19. Настоящее. После смерти
***
— Ты слышал? Он все-таки пал... — голос был холоден и в нём сквозило удовлетворение, тщательно спрятанное за маcкой скорби.
— Да. Так и должно было случиться. Слишком долго шел по лезвию и таких нельзя оставлять в живых, особенно, когда в них кровь небес и бездны.
Вторая фигура медленно прошлась по залу, поглаживая край старинного свитка.
— Удивительно, как долго же он держался. Даже после инцидента с водными гулями... Была надежда, что он сломается.
— Но ведь именно тогда он и стал опасным, таким, кого не убить простым мечом. Действовать надо иначе.
— Мы подставили его перед кланами. Всё, как планировалось. Чужая кровь, чужая магия, чужие секреты. Даже он не понял, как сам стал врагом.
— А все началось с галлюцинаций... Гениальный ход, кстати. Особенно сцена со вторым нефритом. Все вокруг поверили, что Усянь обезумел. А он просто пытался найти, где реальность.
— Это сыграло на руку. Стигийская печать дала множество преимуществ. Мы знали, что физическое тело не выдержит. А вся демоническая ци, впивалась в его душу медленно, но верно. И все вокруг видели лишь безумца. Никто — мученика.
— Он — сын демона, в конце концов. И сын... Небожителя. Как могли смертные вынести это? Мы просто... Ускорили неизбежное.
Они молчали, прислушиваюсь к звукам дождя за окном.
— Ты думаешь, он мёртв?
— Его тело — да. Но душа... в такой ярости и отчаянии... не думаю, что она исчезнет. Может быть она найдёт путь назад, путь мести.
— Все подозрения пали на клан Вэнь, на Жоханя. Хотя его уже убил Князь Демонов, да и сам клан почти истреблен. А ты что, переживаешь за свой клан?
— Не думаю, что нас вычислят, особенно с твоим положением. Но пугает другое, если Усянь вернется... и это будет уже не он.
— Да... Это будет демон.
Они оба улыбнулись.
***Небесные чертоги***
Медитация. Тишина. Се Лянь сидел в своем дворце в Небесных Чертогах, руки сложены, дыхание ровное, сердце – тревожное, как всегда, но укрощённое годами самодисциплины.
И вдруг — резкая пустота.
Никаких вспышек, крика, энергии. Только тишина. Абсолютная. Как будто сердце забыло, как биться.
Се Лянь резко открыл глаза, а пространство перед ним треснуло на доли мгновения, как будто кто-то выдрал из него часть самого мира. Он почувствовал всем телом.
— Вэй... — голос сорвался.
Где-то за спиной раздался рев тревоги.
Се Лянь схватился за лицо, как будто удерживая крик, но крика не было. Он не мог ни дышать, ни закричать, ни плакать. Он — бог, бессмертный, сильный, милосердный — потерял своего ребёнка.
Ши Цинсюань влетел, как ураган. Увидел Его Высочество, упавшего на коленях в центре дворца. Того, кто ни разу не молил ни о чем, а сейчас молча захлебывающегося в боли.
— Ваше Высоччество! Ох... ужас какой, мы... Мы что-нибудь придумаем! Вашего мальчика вытащим, после того, хоть с этого света! Кто-нибудь! Линвень! Наньян! Воды!
Он метался, связываясь по духовной связи, пытаясь хоть как-то вернуть стабильность.
Пэй Мин, полетевший во дворец следом, остановился в дверях. Он знал, что значит, когда небо содрогается. Это было не вторжение, не война. Это была личное утрата, настолько великая, что даже небеса не смогли устоять.
— Не подходите, — сказал он, передав приказ тем, кто охранял Небесную столицу. — Если жизнь дорога, не приближайтесь. Ему нужно быть здесь. И он имеет право.
Тогда пришёл Он.
Двери Небесных Чертогов взорвались раньше, чем тело Хуа Чэна пересекло барьер. Он шагал без гнева. Его аура была мёртвой, не яростной, не демонической, а сквозила тишиной кладбища.
— Где гэгэ? — сказал он не ледяным, а отсутствующим голосом.
Пэй Мин склонил голову, указывая глазами на центр зала.
— Он здесь. Мы собираем информацию... Мы очень сожалеем...
— Закройте рты и выйдете отсюда, — и это не был крик, это не была угроза, но от этого страха магия сжималась сама по себе.
Пэй Мин и Ши Цинсюань вышли, восстановив двери и поставив защиту. Когда Князь Демонов вошёл, всё вокруг стихло.
Тревожный, доносившийся со всех этажей Небесного дворца шум, оборвался. Паника, команда по духовной связи — исчезли, как будто сам воздух испугался.
Се Лянь. Он был в центре зала. Не павший, не сломленный, нет. Он просто опустился на колени, как будто пытался физически сдержать то, что рвало его изнутри.
Тот, кто пережил разрушение всего своего народа, сожжение Храмов, изгнание, многократную смерть и забвение. Тот, кто прошел по костям богов и всё равно улыбался миру. Он молчал и тишина была такой тяжелой, что ей можно было раздавить звезды.
Хуа Чэн не звал его. Не дотрагивался сразу. Он подошел и сел рядом. На колени. Напротив. Молча. Без слов. Он просто взял его за руку, слишком крепко, слишком отчаянно. Словно он боялся, что снова может потерять своего супруга.
Он медленно протянул руку, сначала не касаясь, просто рядом. Лишь потом дотронулся плеча. Пальцы дрожали. У Хуа Чэна, не у Се Ляня.
— Гэгэ... — выдохнул он тихо, почти беззвучно, будто имя само по себе должно залечить рану.
Се Лянь не реагировал.
Тогда Хуа Чэн обнял его — осторожно, сдержанно, будто боялся, что тот разобьется от любого прикосновения. Прижав лоб к его виску он прошептал:
— Ты не один. Даже сейчас.
Се Лянь не обнял его в ответ, он был камнем. Бездушной статуей боли. А только разжал пальцы, которыми до этого вцеплялся в собственное лицо.
И этого хватило. Это и был ответ. Он позволил быть рядом.
Хуа Чэн продолжал держать его, как супруг, отец их сына, как семья.
— Он не исчез... — выдохнул Хуа Чэн сквозь стиснутые зубы. — Он просто... Мы найдём его. Я найду его. Даже если мне придётся пройти через сто миров и тысячу адов.
Се Лянь слегка вздрогнул. И Хуа Чэн сильнее прижал к себе.
Так они и остались сидеть: среди рухнувших молитв и молчащих богов. Отец и отец. Двое, потерявшие сына, и не отпускающие его ни в сердце, ни в вере.
Пару месяцев спустя...
В Призрачном Городе ночь была вечной. Хуа Чэн сидел на ступенях храма.
— Ты снова там? — раздался тихий голос, наполненный болью и нежностью.
Се Лянь подошел, останавливаясь рядом. Хуа Чэн медленно кивнул.
— Он зовёт. Не словами, даже не мыслью. Он... Кричит.
— Это он?
— Я чувствую один осколок, который вырвался из круга. Он не должен был... Но он сильнее, чем кто-либо из них когда-либо представлял. Ему навязывали голос тьмы, назвали это его собственные волей. Его заставили поверить, что всё что он любил — ложь.
Се Лянь медленно опустил взгляд.
— Я чувствовал с самого начала... Его душа похожа на мою. Он не выбрал разрушения. Он выбрал... защиту. Даже если ценой была тьма.
— Они думали, что падет. Что Стигийская печать сделает его чудовищем. Но она только... Освободила его. Его настоящую силу, волю, гнев, — он посмотрел на супруга и жестом пригласил присесть рядом.
— Он в аду, — прошептал Се Лянь, садясь рядом. — И не потому, что принадлежит тьме... а потому, что никто не протянул руку. Кроме тебя.
Они ещё долго сидели молча, глядя в бескрайнее звёздное небо. Пока что-то не дрогнуло в Се Ляне. Тонко. Почти болезненно. Как у отца.
— Он здесь... — выдохнул не вслух, но Хуа Чэн уже знал.
Они вышли вдвоём — за пределы мира, где не было света, куда не приходят даже боги, а только дрейфуют забытые души.
Среди одной, едва заметной, искры в пепле, Хуа Чэн остановился сразу. И здесь не было сомнений. Он чувствовал. Божество и Демон стояли перед фрагментом того, кого они любили, но которого им не дали удержать.
— Если ты помнишь кто ты, знай, ты — наш, — Хуа Чэн встал сзади, как стена. Тени вокруг начали сжиматься.
Наступил покой. Узнавание. Тепло.
— А-Сянь... — прошептал Се Лянь.
Никакой вспышки, никакого света. Но дрожь души усилилась. Она откликнулась и почувствовала их.
Се Лянь медленно склонился, обнимая то, что нельзя обнять. Он не пытался насильно пробудить, а просто начал разговаривать.
Бог и Демон только были рядом, пока та, почти угасшая душа, не начала дышать с ними в такт. Да, он не станет прежним сразу, но впервые за все это время — он был не один.
***
Все эти долгие тринадцать лет Вэй Усянь стоял на краю воспоминаний. Он не злился, не плакал, он всё понимал. Его душа больше не была трещиной, а стала зеркалом, в котором отражались не страх и боль, а сознание.
Однажды Хуа Чэн протяну ему меч, выкованный из демонической ци Призрачного Города.
— Не для убийства, а для истины.
И душа приняла его. В этот момент тьма вокруг него колыхнулась, но не поглотила его. Она подчинилась.
Се Лянь носил свитки с древними письменами, которые некогда создавали в мосты между небесами и смертными. Был изучен каждый символ, каждое слово, будто в них искали своё новое имя.
Через тринадцать лет он больше не был тем, кого убили. Он стал тенью, которую не боятся. Светом, которого не ждут. Он был границей, для которой встречаются жизнь и смерть
***
День был слишком тихим для Призрачного Города. Се Лянь стоял у алтаря, погруженный в медитацию. Воздухе висела ощущение: что-то должно произойти.
Хуа Чэн был неподалёку, его взгляд был прикован к небесной проекции — тонкому сгустку энергии — остаток души их сына, который горел мягким, красным светом.
До одного мгновения.
Всё исчезло.
Одно дыхание, без предупреждения, свет оборвался. Не угас — пропал. Как будто я вырвали, растворили, забрали прочь за пределы времени.
Се Лянь резко открыл глаза. Хуа Чэн сжал кулак.
— Это не смерть, — прошептал Се Лянь, прислушиваясь ка пустоте. — Это... пересечение. Его душа прошла границу, но не по зову. По чей-то воле.
— Гэгэ, кто-то... открыл врата.
Они оба молчали.
— Мы не знаем, в кого он вселился... — прошептал Хуа Чэн.
*** В это же время в мире смертных***
— Я не хочу... Я должен. Он — моя последняя надежда. Их последняя Кара.
Он провёл пальцами по листку с заклинанием, исписанному кровью и пеплом. Ритуал был древний, почти забытый. И смертельно точным. Он не знал выживет ли, но это было неважно.
— Исчезну. Без следа. Без имени. Терять нечего, — криво улыбнулся он.
В полуразрушенном доме клана Мо тело, некогда считающееся безумным, глубоко вздохнуло. В глазах Мо Сюаньюя вспыхнула Искра, которой в нём никогда не было. Душа вернулась. Не в Призрачный Город. Не в Небесные Чертоги. А сюда — в смертное тело.