Интроверт

Нет. Я отказываюсь верить в то, что мама за одно с ними. Она не такая. Она ведь любит меня. Может она забыла? Тоже нет. Такое забыть невозможно. Как можно забыть, что твой сын убийца? Такое, умрёшь, но не забудешь. Возможно она просто не успела? Разговор произошёл довольно быстро. И это не туда. Не похоже на мою маму. Она бы в первую очередь сказала об этом.

Я немного поразмышлял и пришёл к выводу: мама ничего не знает. Она бы сразу позвонила, в первый же день. Больше того, она бы приехала в город. Но как так? Разве ей не позвонила Фёдоровна? Может Фёдоровна умерла, услышав такую новость? Как-то крайне странно. А ещё плохо то, что с каждым днём я всё больше забываю прошлое.

Я решил: в следующий раз, когда приедет мама, нужно сознаться. Не знаю каким образом. Как я смогу выдавить со своих уст этот страшный факт? Это будет чрезвычайно трудно. Как мой рот сумеет открыться зная, что он сейчас произнесёт? Но деваться некуда. Мне нужно — нужно сказать это хоть кому-то. Хоть маме.

Не знаю, что будет дальше. Что со мной будут делать? Может ещё куда-то переведут? Может наконец отвезут в тюрьму? Если честно, я хочу умереть. Мне нечего делать в этом мире. Я — биомусор.

Вот как получается интересно. Я родился восемнадцать лет тому назад. Целых восемнадцать лет я совершал какие-то поступки, говорил разные слова. И всё что я делал на протяжении этих лет, привело меня сюда. Я был рождён, чтобы попасть в больницу. Ну разве не смешная судьба? Кто-то рождается, чтобы изменить мир, кто-то становится миллионером, или учёным, кто-то писателем. А я — просто никто, человек, который заперт в психушке. И ещё ко всему — убийца. Разве для этого я родился? Чтобы убить человека?

Но с другой стороны — таких как я полно. Большая половина населения — это бесполезные люди. Только единицы что-то делают. На единицах держится этот мир. Хотя их тоже забудут. Не через сто, так через тысячу лет. Не через тысячу, так через десять — но забудут. Всех нас забудут. Даже самых знаменитых когда-то не вспомнят. Не то, что не вспомнят, а даже представить себе не смогут, что такие люди были.

Получается — все мы одинаковые. Даже если сравнить меня с Пушкиным — одинаковые. Он человек, и я вроде тоже человек. Такие же руки, ноги, глаза, рот... Да, я не знаменитый поэт, но в отличии от Пушкина я живой. Я могу видеть то, что он не может. Пользоваться тем, о чём он даже и не мечтал. Отличия только в том, что, когда я умру меня не забудут, потому что и не знали никогда. А вот Пушкина — забудут, потому что знали все.

Я сказал, что хочу умереть. Ну, допустим, меня не стало. И что? Всё это прекратится? А вдруг будет ещё хуже? Это так странно. Сколько людей уже умерло? Миллиарды. А что такое смерть не знаем. Зато знаем, какие планеты находятся за сотни миллионов километров от нас. Ещё знаем, что мы — люди. И то, сами себя так назвали. А кто мы на самом деле? Ответа нет ни у кого.

Эти размышления бесполезные и ничего не изменят. Вот «сокамерник» мой лежит и мастурбирует на кровати рядом. И ему вообще насрать на все эти планеты, смерть, Пушкина. Он отрезан от действительности. Может и я отрезан? Но нет же — я пока что думаю об этом всём. Хотя, лучше бы и не думал. Проще жить было бы. Многие так существуют. И эти многие, в отличии от меня, не лежат сейчас в психушке рядом с мастурбирующим мужиком. Они ходят на работу или учатся, или... Собственно всё, ничего они больше не делают. Может это хорошо, а может и плохо. Это не мне решать, уж точно.

Мне нужно было решать тогда, когда я учителя бил. А сейчас уже бесполезно.

Прошёл, вроде, день или два после того, как у нас с мамой состоялось свидание. Точно не помню. Начал путаться в днях.

Я только что пообедал. Давали гречку и салат из свеклы — плоховатый, но выбора не было. Теперь у меня образовалась проблема: я хочу курить! Но сигарет нет. Кажется, одна пачка была, но осталась в том отделении. Сюда перенесли не все мои вещи. Зачем они им? Сигареты ещё ладно, тут можно понять — скурят. А вот зачем им мои трусы? Этого я никогда не пойму.

Голос появлялся постоянно. Теперь он не только напоминал про убийство, а ещё... как бы правильно выразиться... отвечал на мысли. Советовал мне, что делать. Сначала я испугался. Потому что такое было у Григорьева. А у него шизофрения. Как-то раз я услышал его разговор по телефону. Видимо общался с мамой. Я отчётливо запомнил фразу: «Мам, эти голоса, они говорят мне убивать людей, а я не хочу, забери меня». Было страшно. Он даже в тот вечер попытался сбежать. Ну, как сбежать. Просто оделся, собрал вещи и пошёл на выход. Медсёстры его развернули, привели в палату, сделали укол в вену, и он уснул.

Вот я теперь и думаю, вдруг у меня шизофрения? Но тогда врачи бы сообщили. А они молчат. И вспомнить Григорьева, он же вообще не соображал. У меня хоть мысли есть. Я вот рассуждаю постоянно о чём-то.

Ладно, я отвлёкся. Нужно искать покурить. Голос предложил украсть. Я вспомнил, что наш санитар курит.

Вышел в коридор, чтобы посмотреть лежат ли у него на столе сигареты. Подобрался ближе, не подавая виду. Есть. Красное «Мальборо» — отлично. Теперь нужно придумать план. Как отвлечь санитара? Когда в палате начинается беспорядок — он забегает. Но что я могу сделать?

Пока я размышлял, всё придумалось, само собой. Мой «сокамерник» начал ссать на стену. В этот момент все затихли и звук журчания доносился в коридор. Санитар услышал это и побежал в палату. Я незаметно взял три сигареты и пошёл смотреть «спектакль».

— Что ты делаешь, блядина! — Кричал санитар.

Больной продолжая ссать разворачивается. Струя попадает на санитара.

— Ха-ха, я поливаю вас, мистер депутат! Ха-ха, большие вырастете, мистер депутат! — Писклявым голосом говорил больной.

Санитар ударил его по лицу. Тот упал.

— Я напою тебя этой мочой, сука! Напою!

Больной лежал на полу, продолжая ссать и громко смеяться. Санитар ударил его ногой в живот. Но смеяться тот не перестал. Пациент ничего не боялся. И это бесило санитара. А зачем ему бояться? Разве страх его бы спас? Может, в какой-то мере, да. Но терять этому человеку точно нечего. Да и жить осталось с виду не так долго. Лучше уж посмеяться, чем тратить время на страх.

Санитар ушёл. Больной продолжал лежать на полу. А я пошёл курить.

Курили здесь тоже в туалете, но ещё было что-то похожее на балкон с решётками, чтобы больные не смогли убежать. Много кто стоял там и просто смотрел на улицу, вдыхая свежий воздух. Когда мимо проходили люди, больные звали их. Просили сигареты. Пытались общаться. Но мало кто откликался.

Кроме этого балкона, здесь было всё так же, как и в первом отделении. Только теперь я жил на втором этаже. Вроде бы это максимальный этаж. На первом — находился кабинет психиатра, куда я приходил с направлением. Я знаю это, потому что нас один раз в день водили через тот коридор, в корпус, где были комнаты с разными кружками. Рисование, лепка, резьба по дереву, спортзал, библиотека.

Когда я лежал в первом туда тоже водили желающих. Но я желающим не был. Ходил только на улицу. А здесь прогулки не полагались. И чтобы видеть хоть что-то кроме обоссанной стены напротив моей кровати, я решил ходить туда и читать.

Библиотека была маленькая. Комнатка похожая на школьный класс. Ряды парт, наблюдатель за столом. Всё как в школе. По кругу, у стен, стояли полки с книгами. Ничего интересного я не нашёл. Только сборник стихов Есенина — его и читал. Книгу Викторовича у меня украли. Так как в пакете с вещами я её не обнаружил.

Ещё пару раз я заходил в спортзал. Нет, не позаниматься, спорт мне безразличен. Было интересно, какой спортзал может быть в психушке? И как там вообще занимаются?

От спортзала здесь только название. Первое, что кидается в глаза, то есть, не в глаза, а в нос — это резкий запах пота. Запах, который копился там веками. Наверное, он всем нравился, потому что никто ничего не делал. Окно не открывали, пол может и мыли, но не помогало. А главное, что больные редко посещали душ.

Ходили сюда одни и те же пять – шесть людей. Поднимали гантели. Пытались играть в бадминтон. Но главное, как они это делали. С какой уверенностью. Особенно один мужик. Он любил поднимать гирю. Создавалось впечатление, будто он сделает последний подъём, небрежно бросит её, попьёт водички, переоденется в костюм-тройку и отправится на биржу торговать акциями.

Прошло примерно недели две с того момента, как я был привязан к кровати. Я спокойно воровал сигареты у санитара тем же способом. По три штуки через день, чтобы не было заметно. Получалось по полторы сигареты на день. Первый день я курил одну целую и половину второй. Эту половину бычковал и носил в кармане. На второй — докуривал эту половину и курил ещё одну целую.

Как-то раз, после обеда я пошёл на перекур. На балкон идти не стал, потому что хотел в туалет. Я сел на унитаз и закурил. Никого не было. Многие ещё обедали. Через пять минут зашло пару человек и тоже стали курить. За ними залетает разъярённый мужчина.

— Сигарету! — Орёт он. — Сигарету, сигарету, сигарету! У кого!? У кого? Я слышу! Слышу дым! Мы горим! То-ва-рищи! Горим!

Все засмеялись. Я тихонько сидел и наблюдал. Сигарету докурил ещё до этого.

— Опять этот сумасшедший! — Выкрикнул кто-то из толпы.

— Я хочу си-га-ре-ту! Си-га-ре-то-чку! — продолжал вбежавший мужик.

— Остынь, Гена, нету курить. Понимаешь — нету. Мы вот последние курим и всё — больше нету.

— Оставьте! Оставьте! Умоляю вас, оставьте!

— Мы тоже курить хотим! Не один ты здесь умный такой! — Сказал мужчина, сидящий на подоконнике. Позже я узнал, что его зовут Арсен.

— Я прошу! Я прошу! — Гена стал на колени и сложил руки в замок. — Оставьте, оставьте хоть одну тягу! Хоть одну! Умоляю! Я очень хочу курить, — он заплакал.

— Курить он хочет! А на хуй сходить не хочешь? — Сказал Арсен.

Снова раздался хохот. Арсен подходит к Гене, поднимает руку с сигаретой вверх и говорит:

— Достанешь — покуришь, ха-ха.

Гена начал прыгать, пытаясь достать сигарету. Он видел, как она тлела и понимал: «Чем дольше я буду прыгать, тем меньше останется покурить».

Он отходит немного к стене, разгоняется и всем телом набрасывается на Арсена. Они падают на пол. Все их окружили. Орут, смеются, толкают Гену.

— Сука, встань с меня! Жирный хер! Встань говорю — больно!

— Я достану! Я достану свою сигарету! — Кричит Гена.

И немного даёт осечку. Вместо сигареты суёт в рот палец Арсена и со всей дури впивается в него зубами.

— Отпусти, сука! Отпусти! — Кричит Арсен.

Из пальца пошла кровь. Арсен левой рукой бьёт Гену по лицу. Но тот и не думает отпускать.

Арсен уже охрип от крика. Его пронзала невыносимая боль. Двое парней из толпы принялись оттаскивать Гену. Они отбросили его к стене.

— А-а-а-а-а-а! Па-а-а-а-л-е-е-ец! Мой па-а-а-а-л-е-е-ец! — Заорал Арсен.

Обезумевший Гена сидел на полу и держал в зубах палец. Толпа затихла. Такого ещё не происходило в этой больнице. Было всякое, но пальцы не откусывали.

Арсен не утихал. Возле него образовывалась лужа крови. Наконец-то на крик прибежали санитары. Не знаю, где они были до этого. Они перевязали палец и увели Арсена. Наверное, повезут в больницу зашивать.

Через пару минут санитары вернулись за Геной. Его потащили на вязки.

Когда все разошлись я подтёрся и закурив, переосмыслял увиденное.

В этот же день, я начал писать записки, которые вы сейчас читаете и читали до этого. Или не читаете. Возможно их выбросили в мусорный бак работники больницы. Но если читаете — значит всё получилось. Я отдал их Викторовичу, и он что-то с ними сделал.

Писал я всё это, когда нас водили на кружки. Так как в палату можно брать только листы, а вот ручку или карандаш — нельзя.

Я старался описать всё в таких подробностях, какие удалось вспомнить. С того первого дня, когда произошла драка и до этого момента. Я буду продолжать писать по мере возможностей. Зачем я это пишу? Может, чтобы лучше понять себя. Может, чтобы коротать время. Может я хочу быть писателем. Не знаю.

Какой из меня писатель? Я вообще сомневаюсь, что эти записки впечатлят Викторовича. Но всё равно — буду писать. Что мне ещё делать кроме этого? Ничего.

Нужно только придумать, как их передать ему. Как сделать так, чтобы он пришёл на свидание? Я ведь не могу просто взять и позвонить. Нужно дождаться следующего прихода мамы и сказать ей адрес и ФИО Викторовича. Пусть она ему позвонит и попросит прийти.

Прошло пару дней после случая с пальцем. Сейчас я опять нахожусь в комнате для рисования. Вокруг много больных. Все рисуют — пишу только я. Наблюдатели ходят между рядами парт и смотрят, кто что делает.

Хочу написать немного о том, как я в последнее время разговариваю. Я просто молчу. Последние мои слова были сказаны на свидании с мамой. После того дня дар речи исчез. Вроде, иногда хочется вымолвить словечко. Я открываю рот, но меня будто запихали в немое кино, где я — единственный актёр.

Но чувствую себя вполне комфортно. Я и до этого был неразговорчив. Вот только переживаю, как маме сказать? Я же хочу признаться. А теперь получается не могу.

Мне обычные слова выговорить трудно, а тут ещё сознаться в таком деянии.

Нужно написать на листе и вручить ей на свидании. Пусть читает.

Привет, мам. Сейчас ты читаешь это, а я стою или сижу напротив тебя. Как ты могла заметить — я не говорю. Не переживай, я не немой. Говорить умею. Просто не могу. Надеюсь ты поймёшь меня. Хочу, чтобы ты знала — я тебя люблю. Да, может я часто делал всё не так, как ты хотела. Не соглашался с твоим мнением. Не хотел учиться и так далее. Сейчас, когда я нахожусь здесь и вижу только эти дурацкие стены, туалет (постоянно заполненный дымом), балкон с решёткой, думаю, я предпочёл бы учёбу всему этому. Каждый день у меня похож на предыдущий, и я знаю какой будет следующий — он будет точно такой, как и все остальные. Я изменился. Не знаю в какую сторону. Наверное, в худшую. Моя жизнь уже никогда не будет прежней, и ты это понимаешь. Но полагаю, что не до конца. Теперь я не тот Лёня, которого ты любила. Не тот Лёня, о котором ты мечтала. Я знаю, ты мечтала о сыне, который получит высшее образование, потом устроится на хорошую работу, будет успешным юристом, заведёт семью. Ты мечтала о сыне, который подарит тебе внуков, у которого будет прекрасная жена и собственный дом. Ты мечтала об успешном, счастливом, богатом сыне... а получился я... Получилась совершенная противоположность твоим ожиданиям и мечтам, я знаю это. Получился сын, который лежит в психушке. Который абсолютно ничего из себя не представляет и ничего не умеет. Сын, у которого не будет никогда: ни работы, ни образования, ни жены, ни детей, ничего... Можно даже сказать, что я уже умер, просто тело функционирует... и всё. На этом моменте хочу попросить тебя обнять меня. Если можешь, конечно, и есть желание. Я буду очень благодарен. А теперь, постараюсь подойти к главному. К тому, ради чего я пишу всё это. Думаю, ты помнишь тот день, когда мы последний раз говорили по телефону. Ты позвонила утром и сказала: «Лёня, мне из колледжа звонили и сказали, что ты пропускаешь занятия». Как бы я сейчас хотел на эти дурацкие занятия... В ответ я тебе соврал. Я сказал, что был болен, но это не так. Я всё время находился в квартире Давида. Просто сидел в комнате. Ты спросишь: «Почему?». Я отвечу: «Не знаю». Это сложно объяснить. Наверное, я боялся... боялся идти в колледж... Боялся говорить там со всеми... Теперь это неважно. Важно то, что я совершил в тот день. Возможно тебе сообщили об этом, возможно — нет. Не знаю. Но признаться я должен. В тот день я всё-таки пошёл в колледж. Немного опоздал, но пришёл. Заходил поговорить с Фёдоровной, потом пошёл на лекцию. Я спросил у учителя: «Можно сесть?». Он начал кричать. Я не кричал. Я стоял спокойно. Пытался объяснить ему, что не нужно тратить время на скандал. Я могу сесть и всё — он продолжит лекцию. Но он устроил целое представление. Потом, мне стало жарко, и я подошёл открыть окно. Открыл. Учитель подбежал и попытался вытолкнуть меня. Ухватил за руку. После этого... после этого я не знаю, что со мной произошло. Я сделался сам не свой... и ударил его. У него пошла кровь из носа. Потом он ударил меня... Я его толкнул... Он упал, и я ушёл. На следующий день мне позвонила Фёдоровна и сообщила страшную новость. Я даже не знаю, как мне это написать. А я ещё хотел сказать. Представляешь? Я хотел это сказать тебе своим ртом. Эта новость и привела меня сюда, эти пару слов, которые сказала Фёдоровна — изменили меня и мою жизнь навсегда. Учитель умер...

Лёня заканчивал писать записку. В этот момент подошёл наблюдатель, взял лист в руки и спросил:

— Так, Жуков, что ты тут пишешь? — Он внимательно посмотрел на текст. — Записка маме?

Лёня молчал.

— Всё так же не говоришь?

Опять молчание.

— Ну ладно, пиши-пиши. Поправишься немного, потом поговорим. Ты хороший парень, — наблюдатель положил лист обратно на парту и ушёл за свой стол.

На следующий день Лёню повели в кабинет лечащего врача для беседы. Врачи и до этого видели, что он не разговаривает, но ничего не делали. Возможно в больнице закончились лекарства. Возможно, из-за того, что врачей мало они не могли лечить всех сразу. Непонятно.

Но очередь Лёни настала. Его завели в кабинет и усадили на стул. Напротив сел врач. За столом — медсестра, которая будет всё записывать в историю болезни.

— Ну, здравствуй, Лёня, — сказала врач. — Как ты себя чувствуешь?

В ответ молчание.

— Ты себя чувствуешь хорошо? Если да — покивай головой.

Лёня смотрел в одну точку. Не кивал и не отвечал.

— Ты чувствуешь себя плохо? Если да — покивай головой.

Всё такое же молчание. Он даже не пытался открыть рот.

— Вот так значит. Говорить не хочешь. Ну, хорошо...

В кабинет зашла ещё одна медсестра и села на стул у стены.

— Попробуем теперь задать другой вопрос, — говорит врач, — ты не можешь говорить или не хочешь?

Ответа не последовало. Лёня только дышал и глотал слюну. Медсестра записывала.

— Ты не можешь говорить? Если не можешь — кивни.

Лёня не кивнул.

— Ты не хочешь говорить? Кивни, если не хочешь.

Опять не кивнул. Только почесал ногу.

— Значит ответа нет. Кивать тоже отказываешься. Но ногу вижу почесал — значит двигать частями тела ты умеешь. Хорошо.

Врач достала из тумбочки листок, ручку и положила на стол.

— А писать ты можешь? — Врач подсунула лист ближе к Лёне. — Вот, напиши нам что-то.

Лёня посмотрел на листок.

— Напиши своё имя, — сказала врач.

Его взгляд не отрывался от листа.

— Писать тоже отказываешься...

— Он пишет, — сказала медсестра, которая сидела у стены, — я вчера водила их на кружок этот, по рисованию. Все рисуют, а он пишет. Как пришла забирать их, наблюдатель сказала, что он четыре листа исписал.

— Ага, значит пишешь, — ласково сказала врач, — это хорошо.

— Пишет-пишет, — добавила медсестра.

— Давай ещё кое-что попробуем, — говорит врач и берёт Лёню за руки, — закрой глаза и выставь руки вперёд.

Лёня закрыл и тотчас открыл. Как будто моргнул, но на мгновение задержал глаза закрытыми.

— Ну, это ты моргнул просто. Попробуй закрыть. Давай.

Лёня закрыл.

— Во-о-т, теперь руки выставь вперёд, — врач попыталась помочь ему поднять руки, но Лёня сопротивлялся, — ну, смелее, смелее.

Он задержал на мгновение руки перед собой.

— Так, теперь попробуй рукой коснуться кончика носа.

Лёня опустил руки обратно на колени и открыл глаза.

— Это тоже не хочешь. Ну ладно. Не получился у нас диалог. Но ничего страшного, можешь идти к себе.

Медсестра повела Лёню в палату.

Ему назначили новые препараты. Нужно сделать три процедуры. Одну процедуру в день, утром. Ему делали инъекцию раствора кофеина, а через три-пять минут ставили капельницу и внутривенно вводили раствор амобарбитала.

Прошло пару дней. Всё это время я не ходил на кружок рисования. Но теперь я тут и снова пишу. Мне ставили капельницы. Постоянно в палату заходила медсестра и задавала разные вопросы. Дурацкие вопросы, скажу я вам. Никому не нужны эти вопросы. Я не отвечал. Не могу я отвечать. Да и не нужно мне это. Бесполезные вопросы — бесполезные ответы.

Капельницы сильно пьянят. И один раз медсестра воспользовалась этим. Спросила моё имя. Голова шла кругом — вот я и ответил. Так она сразу же к врачу побежала, а я уснул.

Мама не приезжает. Не знаю сколько прошло времени с прошлого свидания. Может неделя, может полторы. Письмо, которое ей написал я постоянно ношу в кармане, а ночью ложу под подушку. Перечитываю его по пару раз на день — готовлюсь. Надеюсь скоро она приедет.

Меня постоянно просят нарисовать что-то. Не знаю только зачем? Наблюдатель говорит: «Все рисуют, и ты что-то нарисуй красивое». А зачем мне это? Зачем как все? Я не хочу, как все — я хочу, как я. Не могут же все быть одинаковыми? Не могут. А пытаются. Не только в этой больнице, а вообще. Если ты не похож на остальных — закидают камнями. Или будут грязью поливать. Это в лучшем случае. А в худшем — могут вообще отвернуться и забыть тебя навсегда. Но такое редко случается. Редко — потому что людям удовольствия это не доставляет. А кидать в кого-то камни и грязью поливать — вот это все любят.

Не подчинюсь я. Не буду ничего рисовать. Буду писать и всё.

Спасибо за прочтение.

Ставьте звёзды и подписывайтесь.

Следующая глава 02.09.2020