Семейные ценности

Никто не ждал, что Вэй Усянь окажется нечеловечески сильным. Да, он владел демоническим путём. Да, он оживлял мёртвых. Но всё это могли бы списать на его ум, на безумие, на отчаяние. Пока однажды кто-то не заговорил о правде — шепотом, как проклятие:

«Он — сын бога войны Се Ляня и Князя Демонов Хуа Чэна»

Эти имена были мифом. Их боялись даже в легендах. Но тут сын, ходящий среди людей, со смехом, с флейтой, с огнем в крови. Миру показалось, что он нарушает порядок, в котором боги далеки, а люди — ничтожны.

И тогда всё рухнуло.

На Вэй Усяня обрушился не гнев, а страх, тягучий, хрупкий, цепляющий. Он вдруг стал угрозой, не из-за злых дел, а из-за самого факта существования. Его оттолкнули даже те, кто прежде знал. Но только один стоял рядом... Лань Ванцзи. До самого конца.

Когда Второй нефрит прибыл в ночь падения, всё уже полыхало — небо и земля, правда и ложь, и сам Вэй Усянь, стоящий на краю. Всё кончилось прежде, чем тот успел прорваться сквозь пепел и крик.

Он закричал — «Вэй Ин!» — но ответа не последовало. Только огонь, только бездна.

Его не успели удержать. Его вырвали, ранили, оттолкнули. Лань Чжань хотел был броситься следом, но чья-то рука, возможно, Лань Сиченя, а может, судьбы, схватила его за плечо и не позволила.

А потом...

Плеть была холодна, как закон. Тридцать три удара — за то, что защищал врага кланов, за то, что пытался удержать безумного Вэй Усяня, когда тот, по мнению мира, уже не был человеком. Его привязывали к столбу, но боль не была новой. Лань Ванцзи уже чувствовал её — с того момента, как понял, что не сказал Вэй Усяню главного. Что не признался.

Он ведь знал. Сердце знало. И видел, как Вэй Ин смотрел на него, как хотел остаться. Они оба знали. Но были гордые, были упрямые... было слишком поздно.

Лань Ванцзи после произошедших событий ещё долго восстанавливался. Тело медленно подчинялось, но разум — нет. В тишине гор Облачных Глубин еще не раз мелькал вопрос у духов, у теней, у заблудших душ:

«Где он?».

Ответа не было, не знал никто. Даже призраки не могли сказать, жив ли Вэй Усянь, или его уже нет в этом мире.

Лань Ванцзи не сжигал ритуальных денег. Не ставил жертв. Он не мог. Это значило бы признать, что всё кончено. Он не верил, а ждал.

Спустя год. 

Призрачный город. Окраина, там где разрушенные стены, пустые улицы, тусклый свет, мерцающий в туманном воздухе. Всё вокруг кажется мёртвым, но присутствие Собирателя Цветов под Кровавым дождем ощущается настолько сильно, что это место кажется живым.

Лань Чжань не спешил. Шёл медленно, сдержанно, так, как будто не позволял себе ускориться. Он знал, что всё, что ему нужно — это найти ответы. Но не ради себя, а ради того, кто уже был потерян.

Хуа Чэн появился в том месте, где мрак и свет встречались. Стоя неподвижно, как статуя, наблюдал за Вторым нефритом. Когда тот подошёл, Хуа Чэн не двинулся с места.

— Я знаю, кто ты, — голос был спокойным. — Ты  тот, кто молчал. Тот, кто не успел.

— Вэй был всем, что у меня было. Я пришёл не просить, а пришёл... просто знать. Он здесь?

Пауза.

— Здесь... но не весь.

— Почему не... ? — Второй нефрит опустил взгляд и не успел договорить.

— Потому что ты бы рвал небо, чтобы добраться. А он был слишком хрупок, чтобы видеть твои страдания. Мы берегли его от твоей боли тоже, — Князь Демонов прервал, не давал вставить слова. 

— Я знаю, что сделал...

Молчание. Они оба смотрели вглубь города, где гуляли духовные огни. Будто где-то там, среди улиц, пропитанных всеми пороками был ответ.

— Ты хочешь увидеть его? — слова были резкие, как шип, но лицо Князя Демонов не менялось.

— Нет, — повисло гробовое молчание. — Я хочу, чтобы он сам решил, когда увидеть меня.

— Ты всё равно не знаешь, что ему нужно. Не понимаешь, как часто твоё присутствие разрушало всё вокруг. Думал, что любишь, а на самом деле ты сжигал его, — с каждым произнесенным словом взгляд Хуа Чэна становился жестче.

— Я бы не разрушил его. Я бы сдерживал его... — будто отвечал на непрошеную критику Второй нефрит.

— Ты бы сдерживал его и не отпустил. Ты не способен его отпустить, ведь слеп и не видишь, что свобода значит для него, — с покровительственным тоном резал Хуа Чэн, но в голосе ощущалось что-то большее, чем просто холод. Он поглядывал на «несчастного» с лёгкой презрительной улыбкой, и в ту секунду, кажется, взгляд чуть смягчился. 

Лань Чжань молчал, но все сказанное кажется было принято. Собиратель цветов под Кровавыми дождем был прав. Но признать вслух — невыносимо.

****

Призрачный город. Здесь, на одной башен, высоко над землёй, стоит Се Лянь, глядя в даль. Сквозь туман и мрак он видит фигуру уходящего Лань Чжаня. Тот не оборачивается, не смотрит назад, шаги решительны. Хуа Чэн стоит рядом с супругом, но взгляде, в отличии от Се Ляня, читалась глубокая тревога и тяжесть, которую не так просто скрыть.

Се Лянь делает шаг вперёд и, не отрывая взгляда от фигуры Лань Чжаня, произносит. 

— У него глаза, как у тебя, — его лицо не выражает ни гнева, ни сожаления, только неуловимую печаль. — Но душа — такая же, как у нашего сына.

— Если он пройдёт путь до конца, я отдам его сам, — слова, вымолвлены как приговор, от которых невозможно избавиться.

Хуа Чэн, казалось бы, принял решение... Но здесь нечто большее... может быть сожаление или невыносимая боль?

Повернув голову, он встречается с глазами супруга, но в них нет никакой уверенности.

— Ты не можешь отдать его, Сань Лан. Не так, как ты хочешь. Его путь — это его выбор. Ты не можешь забрать его обратно, если он решит пройти по этому пути.

— Я не могу его остановить. Могу только ждать и надеяться, что его сердце не будет разрушено, что он сам не разрушит всё вокруг.

— Он не такой, как был раньше. Его глаза не просто зеркала твоих. Он всё ещё ищет свой путь. Ты его не удержишь.

— Гэгэ, он не должен искать этот путь. Я не хочу, чтобы сын повторял наши ошибки. Он должен был остаться с нами. С тобой.

Се Лянь как всегда молчит, но приходит понимание, что они были лишь свидетелями более великого процесса, процесса выбора, который был не под их контролем.

— Сань Лан, ты забыл, что Вэй сам хочет быть свободным. Это не твоя тень. И его путь — это не просто борьба с нами. А Борьба самим с собой.

Хуа Чэн не находит ответ, а только смотрит на супруга. Он испытывал горечь наряду с неким пониманием. Ведь знал, что этот момент наступит, и никогда не простит себе того, что не смог бы удержать их сына от собственных выборов.

— Когда Вэй будет готов, ты не сможешь остановить его. Он сам найдет путь. Мы были когда-то такими же. Ты знаешь это, — со слабой, почти незаметной улыбкой на лице промолвил Се Лянь.

Оба еще долго смотрели за удалявшейся фигурой заклинателя: Се Лянь стоял со спокойным и наблюдательным взглядом, понимая, что сын сам должен выбрать свой путь, а Хуа Чэн, несмотря на свою жёсткость, не мог избавиться от чувства вины и тревоги, понимая, что они все были бессильны перед выбором Лань Чжаня.

****

Окраина города, где городские огни уже исчезают, а лишь лёгкая туманная дымка висит над горизонтом. Ветра в этом месте перемешиваются с последними отблесками заката, но всё ещё чувствуется тишина. Лишь редкие звуки ночных существ нарушают покой. Это место уединения и отрешённости от всего остального мира.

Лань Чжань стоит на скалистой плоскости, вдоль которой тянется старая, почти забытая дорога, ведущая к центральной части города. В его руках простая чаша, выполненная из небесного камня, едва ли украшенная. Он аккуратно ставит чашу на землю на небольшом возвышении, чуть в стороне от тропы, медленно достает из своей одежды тонкую бумажную ленту, которая легкая, почти хрупкая на вид. На ней искусно написаны слова аккуратной каллиграфией.

Лань Чжань осторожно разворачивает ленту и кладёт на поверхность чаши. Бумага белая, чистая, как первый снег, но на ней уже лежат тяжёлые слова, которые он сам написал. Слова — это его единственная связь с тем, кого он не может забыть.

«Ты был светом даже в тьме. Я ждал. Жду. Буду ждать.».

Глаза скользят по этим словам, но письмо — его последняя связь с тем, что ушло, с тем, кто стал его светом. Он не говорит этих слов вслух, но каждый символ на бумаге выносит на поверхность всю ту боль, которую прячет в себе.

Поджигает край ленты. Огонь захватывает ткань, не оставляя следов на руке, как будто пламя было таким же, как его чувства: безжалостное, быстрое и незаметное. Он смотрит, как огонь ползёт по бумаге, как тёмные следы плавно переходят в яркие вспышки, затем превращаясь в пепел.

И ветер уносит его.