Интроверт

Не знаю почему, но сейчас я в другом отделении. Смотрю в окно и вижу корпус, в котором был изначально.

Не помню, когда меня перевели. Помню только некоторые вспышки. Помню день... или нет... ближе к вечеру. Да, это был вечер. Вечерний приём лекарств. Мне дали таблетки. Я не выпил их сразу, а взял в ладонь и направился в сторону палаты. Потом укол. Мне никогда не делали уколы вечером, а тут вдруг сделали. И в итоге, я пришёл в сознание уже здесь. Воняло мочой. Я был привязан к кровати...

Четвёртый день пребывания в больнице проходил как любой предыдущий. Состояние Лёни ухудшалось, но врачи этого не замечали. Он старательно скрывал симптомы.

Утром его разбудили на завтрак. Спал опять плохо. Хоть ему и давали нейролептики, но они не помогали.

К жизни здесь, он немного адаптировался. Даже сел на унитаз, при посторонних. До этого он дожидался вечера, когда все лягут спать, и только тогда шёл в туалет по большому. Теперь было всё равно.

Лёня лежал один в палате. Зашёл Сергей.

— Я давно хотел спросить, — садясь на кровать, сказал Лёня, — а почему Паша здесь? Он ведь вообще не похож на больного.

— С первого взгляда никто не похож на больного, — откручивая бутылку с водой, ответил Сергей, — он мало кому рассказывал. Но все знают. Раньше он был в другом отделении, а сейчас уже как пару месяцев тут.

— Почему так?

— Всех опасных для общества госпитализируют сначала в четвёртое, а когда они поправляются и становятся спокойными — к нам.

— Разве он может представлять угрозу?

— Ну, он может и не представлял конкретной угрозы. Но в больницу его санитары привезли...

Сергей резко замолк. Зашёл Паша, взял телефон и говорит:

— Ну, что вы тут? Беседуете? А я на свидание. Жена приехала.

— Да так, рассказываю ему, что в других отделениях творится, — улыбнувшись, ответил Сергей.

— Понятно. Ну, беседуйте, а я пошёл.

— Давай-давай, — Сергей сделал глоток воды.

Паша ушёл, и они продолжили говорить:

— На чём я остановился?

— Его санитары привезли, — ответил Лёня.

— Ага. Начну всё по порядку. Я сначала лёг в первое, потом меня перевели в четвёртое.

— Как это так?

— Я пролежал здесь две недели. И всё начинало надоедать. Этот теннис, телевизор, карты. Всё по кругу, по кругу. Просился, чтобы меня перевели куда-то. Сначала отказывали. Но потом согласились. Место было только в четвёртом. Потом, конечно, я пожалел об этом решении. Но это уже неважно. Короче, там Пашу и встретил.

В палату зашёл Григорьев и лёг на кровать.

— Пошли перекурим, — сказал Сергей, — там дорасскажу.

— Ага.

Они пошли в туалет. В коридоре на диване, как всегда, сидел дед Семён с Кристиной и Андрей.

— На перекур? — спросил у них Андрей.

— Да, — обернулся и ответил Сергей, — пошли за компанию.

— Только что курили ведь. Не хочется.

— Ну, как знаешь.

В этот момент к Лёне подбежала Маша и быстро проговорила:

— Лёнька, привет! Привет, Лёнька! О-о-й, опять курить! Выкинь! Выкинь!

Она смеялась и пыталась забрать у него сигареты. Он молчала отходил. Маша хватала его за руки, дёргала. Играла, как с маленьким ребёнком. Если что, ей было уже за тридцать. Это так, для справки.

— Дай ей ногой под зад и пошли! — Сказал Сергей Лёне.

— Мария! — Крикнул дед. — Отойди, не мельтеши перед глазами! И так дурно, ещё ты тут бегаешь. Никогда ты спокойно не можешь.

— Ну-у, я как лучше хочу, — как дитё надула щёки Маша, — зачем сразу кричать на меня? Я не хочу, чтобы курили. Я хочу, чтобы все были здоровые.

— Иди, Машка, лучше с женихом своим потанцуй, — сказала Кристина.

— А давайте, я здесь потанцую, специально для вас!

— Давай, начинай, — сказал Андрей.

Её танцы выглядели примерно так. Она включала мелодию на телефоне и просто кружилась, пару минут. Вдобавок могла громко смеяться, или пригласить на танец своего жениха.

Маша затанцевала. Лёня стоял и наблюдал.

— Лёнь, ну, пошли уже! Что ты тут не видел? — Сказал Сергей.

— Иду, — ответил тот.

В туалете никого не было. Лёня сел на подоконник, а Сергей стал у стены.

— Так вот, — Сергей прикурил, — значит, познакомились мы с Пашей в четвёртом. Лежали в одной палате.

— Ну, — Лёня тоже прикурил.

— Точных фраз я сейчас уже не вспомню. Но он, короче, постоянно лежал, смотрел в потолок и по ладони с президентом говорил, — последние слова Сергей сказал чуть тише, пытаясь сделать на них акцент.

Глаза Лёни стали большими от удивления, но он промолчал. Сергей продолжил:

— Да, я тебе отвечаю. Говорит, бывало: «Серёга, если есть проблемы какие, ты мне говори, я президенту наберу и сразу всё порешаем».

— С президентом — по ладони, ого.

— Я сначала вообще не понял. Думаю: «Ты о чём, парень? Какой президент?». Но потом-то, дошло до меня, где я нахожусь.

— Я бы и подумать не мог...

— Здесь, я тебе скажу, ничему удивляться не нужно. Дурка — это такое место, где разговоры с президентом — норма.

— Да, — сказал Лёня, — привыкаю уже понемногу...

После обеда парень Риты принёс гитару. А дозу не взял. Рита была в расстроенных чувствах. С надеждой в глазах трясла гитару, но ничего не выпадало.

Немного остыв, она начала учить Лёню играть. Они сидели в комнате отдыха и лабали пару часов подряд. Из-за этого комната опустела.

С Ритой Лёня общался больше всего. Ну как общался, в основном слушал, что она говорит. Просто ему было комфортно сидеть рядом. Беседовали они о разном. Рита жаловалась на парня и его друзей. Рассказывала о наркотических тусовках.

Каждый перекур на улице, они были вместе. Рита брала с собой гитару, садилась на ступеньки, все закуривали, и она начинала играть, держа сигарету во рту. Дым часто попадал в глаза, и она морщила лицо. Выглядело это забавно.

На прогулках, они тоже шли рядом, немного отдельно от остальных. Бывало убегали друг от друга, кидались снежками, падали в снег. Это продолжалось до тех пор, пока не сделает замечание медсестра.

Прогулка проводилась каждый день перед обедом. Медсестра собирает желающих и выводит на улицу. Маршрут всегда один и тот же. Гуляли только по территории.

Вышли из отделения и через сосны по тропинке в магазин. Одноэтажное, старое здание, почему-то, розового цвета. Внутри мало места. Продуктов тоже. Стояли старые советские весы. Для Лёни самое главное, что там были сигареты. В ассортименте лишь «Киев» и «ЛМ».

Дальше, от магазина делали круг через наркологическое отделение и возвращались обратно. Иногда, ходили в другую сторону. Через отделение для зеков и кухню.

На пятый день у Лёни появился новый сосед. В отделении не хватало мест. Санитары притащили пятую кровать к Лёне в палату.

Медсестра привела парня в военной форме. На вид лет двадцать, не больше. Причёска «под тройку» и пухлые щёки. Мимики на лице не было, только моргал.

Воцарилась минута молчания. Все смотрели на новенького. Кроме Лёни и Григорьева.

— Давай знакомиться, — обратился Паша к новенькому, — теперь нам жить вместе.

Тот промолчал. Он просто смотрел в пол, свесив ноги с кровати.

— Как звать? — Спросил Сергей.

Опять молчание в ответ. Он даже не пошевельнулся.

Сергей добавил:

— Немой, что-ли?

Паша достал мандарин.

— На вот, мандаринку. Вкусные. Жена вчера передала. Лови. Поймаешь?

Паша замахнулся, но солдат не реагировал. Он продолжал смотреть в пол. Зашёл Андрей, увидел нового парня и говорит:

— О, а это кто у нас?

— Партизан, — улыбнувшись, ответил Сергей.

— В смысле, партизан?

— Ну, вот так. Мы к нему обращаемся, а он молчит. Спрашиваем что-то — тоже молчит.

— Может немой? — Андрей присел на угол кровати Григорьева.

— Я тоже так думаю, — сказал Сергей. — Вообще странно. Почему он в форме? Его что сразу из армии привезли?

— Эй, парнишка, — Андрей коснулся его плеча.

Тот всё так же не реагировал.

— Ну ладно, не хочет говорить — пусть не говорит, оставьте его в покое, — сказал Паша.

— Я вообще зачем зашёл, — Андрей встал с кровати, — на перекур хотел позвать вас.

— Ну, пошли, — сказал Сергей, — покурим. Лёнька, идёшь?

Все встали и пошли курить.

Новенький молчал весь день. Не отвечал даже медсёстрам. Жители больницы начали думать, что он реально немой. Ходили к нему в палату, заглядывали. Дед Семён уверял, что даже мёртвого разговорит, но живого почему-то не удалось.

На следующий день после завтрака солдат заходит в палату и говорит:

— Курите?

Все, кроме Лёни и Григорьева, удивлённо посмотрели на него.

— Курите? — повторил он.

— Смотрите, — сказал Сергей, — говорит.

— Неужели! Мы думали, что голоса твоего не услышим, — сказал Паша.

— Я курить иду, хотите со мной? — Ещё раз спросил солдат.

— Да-да, пошли, — ответили Сергей и Паша.

Лёня остался читать стихи. Григорьев как всегда лежал с головой укрытый одеялом. А они втроём ушли на очередной перекур. Перекур, перекур, перекур. Наверное, это самое частое слово в таких учреждениях. Самое главное развлечение. Курящих здесь — процентов восемьдесят. Остальные двадцать — это бабушки, которым осталось сделать одну затяжку и умереть.

— Почему ты молчал вчера целый день? — выдохнув дым, спросил Паша.

— Я не знаю, — солдат прикурил, — не знаю. Я вообще... я ещё не отошёл. Меня закинули сюда, а я так хотел на контракт. У меня мать в деревне...

— А как ты сюда попал? Ты служил? Тебя привезли прямо из части?

— Я, да... служу. Служил точнее. Мне нужно было на контракт. Очень нужно. Мать старая в деревне. Нужны деньги. Вот я и хотел пойти на контракт, чтобы заработать.

— Ну да, сейчас там, слышал, нормально платят, — сказал Сергей.

— Да, платят хорошо, — продолжил солдат, — а для деревни очень даже. На всё бы хватало. Меня сначала «просто» забрали служить. Я полгода отслужил и... отец мой...

Солдат заплакал и присел на пол. Парни взяли его за руки и посадили на подоконник. Он немного успокоился. Все закурили ещё по одной и солдат продолжил говорить:

— Умер отец, — он вытер слёзы рукавом, — умер — и всё. Вот так бывает. А я... а я... Я очень его любил, — солдат всхлипывал, — мы с ним вместе всегда. Я как услышал... Мне мама позвонила, сказала, а я не поверил сначала. Верить я отказывался. Но на похороны отпустили.

— Ты это. Если сложно, можешь пропустить, и так там всё понятно, — сказал Паша.

— Да, да, хорошо, — кивая головой, сказал солдат, — всё понятно... Потом я вернулся в часть. И сказал, что хочу на контракт. Пошёл попросил. Мне проверку какую-то назначили. Я там что-то проходил, меня проверяли. Отправили потом к психиатру, он дал мне тест. Там вопросы... Я отвечал... Старался правду отвечать. И у него в кабинете расплакался... Он говорит: «Чего плачешь?». А я молчу и плачу. Потом не помню, что было. Он отпустил, я пошёл в туалет вроде. Сидел там, думал об отце... а как вышел, оказывается меня уже искали. Сказали ничего мне не видать, нужна ещё проверка. Мол, состояния такого у солдат не должно быть. Нельзя плакать в армии. И засунули сюда...

— М-да, насрать им просто на людей, вот и всё, — покачивая головой, сказал Сергей. — А как тебя звать хоть?

— Петя.

— Ну, ты, Петя, главное держись здесь. Тебе нужно показать им, что ты здоров. Полежишь, напишет врач бумажку, выйдешь и будет всё пучком.

— Надеюсь, — ответил Петя.

Вечером произошёл забавный случай. После ужина все шли мыться. Образовалась очередь. Из палаты вышел дед Семён с полотенцем и направился в душ. Открывает двери (они везде без замков), видит чью-то жопу — занято. Он подходит к умывальнику и решает помыть ноги там. Умывальников здесь два. Он рукой хватается за один, еле-еле закидывает ногу в другой. Получилось не с первого раза, мешал живот. Включает воду и начинает мыть. Заходит какой-то парень.

— Вы что, ебанулись!? Уберите свои вонючие ноги! — Он подбегает к деду и тащит его за ногу.

— Уймись ты, сынок! Уймись!

— Здесь люди руки моют! Ноги уберите! — Он дёргает сильней.

Дед падает и катится, как колобок. Вода брызгает на пол, образовывая лужу.

— Ай, блядь! — Кричит дед. — Помогите!

Парень помогает ему встать. Дед встаёт и опять пытается закинуть ногу в умывальник.

— Ну, дед, ты доиграешься! Убери нахуй свою культяпку! Крыша уже совсем поехала!

Вбегает медсестра.

— Так, что тут такое! А ну, успокоились! — Кричит она.

— Вы посмотрите, что этот хрен старый делает! Ноги свои в умывальник суёт! Люди здесь чашки моют, руки моют, умываются! Я ему сейчас в морду дам, если он не успокоится!

— Так, выходи. Быстро выходи, я сказала! Никто никого бить не будет!

Медсестра взяла за руку парня и вытащила в коридор. Но он дальше продолжал кричать.

— Вы посмотрите, что делает. На старого человека набросился! — Сказал дед.

— С ним мы поговорим, но вы. Разумный, вроде, человек, куда вы эти ноги суёте? Что это такое?

— Там очередь большая, а я спать хочу. Когда мне ждать?

— Не знаю. Занимайте пораньше. Но чтобы ног в умывальнике я не видела. Всё, успокойтесь и идите в палату.

— А мыться?

— Завтра помоетесь, ничего не случится. Идите-идите.

Медсестра осталась вытереть лужу воды. Дед вышел.

— Ну что? Съел? Видишь, я прав был! Нечего ноги совать куда попало! — Сказал ему парень.

— Да пошли вы все в сраку, — ответил дед и ушёл в палату...

Прошла ровно неделя, как Лёня лёг в больницу. Он стал более закрытым. Всё меньше общался, всё больше старался побыть один. Идея того, что за ним следят, казалась более реалистичной с каждым днём. Он начал замечать разные детали, которых не видел раньше. Голос посещал его регулярно. Лёня подумал, будто его специально накачивают таблетками, и решил их не принимать.

Вечер. Приём лекарств. Подходит его очередь. Он берёт таблетки в руку и отходит от стола. Кладёт их в карман и быстро направляется в палату. Медсестра замечает это и кричит ему в след:

— Эй! Жуков! Ты выпил таблетки!?

— Да, — отвечает Лёня.

— Стой там.

Он остановился. Подошла медсестра Лена.

— Показывай карманы. Я видела, как ты таблетки туда положил.

— Я выпил.

— Показывай давай, — Лена полезла рукой в его карман.

— Вы куда, — Лёня отталкивает руку, — отстаньте, я выпил.

Но Лена не сдалась. Таблетки всё-таки достала.

— Это что? Ты дуру из меня не делай. Пошли назад, за мной, — она взяла его за руку.

Медсестра привела Лёню назад к столу. В коридоре почти никого не было. Она берёт таблетки, кладёт на стол, ножом перетирает их в труху, высыпает на бумажку и говорит:

— Открывай рот. Не хочешь нормально пить, значит будем вот так.

Лёня открыл рот. На язык посыпался горький порошок. Он выплюнул его в лицо медсестре и убежал.

— Это что!? Это что такое!? — Кричит Лена. — Стой, я кому сказала, стой!

Она вытерлась и рванула за ним. Вторая медсестра побежала за санитарами.

Лёня забежал в туалет. Лена резко открывает дверь и хватает его за футболку. Но получает пощёчину. Ещё секунда и Лёня толкает её. Рука медсестры оказывается в дырке унитаза. Залетают санитары. Начинается борьба. Они хотят заломить Лёне руки. Он отбивается со всех сил. Садится на подоконник и бьётся ногами. Медсестра подходит сбоку и пытается ухватить его за руку. Он кидает в неё баночку с окурками и локтем разбивает окно. Санитары крепко хватают его за ноги. Лёня начинает кричать:

— Вы суки! Пидорасы! Заперли меня здесь! Это всё ваш план! Ваш план! Вы за одно с полицией!

— Лена — «Аминазин»! — крикнул один из санитаров.

Лена выбежала из туалета.

— Я убийца! Да! Да! Я — убийца! Вы же этого, суки, ждали! — У Лёни летела слюна со рта. — Убери руки свои! Я и вас сейчас убью! Всех убью!

Санитары положили его на пол, лицом вниз. Один заломил руки, второй держал ноги.

— Уёбки! Отпустите! Отпустите, блядь!

— Сиди, сиди ты тихо, — злобно повторял санитар.

— На хуй! Пошли все на хуй! Я убью вас всех! — Орал со всей силы Лёня.

Эта картина была похожа на ту, что Лёня видел, когда первый раз оказалась на территории больницы. Как два санитара привезли сумасшедшую женщину и не могли с ней справиться. Он так же орал, как она. Его голос охрип, но он орал, криками разрывая глотку. У него так же летала слюна со рта в лица санитарам. Он также бился. И глаза его точно так же смотрели внутрь самого себя.

А ведь в тот день, он сказал себе: «Я не такой, как эта женщина, меня не будут бить санитары». Но судьба распорядилась иначе. Мы никогда не знаем какие мы на самом деле. Сегодня ты адекватный человек, а завтра — убиваешь кого-то и сходишь с ума.

Со шприцом в руках забежала Лена. Санитар стянул из Лёни штаны и стал коленями на его ноги. Второй держал его руки за спиной и коленом прижал голову к плитке. Медсестра подошла и резко вонзила шприц в задницу Лёни. Он продолжал кричать:

— Я сейчас встану и вам пиздец! Я убью вас! Убью-ю-ю! Убью-ю-ю!

— Заткнись ты, — сквозь зубы сказал санитар.

— Я ведь УБИЙЦА! Вы довольны!? Вы теперь довольны!? — Лёня крутился на полу и пытался вырваться. — Звоните! Звоните теперь ёбаным полицейским! Всё! Ведь это всё! Ваш театр закончился!

Санитары сидели на нём. Лёня не сдавался. Силы брались у него просто из ниоткуда. Укол почему-то не действовал. Санитар обратился к Лене:

— Неси ещё.

— Поняла, — ответила она и развернулась к двери.

— Давай сразу двойную! — вдогонку крикнул санитар.

Крики Лёни доносились в коридор и палаты. Больные повыходили. Они обсуждали происходящее. Медсестра пробежала через эту толпу в кабинет. Ампулы были готовы, и она быстро вернулась обратно.

Шприц опять вонзился в задницу Лёни. Он не умолкал:

— А-а-а-а! А-а-а-а! Отпустите меня! Отпустите! Я убью! Я всех убью! Всех в этой ебучей больнице!

У санитара сдали нервы, и он ударил его по лицу.

— Вы что делаете! — Крикнула Лена. — Нельзя бить больных! Успокойтесь!

— Хоть ты рот свой закрой, — сказал санитар.

— Вы что себе позволяете! — Возразила медсестра.

— Су-у-у-к-и-и! Су-у-у-к-и-и! — Кричал Лёня и ёрзал головой по плитке.

Санитар ударил ещё раз. У Лёни пошла кровь из носа. Подбежала Лена и толкнула санитара.

— Ну что вы делаете! Уберите от него руки! — Кричала она.

— Убрать руки!? Ты хочешь, чтобы он убил тебя!?

— Пидары! Я убью вас, уёбки! — Лёня продолжать орать, что есть силы.

— Я не позволю вам бить пациентов! — Крикнула Лена.

— Разве он пациент? Это зверь, а не пациент! Таких стрелять нахуй — и всё!

— Тебя! Тебя, сука, стрелять! — Лёня продолжал кричать. — Я убью! Убью... вас... убью... всех... убью... у... бью...

Уколы наконец подействовали, и Лёня успокоился. Ему стало трудно говорить и двигаться. Санитары подняли его с пола и вывели из туалета. Лена вышла за ними. В коридоре все пристально наблюдали за тем как Лёню уводят. В этот момент, сидящий на диване дед Семён начал говорить:

— Вы посмотрите. Посмотрите, что творится. Дурдом какой-то, ей-богу! Дур-дом! — Он приподнял руки и опустил их на колени так, что раздался слабый хлопок.

— Вы правы, как никогда, — сказал Андрей, — действительно дурдом.

Лёню повели в четвёртое отделение. Затащили в пустую палату. Только стены, окно и одна кровать. Санитар здесь мог безнаказанно спускать свою агрессию. Он ударил Лёню коленом в живот. Потом по лицу. Разбил ему бровь. И тот упал. Кровь текла, попадая в рот.

Санитары подняли его. Положили на кровать и привязали специальными ремнями. Отдельно каждую руку и ногу. Они ушли, а он лежал весь в крови, привязанный к кровати, будто Иисус прибит к кресту...

В палате кромешная тьма. Я с трудом открываю глаза. В левый глаз с рассечённой брови натекла кровь и засохла. Его я, можно сказать, и не открыл. Лицо болело. Руки и ноги привязаны к кровати. Я повернул голову, чтобы осмотреться. Других кроватей не вижу. Я здесь один. Где я? Что это за палата? Где Паша, Сергей и Григорьев? Почему здесь темно? Обычно лучи света из коридора попадали в палату. А тут мрак.

Спустя пару секунд я начинаю чувствовать приторный запах аммиака. Откуда он идёт? Моя кровать мокрая. О боже. Я мочился под себя? Стало гадко, как только осознал это. Как так? У меня никогда такого не случалось. Лежать в собственной моче и крови, ещё и без возможности встать или хотя бы повернуться — это самое омерзительное чувство, которое я испытывал.

Может я умер? Это ад? Может это наказание за убийство? Меня охватывала паника. Нужно выбираться от сюда.

Я начал дёргаться, пытаясь освободиться. Старался со всей силы. Кровать подскакивала и грохотала. Но ремни были зафиксированы слишком туго. После нескольких попыток у меня образовались раны на руках и ногах. Болело всё: ноги, руки, шея, лицо, глаза, спина, сердце, мозги, душа...

Немного передохнув, я продолжил дёргаться. Забежал санитар.

— Ты какого хера делаешь!? — Крикнул он.

Я молчал и дальше пытался вырываться. Санитар подошёл ближе и принюхался.

— Нассало, животное, — он ударил меня кулаком по лицу, — нравится? Хочешь ещё? Получай, — он ударил ещё раз.

Во рту стало солоно, кровь заполняла его. Санитар выбил мне зуб. Я понял — терять нечего и выплюнул зуб ему в лицо.

— Страх потерял? — Он вытерся носовым платком. — Собака ты паршивая.

Санитар начал бить по животу. Меня стошнило, и я вырвал остатки еды вперемешку с кровью себе на грудь.

— Надеюсь, ты подавишься этой блевотиной, — сказал санитар и вышел.

Я лежу здесь, как ненужный кусок мяса. Осталось только насрать под себя для полной картины. Почему этот санитар не убил меня? Зачем он искалечил и оставил умирать? Разве ему это доставляет удовольствие? Наверное, он думает, что он здесь царь и Бог. Что может вот так просто калечить людей и оставаться безнаказанным.

Теперь-то я точно понял — это дело рук полиции. Вероятно, она решила меня так наказать. И возможно, я сейчас в тюрьме. Наверное, это моя камера. Они поместили меня в «одиночку» и решили пытать. А этот санитар — это же полицейский, просто переодетый в санитара, для вида, чтобы я продолжал думать, будто это больница.

Но с другой стороны я это заслужил. Я поступил ещё хуже санитара. Я убил человека. И тоже пытался остаться безнаказанным. Придумал план. Лёг в больницу. Думал здесь буду спокойно жить. Теперь это звучит смешно. Я бежал от убийства, но оно догнало меня. И что теперь? Теперь я лежу и умираю. Непонятно, сколько я здесь ещё буду находиться.

Вот так всё просто в этом мире. Убили вы — убьют и вас. Я бежал и видел в этой больнице спасение, но спасение оказалось просто миражом. Наступила ночь и стало понятно — никакое это не спасение. Это самое, что ни на есть, наказание.

Эта ночь была самой длинной за всю мою жизнь. Я ждал рассвет, как ни ждал ничего и никогда. Постоянно сплёвывал кровь. Иногда слышал какие-то разговоры за дверью. Дышать было трудно.

Захотелось в туалет. И я понимал, что выбора нет — нужно мочиться под себя. Прошлый раз это было во сне, а теперь я должен осознавать это. Я терпел до последней капли, пока не начало болеть внизу живота. Невыносимо. Я начал ссать и плакать. Даже не плакать, а рыдать. Чувство безысходности... Всё моё тело в этот момент было чувством безысходности.

Наконец-то из окна на меня упали первые лучи света. Настало утро. Я ещё никогда так не радовался утру. В голове мелькала надежда. Вдруг что-то случится и меня освободят.

Зашла медсестра. Я не мог сказать ей ни слова. Я забыл, как говорить. Неужели это спасение? Пусть уже отвяжет меня. Но она сделала мне укол в вену, развернулась и ушла. Я обезнадёжено пытался вырваться и стучать кроватью. Опять забежал санитар, ударил меня и сказал:

— Успокойся, скотина ты. Будешь себя хорошо вести — быстрей отвяжут.

Подействовал укол. Резко закружилось в голове. Помутнело в глазах. Мышцы полностью расслабились. Глаза начали слипаться...

Вязки продолжались три дня. Лёня всё это время был привязан. Его не кормили и не давали воды, чтобы не хотелось в туалет. Медсестра три раза в день делала укол «Галоперидола». На каждый шорох прибегали санитары и «успокаивали» кулаками. Его сознание стало туманным. Действительность расплылась и смешалась с галлюцинациями.

Прошла неделя. Лёня уже лежал в палате с другими больными. Обстановка совсем не такая, как в первом отделении. Он мог ходить в туалет, но здесь всё так же воняло мочой. Периодически один из его соседей вставал с кровати и ссал прямо на стену. Многие лежали в полном бреду. Разобрать их слова невозможно. Несвязанные мысли. Крики, вопли. Случались драки между больными. Лёня ни с кем не контактировал. К этому времени он даже ни разу не заговорил.

Лечащий врач изменила его диагноз. Шизофрения. Какой тип шизофрении неизвестно. Нужно долго наблюдать за ним. Эту новость сообщили его маме. Реакция была ужасающая. Сам Лёня диагноза пока что не знал. Если честно сказать, он вообще думал, что здоров...

Наконец-то настал этот день — ко мне приехала мама. Я рад, но в то же время немного страшновато. Мы виделись последний раз ещё до больницы. Я боялся того, что она начнёт говорить об убийстве. Но деваться некуда.

Санитар повёл меня в зал свиданий. Здесь кругом можно было идти только с санитаром. Даже в туалет. Ты делаешь свои дела на унитазе, а он стоит и смотрит. Но если так подумать: лучше уж, с санитаром в туалете, чем под себя.

Я увидел мать. Она сидела за столом и плакала. Сначала не заметила меня. Потом повернула голову и подбежала.

— Лёня, Лёнечка! Сыночек мой, ты живой! Ты живой, — она трогала моё лицо.

— Привет, мам, — сказал я.

— Привет! Как ты? Как ты вообще сюда попал? Что случилось? Я звонила. Я искала тебя. И заявление в милицию, и постоянно Давиду звонила. А он всё: «Нет его и нет». Я с ума сходила, Лёня-я. А они, сволочи, искать не хотели. Ничего не делали. Милиция называется. Падаль! — Быстро проговорила она.

— Мам, всё хорошо...

— Это что? Это что за раны на лице? Тебя здесь бьют? Лёня! Лёня! — Она нежно касалась ран.

— Это просто упал...

— Сколько ты уже здесь? Расскажи хоть что-то. Что случилось. Я... я вообще ничего не понимаю.

— Я не помню сколько дней прошло... Мне просто нездоровилось, вот я и пошёл в больницу...

— Сам? Ты сам сюда пошёл? Как же так? Сколько вы его держите здесь? — обратилась мать к санитару.

— Никто никого не держит. В нашем отделение он примерно неделю.

— В вашем? А он был где-то ещё? Где он был? Лёня?

— Вон там, — я указал на окно, — отделение напротив.

Расспросы продолжались не долго. Я прикинулся, что не помню причины, по которой оказался здесь. А санитар отказался что либо говорить. Он просто смотрит за порядком. С мамой беседовать может только врач.

Мы сели за стол. Санитар остался возле двери. Одного меня здесь оставлять не разрешалось.

— Я тебе тут привезла, — мама полезла руками в пакет, — вот одежды привезла, продуктов немного...

Она снова расплакалась и обняла меня. Я ничего не чувствовал. Из-за кучи лекарств эмоции атрофировались. Хорошо хоть остаюсь при своём уме и всё понимаю. Со счёта дней я давно сбился.

Мама немного успокоилась и начала показывать гостинцы.

— Пирожков тебе испекла. С маком, как ты любишь. Компотик сварила. Вот в бутылочке. Котлетки, хлеб свежий, кетчуп. Мандарин немного. Бананы. И ещё конфет купила, вроде всё. А кстати, где твой телефон? У тебя отобрали телефон!?

— Я не помню...

Я действительно не помнил где мой телефон. Я даже забыл, как он выглядит.

— Вы отобрали у него телефон? — Мама обратилась к санитару.

— Не было у него никакого телефона, — ответил тот.

— У него был телефон! Был у него телефон!

— Женщина, не орите на меня.

— Мам, не нужно, — тихо сказал я.

— Пусть вернут тебе телефон! Я хочу звонить тебе! Ты мой сын!

— Мам, пожалуйста, — я взял её за ладонь.

— Ладно, я до них ещё доберусь. Я доберусь до вас! Слышите!? Доберусь! — Крикнула мама.

Пару секунд она молча смотрела на меня. Слёзы капали на пол. Она вытерла их и сказала:

— Как там, Лёнечка? Как там? Расскажи хоть что-то.

— Ну, как тебе сказать... — начал я.

— Время вышло. Жуков, пошли, — сказал санитар и взял меня за руку.

— Отпустите! Отпустите моего сына! Я имею право с ним поговорить! — Мама вскочила со стула.

— Закройте рот, пожалуйста. Время вышло, — санитар отвернулся от мамы и повёл меня к двери.

Мать попыталась проскочить в дверь, но он вытолкнул её и закрылся на ключ. Пока мы шли по коридору я слышал мамино:

— Лёня! Лёня! Отпустите моего сына!

Она стучала в дверь без остановки. Но я даже не оборачивался. Мы зашли в отделение и крики оборвались.

Странный у нас получился диалог. Обрывистый и непонятный. Никаких эмоций эта встреча не вызвала. Такое чувство, что мама играла роль. Слишком фальшивое всё вокруг. И почему она не искала меня? Почему не подала объявление в полицию о пропаже? Да, она сказала, что искала и объявление подала, но я не верю. Может она знает об убийстве и не хочет выдавать меня? Но кому выдавать? Больница — это ведь ловушка. А значит они впутали сюда мою маму. Попросили притвориться.

Спасибо за прочтение!

Ставьте звёзды и подписывайтесь!