Они случайно услышали сплетни в сторону девушки
1. Эрен
Позади казарм, в сумерках Эрен шёл к вам на встречу, но за углом услышал голоса. Двое новобранцев, не видя его, с самодовольными усмешками перемывали косточки: «Сомневаюсь, что её последние заслуги на экспедиции — это только её заслуги. Наверняка кто-то из старших «помогал»...»
Он просто вышел из тени. Его шаги были мертвенно тихими, а лицо — бледным полотном, на котором горели два нефритовых угля.
«Повтори», — его голос был низким, плоским и лишённым всякой эмоции, что звучало страшнее любого крика.
Новобранцы остолбенели, узнав его. «Йегер! Мы просто...»
«Я сказал — повтори. То, что ты только что сказал о ней. Громко. Чтобы я был уверен, что мне не послышалось», — Эрен подошёл так близко, что они почувствовали исходящий от него морозный жар.
Один из парней, бледнея, пробормотал извинение.
«Нет, не мне. Ты будешь извиняться перед ней. Завтра. При всех. И если я когда-нибудь снова услышу твой голос, произносящий её имя... — Эрен окинул их взглядом, под которым ноги у собеседников подкосились. — Вы оба станете никем. Понятно?»
Он развернулся и ушёл, оставив их в холодном поту. Встречая вас, он был бы нежен как всегда. Эта ярость оставалась его тайной — молчаливым обетом стереть в пыль любое пятно на вашей чести.
2. Армин
Пока вы искали книгу в другом ряду, Армин, сидевший за столом, услышал, как два офицера за соседним столиком вполголоса обсуждают, что ваше последнее тактическое предложение «слишком рискованно для женщины» и пахнет «безрассудством, а не храбростью».
Он встал, поправил мундир и подошёл к их столу с безмятежной, почти дружелюбной улыбкой.
«Простите, что вмешиваюсь, джентльмены. Я не мог не услышать ваш... тактический разбор», — его голос был спокоен.
Офицеры смутились. «Арлерт, мы просто...»
«Я понимаю. Вы сомневаетесь в расчётах. Позвольте тогда прояснить, — его голос оставался ровным, но глаза стали пронзительными, как лезвие. — Каждый её вывод подкреплён анализом патрулей за последние пять лет, статистикой потерь и картами местности, которые вы, если не ошибаюсь, даже в глаза не видели. Риск, о котором вы говорите, был просчитан ею с точностью до процента. А ваш собственный провал во время последней вылазки, если вести расчёты, был в три раза более вероятен. Не кажется ли вам, что критика должна исходить из позиции силы, а не... предрассудков?»
Он не повысил голос ни на йоту, но его слова, точные и неоспоримые, били точно в цель. Офицеры сидели, покраснев, не в силах вымолвить и слова.
«Буду рад обсудить её методы с вами в любое время, — мягко закончил Армин. — Но только если вы готовы к серьёзному разговору». Он кивнул и ушёл, оставив их в гробовой тишине, чувствуя удовлетворение стратега, выигравшего битву, даже не обнажив меча.
3. Жан
Столовая, час пик. Жан стоял в очереди за пайком, когда уловил обрывок фразы от группы солдат: «...да она просто смотрит, кого бы покруче зацепить. Пристроиться хочет...»
Жан замер на секунду. Потом, не говоря ни слова, он развернулся и прошёл прямо к их столу.
«Что это за бредни вы тут развели?» — его голос, резкий и громкий, заставил замолчать весь зал.
«Жан, да ладно, просто шутка...»
«Шутка? — Жан усмехнулся, но в его глазах не было веселья. — Слушай, если у тебя в башке не хватает извилин, чтобы понять, что перед тобой человек в десять раз умнее и честнее тебя, это твоя проблема. Но распускать язык вам не позволю».
Один из парней попытался встать. «Ты что, свою даму отбивать пришёл?»
«Я пришёл заткнуть гнилые рты, — парировал Жан, не отступая ни на шаг. — Потому что я, в отличие от некоторых, знаю цену настоящей чести. И её честь — она не для ваших грязных пересудов. Ещё одно слово — и мы выясним это за стеной, без свидетелей. Ясно?»
Он не дождался ответа, развернулся и ушёл, оставив за собой гробовую тишину. Позже, отдавая вам ваш паёк, он будет немного взволнован, но скажет лишь: «Тут идиотов развелось. Не обращай внимания».
4. Конни
Плац, вечерние тренировки. Конни заканчивал пробежку и услышал, как у водокачки трое парней потешаются над тем, как вы «неуклюже» выглядели в бою с манекеном.
Он, красный от бега и внезапной ярости, подбежал к ним и встал между ними и водой, перекрывая им путь.
«Эй! А ну заткнулись!» — выкрикнул он, его голос дрожал от негодования.
«Спрингер, не твоё дело!»
«Её дело — это моё дело! — парировал Конни, сжимая кулаки. — Она сражается в десять раз лучше вас, трусливых трещоток! Вы хоть раз на титана лицом к лицу смотрели? А она — да! Так что можете свои языки придержать, а то я их... я их... придержу за вас!»
Его угроза была детской, но искренность — огненной. Он стоял, готовый броситься в драку против троих, дыша как разъярённый бычок. Его преданность была настолько чистой и бесхитростной, что насмешники, смущённые, просто отступили, бормоча что-то под нос.
5. Леви
Кабинет после совещания. Леви задерживался, чтобы поправить карты, и услышал, как двое старших офицеров в коридоре, думая, что он один, с пренебрежением обсуждают ваше «недостаточно жёсткое» руководство в последней миссии.
Он просто появился в дверях, словно из ниоткуда. Его присутствие ощутилось, как падение температуры.
«Закончили консилиум?» — его голос был тихим, но он прорезал воздух, как лезвие.
Офицеры вздрогнули и вытянулись по струнке. «Капитан! Мы просто...»
«Я слышал, что вы «просто», — Леви медленно прошёлся взглядом по их лицам, заставляя их потупить взгляд. — Её решение спасло ваш отряд. Ваше собственное бездействие в аналогичной ситуации два месяца назад стоило жизни пятерым. Прежде чем критиковать чьё-то руководство, убедитесь, что ваше собственное не пахнет дерьмом».
Он сделал паузу, дав им прочувствовать каждое слово.
«Если я ещё раз услышу, что вы обсуждаете моих солдат за их спиной, — он произнёс это почти небрежно, — вы закончите свою карьеру в отряде по очистке канализационных стоков. Выйдите. И закройте рот».
Они вышли, не смея дышать. Леви вернулся к картам. Он не стал рассказывать вам. Он просто устранил проблему. Эффективно. Без лишнего шума.
6. Эрвин
Официальный приём в столице. Пока вы наслаждались музыкой, Эрвин, беседуя с группой чиновников, уловил, как один из них, старый аристократ, с усмешкой проронил в вашу сторону: «И что командир нашел в этой... выскочке из простонародья?»
Он повернулся к аристократу с той же вежливой, но отстранённой улыбкой.
«Вы знаете, граф, вы совершенно правы, — сказал Эрвин, и его бархатный баритон заставил окружающих прислушаться. — Она — выскочка. Она «выскочила» на первое место в выпуске. Она «выскочила» с инициативой, которая спасла десятки жизней. Она обладает смелостью и умом, которые стоят дороже, чем любая родословная в этой комнате».
Улыбка с лица аристократа исчезла. Эрвин поднял бокал.
«Так что позвольте мне прояснить. Моё уважение и восхищение к ней безграничны. И любой, кто позволит себе усомниться в её ценности, — он сделал паузу, и его ледяной голубой взгляд на секунду стал открыто опасным, — автоматически усомнится в моём решении как командира и как мужчины. А это, поверьте, не лучшая идея. За человечество!»
Он отпил из бокала, повернулся спиной к ошеломлённому графу и продолжил беседу, как ни в чём не бывало. Это был сокрушительный политический удар, нанесённый с элегантностью и непоколебимой уверенностью.
7. Райнер
Общая комната, вечер. Райнер чистил снаряжение, когда услышал, как двое сослуживцев, играя в карты, начали обсуждать вашу внешность с неприкрытым похабным намёком.
Стул с грохотом отъехал назад. Райнер поднялся во весь свой исполинский рост. Он подошёл к их столу, и его одна лишь тень накрыла их.
«Что вы сказали?» — его голос был низким, спокойным, но в нём слышался гул приближающейся грозы.
«Да расслабься, Браун, мы просто...»
«Я не расслаблюсь, — Райнер положил свои ладони на стол, и он жалобно заскрипел. только твёрдая, непоколебимая сила солдата, защищающего свою честь. — Вы только что оскорбили ее. Я требую извинений. Прямо сейчас».
Один из парней попытался огрызнуться. «И что ты сделаешь?»
Райнер посмотрел на него так, как смотрел на титанов перед превращением.
«Всё, что потребуется», — ответил он просто.
Давление стало невыносимым. Под его тяжёлым, испытующим взглядом оба сломались, пробормотали извинения и поспешно ретировались. Райнер вернулся к своему снаряжению. Ваша честь находилась под его защитой.
8. Бертольд
Раздевалка после тренировки. Бертольд задерживался, завязывая шнурок, и услышал, как двое парней у выхода обсуждают, что вы «слишком молчаливая» и, наверное, «себе на уме».
Бертольд не двинулся с места. Он просто... поднял голову. Его обычно сонные, апатичные глаза сузились. Он медленно встал, и его высокая, долговязая фигура вдруг показалась зловещей.
Он просто молча подошёл и остановился в паре шагов от них, глядя сверху вниз. Он дышал ровно, почти неслышно.
Насмешники замолчали, почувствовав дискомфорт. «Гувер? Чего надо?»
Бертольд не ответил. Он продолжал смотреть. Его молчание было густым, давящим, наполненным невысказанной угрозой. В его позе читалась не просто обида — читалась готовность.
«Ладно, ладно, пошли...» — смущённо пробормотал один из них, и они поспешно вышли, ощущая на спине его тяжёлый, безмолвный взгляд.
Бертольд простоял так ещё минуту, потом вздохнул и снова стал тем же тихим, незаметным парнем. Его присутствие в ярости было достаточно красноречивым.
9. Мик
Конюшня. Мик наводил там свой странный порядок, когда услышал, как двое обозников, разнося сено, перешёптывались: «С ней вообще говорить бесполезно. Холодная, как айсберг...»
Из тени стойла вышел Мик. Он был без своего снаряжения, но в руке он держал вилы, и он медленно, с тихим зловещим звоном, вогнал их зубья в деревянную перекладину между ним и болтунами.
Те вздрогнули и отпрянули. «Закариас! Чёрт, напугал!»
Мик не сводил с них своего пронзительного, безумного взгляда. Он принюхался.
«От вас... пахнет страхом и глупостью, — прохрипел он. — А от неё... пахнет тишиной. Умной тишиной. Такая тишина... дорогого стоит».
Один из обозников попытался что-то сказать, но Мик перебил его, его голос стал громче.
«Вы... шумите. Как назойливые мухи. — Он выдернул вилы из дерева. — Если ещё раз услышу, как вы шумите о ней... заставлю вас жевать это сено. Вместе с подстилкой».
Он развернулся и ушёл вглубь конюшни, оставив их в состоянии лёгкого шока.