуя, как жгучий стыд заливает шею. Выйдя из аудитории, я почти бегом добралась до машины. Мой автомобиль отделался парой незаметных царапин. А вот ощущение, что я только что столкнулась с чем-то куда более серьезным, чем простая случайность, не отпускало.