Интроверт

Не знаю, сколько времени я лежу в этой больнице. Может два месяца, может больше. За окном растаял снег, проклёвывались первые травинки и солнце грело теплее обычного. Как же хочется на улицу. Выйти, вдохнуть на полную грудь, сесть на лавочку, закурить и просто наслаждаться тем, что у меня есть такая возможность — выходить на улицу.

Здесь ты многое осознаёшь. Начинаешь ценить самые простые вещи. Даже те, которые не любил на свободе — учёбу, например. Люди не понимают этого. Они не ценят то, что могут видеть своих близких и друзей каждый день, выходить на улицу, когда захотят. Не ценят замки на дверях и возможность уединиться.

О, как бы я хотел сходить в туалет, закрыть дверь на замок и посидеть там один. О, как бы я хотел спать один в своей комнате. О, как бы я хотел выходить на улицу, когда захочу.

Но если честно — я привык. Такое чувство, что жил тут постоянно. Как будто и родился здесь. Вот настолько я привык.

Не знаю, что будет, когда я выйду. Ну схожу на улицу, в туалет, посплю пару ночей в своей комнате, а дальше что? Что мне делать на свободе? Я полностью атрофировался к жизни вне этих стен. И не умею жить по-другому. Да, вроде хочу. Но хочу-то я только некоторые вещи. А жизнь не состоит только из тех вещей, которые я хочу. Там намного больше всего. Мы даже до конца не знаем, насколько больше.

Я уже пару дней наблюдаю, через окно в туалете, за белками. Они орешки всё таскают и таскают в дупло. Где они их берут — непонятно. Но то, что таскают — это факт, я видел своими глазами. Забота у них такая — орешки собирать. Насколько же просто быть белкой. Я конечно не пробовал, но на первый взгляд — просто. Не надо тебе ни о чём думать, кроме орешков. Не надо учиться, искать работу. И денег у белок нет. А если денег нет — значит все белки хорошие. Значит счастливые они — эти белки. Хотя у меня тоже денег никогда не было. И что? Счастливый я? Нет, не счастливый. Наоборот даже.

Последнее время, я начал немного разговаривать. Но делаю это только тогда, когда никого нет рядом. За белками наблюдаю и разговариваю сам с собой. А с людьми боюсь говорить. Особенно с врачами. Вдруг скажу что-то не то, и они меня опять к кровати. Нет, не хочу я такого. Лучше буду молчать.

Заметил одну медсестру. Она часто заглядывает в палату. Постоянно вопросы задаёт. Возможно в больнице никто не знает о моём деянии? А она заслана полицией, чтобы следить за мной. Ей сделали поддельный диплом. Они же могут? Могут. Для миссии специально. Вызвали психиатра, чтобы он ей рассказал об этой работе — и всё. Сотрудница полиции превращается в медсестру.

Я сразу это подметил. Потому что, все медсёстры как медсёстры, а эта отличается. Полицейские манеры у неё. Это, кстати, одна из причин, почему я боюсь говорить. Чтобы ей лишнего не наболтать. А то она даже про колледж спрашивала. Наверное, хотела подвести разговор поближе к учителю. Но не получилось. Да и вообще, разговора никакого не было.

Единственное, что радует — теперь у меня есть пачка сигарет. Конечно досталась она мне, не при самих хороших обстоятельствах. Точнее, вообще при плохих. Даже при трагических.

Вчера ночью я долго не мог уснуть. Решил сходить в туалет покурить. Захожу, а там возле унитаза, лежит мой новый «сокамерник» и истекает кровью. Рядом тлеет сигарета. Он пробыл в больнице всего лишь день. Оказывается, он подковырнул плитку с пола, разбил её и осколком перерезал себе горло. Где были санитары — непонятно. Когда пациент новый, они должны контролировать каждый его шаг.

Первым делом я залез в его карман и достал пачку сигарет. Может это и плохой поступок. Но терять мне было нечего. Потом пошёл к кабинету санитаров. Постучал и молча указал на туалет. Они побежали туда, а я ушёл спать.

Утром, когда я лежал под капельницей, зашла медсестра.

— К тебе пришли на свидание, — сказала она. — Осталось ещё две минуты покапаться, я сниму и заведу тебя.

Она села рядом.

— Я знаю, что ты всё слышишь и понимаешь. Вот только не понятно: мы тебя лечим, лечим, а речь всё не возвращается. Препараты должны действовать, а они не действуют.

О чём она? Что они лечат? Я разве болен? Нет, не болен.

— Но ничего, всё будет хорошо. Ты главное не волнуйся, — она начала снимать капельницу, — сейчас отведу тебя к маме.

Ого, мама. Ко мне приехала мама. Это хорошая новость. Как раз передам ей адрес Викторовича. Нужно же как-то отдать ему эти записки. Я считаю, что некоторые интересные моменты здесь всё-таки есть. Например, как Гена палец откусил. Где ты такое ещё прочитаешь? Разве что придумать. Но придумать это одно, а тут — реальные события. Или Маша, с женихом своим. Или самоубийство того парня, плиткой. Жаль конечно, что без подробностей. Не успел.

Возьму ещё письмо, может получится вручить. Я постараюсь. Всё-таки страшно. Как только о письме вспоминаю — сразу дрожь по телу. Я-то ладно, а вдруг маме плохо станет. Такого события я не переживу.

Только меня вывели в зал свиданий, набросилась мать с объятиями.

—Лёнечка, с днём рождения, мой дорогой! С днём рождения! Как ты тут? Как твоё самочувствие?

Оказывается, у меня день рождения. А я забыл. Девятнадцать лет. Такое себе событие, если честно. Никогда не любил этот день, а сегодня — тем более. Какая может быть радость от дня рождения, если ты заперт в лечебнице и убил человека? Я вам отвечу: никакой. Просто стал на день ближе к смерти.

Я протянул записку. Мама прочитала и ответила:

— Кто это? Зачем ему звонить?

Я промолчал.

— Лёня, почему ты молчишь?

— Он не разговаривает, — сказала медсестра.

— Как это, не разговаривает? Как — не разговаривает!? — Слова медсестры повергли маму в шок.

— Не переживайте, это пройдёт.

— Что значит: «Не переживайте»? Что? Что вы вообще говорите? — Мама взяла меня за руки. — Лёня! Лёня! Скажи хоть слово! Скажи, ну же! Лёня.

Она заплакала. А я просто смотрел в стену. Мама умоляла сказать хоть слово. Я вроде пытался пару раз. Напрягал челюсть и шею. Но безрезультатно. А даже если б и мог, что мне говорить?

— Успокойтесь, женщина. Это не страшно, — сказала медсестра, — вы можете ему что-то рассказывать. Он всё слышит и понимает. Такое бывает. Вы лучше перестаньте плакать и поговорите с ним. Разговоры с близкими часто помогают разговорить пациентов. Так что возьмите себя в руки.

— Хорошо-хорошо, — всхлипывая ответила мама, — я... я всё... я спокойна. Да, поговорю. Сейчас поговорю.

— Нервы ни к чему, — добавила медсестра.

— Хорошо, если тебе так важно — я позвоню, — сказала мама. — Приеду домой и позвоню. Ещё зайду к твоему врачу побеседовать. Возьму у неё телефонную книгу, номер найду, а дома позвоню. Скажу, чтобы завтра же приехал, — она потёрла глаза.

— Расскажите что-то позитивное, лёгкое такое, — сказала медсестра, — что дома нового расскажите. Говорите-говорите, осталось десять минут.

— Дома, — начала мама, — у нас кот живёт теперь. Представляешь, Лёнька, кот! Я кота завела. Он очень хороший. Сказала ему, что ты скоро приедешь, и я познакомлю вас. Так что, Лёнька, поправляйся быстрее, тебя кот ждёт. — Она улыбалась, но глаза были затуманены слезами. — А цвет у него... цвет, белый такой... белый-белый — как снег. Даже белее. А вчера он кусок колбасы украл. Я бутербродов наделала, поставила на стол. Смотрю, а на одном бутерброде колбасы нет. И кот, вижу, довольный сидит. Но я бить не стала. Он очень добрый... Тебя дождётся, я обещаю...

Мама обняла меня. А в голове крутилась лишь одна мысль: «Как ей вручить письмо?». Я даже не мог засунуть руку в карман, чтобы взять лист. Кто-то блокировал мои движения и речь. Это похоже на инстинкт самосохранения. Когда жуки замирают — видели? Вот это примерно так же. Наверное, мозг понимал, что вручать это письмо — плохая идея. А противостоять своему мозгу я не мог. Это нереально перебороть.

Мама продолжила говорить:

— А ещё... а ещё он любит спать на твоей кровати. Наверное, понимает, что там хороший человек спал. Он всё понимает... а ещё я тебе подушку новую купила. Я уже готовлюсь — готовлюсь к твоему приезду. Готовлюсь, Лёнечка, готовлюсь, — мама держала меня за ладошки и смотрела прямо в глаза, — ты скоро выйдешь и всё будет хорошо...

Мама думает, что я хороший человек. Но я ведь убийца. Как же отвратно становится, когда она так говорит. Я хочу сказать правду. Хочу, но не могу. Нужно достать это письмо...

— Всё, — сказала медсестра, — вставай, Жуков, пошли.

— Я люблю тебя, люблю, — сказала мама и поцеловала меня. — Скоро приеду ещё раз. Поправляйся.

Письмо мама так и не увидела. Хорошо хоть отдал адрес Викторовича. Теперь будет кого ждать. Надеюсь, что он приедет. Это мой единственный друг. Кроме мамы и Викторовича у меня больше никого нет в этом мире. Да, был ещё Саша. Но где он сейчас? Ведь он не может не знать. Мама по-любому сообщила Фёдоровне, а та рассказала группе.

Возможно, ему стало неприятно, что его друг — псих. Заперт в вонючей больнице. И он не хочет ехать сюда, чтобы в него не тыкали пальцами. Его можно понять, конечно. Но какой же он после этого друг? Он просто привык к тому Лёне, которого знал раньше. А тут оказывается, что я другой, совсем другой. А такой Лёня ему не нужен, и не только ему, никому такой Лёня не нужен.

Люди дружат и привыкают не к людям, а просто к оболочке, которой человек является, на тот или иной момент. А когда оболочка меняется — его выбрасывают за борт. Люди людям не нужны. Им нужны только образы, которые они рисую в своих головах. Из-за этого много фальшивок. Все стараются понравиться и подстраиваться друг под друга. Такие «люди» долго живут, таких «людей» любят.

Вот вам один пример. Это было ещё до больницы. Старосту нашей группы любили все учителя, без исключения. А знаете почему? Она просто жопу всем лизала. Каждого учителя с днём рождения поздравляла. Комплименты сыпала на лекциях. А за спиной — матом покрывала. Было противно смотреть. А меня, например, спрашивал учитель: «Жуков, почему не пишешь?». Я отвечал: «Мне неинтересно». Начинался спор. И в тоге меня выгоняли. Староста врала — её любили. Я говорил правду — меня выгоняли. И какой тогда смысл в этой правде. Никому она не нужна получается. Людям главное слышать то, что они хотят, а правда это или ложь — не важно.

На следующий день в мою палату привели нового пациента. Вполне спокойный, адекватный мужчина. Даже плакал немного. В этом отделении нечасто такое увидишь. Здесь вообще редко у людей чувства проявляются. А он плакал — значит здоров.

Полон отчаяния он подсел ко мне.

— Вот скажи мне, что с этим миром не так?

— Не знаю, — ответил я.

Представляете — ответил. Самому дивно. Как же я смог заговорить? В этот момент, я забыл, что минуту назад был «немой».

— Я ведь просто старался быть самим собой. А жена запихнула меня сюда. Наговорила врачам, что я несу бред несопоставимый с реальностью. Они взяли и забрали. Разве можно вот так? Без проверок, без ничего, поверить на слово какой-то женщине и запихнуть человека в психушку? Разве так можно?

— Не знаю, — опять ответил я.

— Понимаешь, как получается. Я художником хочу быть, а она меня на работу гонит. Говорит: «Что мне твои картины! Картинами сыт не будешь, нам деньги нужны! Я работаю, а ты сидишь и рисуешь, больше ничего не делаешь!». А я отвечаю: «Я рисую, потому что это единственное, что доставляет мне удовольствие. Сейчас не покупают — потом будут покупать. Я верю, что будут».

Стало его жаль. Он так верит в себя и старается быть искренним.

— Бывает, — продолжил он, — спрашиваю: «Вот тебе нравится твоя работа?». А она отвечает: «Нет». Я спрашиваю дальше: «Так почему же ты работаешь?». Отвечает: «Чтобы еду было за что покупать». Я ей говорю: «Но на еду ведь можно зарабатывать и тем, что нравится. Что тебе нравится?». «Шить», — говорит. «Так устройся швеёй на фабрику, разве это проблема?». А она, знаешь, что отвечает? Знаешь, что?

— Что?

— Отвечает: «Там платят мало». Я говорю: «Значит тебе деньги нравятся, а не работа. Чёрствый ты человек, Света». Я ведь, понимаешь... Как тебя зовут, кстати?

— Лёня.

— Я ведь, понимаешь, Лёня, не ради денег рисую. Я рисую — потому что ничего другого делать не могу, — на его глазах выступили слёзы, а губы тряслись. — Я лучше буду за миску супа в день рисовать, чем пойду на завод работать. И это не из-за того, что я презираю труд или людей, которые там работают, или считаю такую работу не достойной для меня. Нет, это абсолютно не так. Я уважаю все профессии, которые есть. Каждая из них достойна уважения. Я принимаю выбор каждого. И жене никогда не говорил, что она хернёй занимается. А она мне говорит и не принимает мой выбор. До такой степени не принимает, что запихнула меня вот сюда.

Для чего рождаются такие люди, как этот художник? Чтобы быть выброшенными и страдать? Но, возможно, именно страдание помогает ему рисовать. Ведь каждое произведение искусства — это отражение эмоций автора. Если посмотреть на судьбы самых знаменитых и гениальных творцов — все страдали. Ван Гог — страдал. Мунк — страдал. Бродский — страдал. Мандельштам — ещё как страдал. Так и этот мужчина. Выбрал путь художника — страдай. Хотя, может оно и не так. Это просто мысли какого-то непонятного Лёни, не больше...

Прошло ещё два дня. Лёня ел борщ в столовой, попутно слушая жалобы художника на свою жену. Послышался крик санитара:

— Ж-у-у-ков! На свидание! Жуков, к тебе пришли!

Лёня доел и подошёл к дежурному столику.

— Там друг твой пришёл, — говорит санитар, — какой-то он старый, для твоего друга. Но врач разрешила вывести тебя к нему.

Санитар уже открывал дверь, но Лёня развернулся и ушёл.

— Эй, ты куда!? К тебе пришли говорю! Стой!

Лёня повернул в палату. Санитар забежал за ним.

— Ты куда ушёл? Пошли на свидание.

Санитар увидел, как он открыл тумбочку и взял кучу исписанных листов.

— Это что такое? Что за макулатура? Ладно, бери и пошли, там человек ждёт тебя.

Они зашли в зал. Викторович встал с дивана.

— Привет, Леонид, — сказал он. — Я уж думал ты вышел. Мне пару дней назад мама твоя позвонила, попросила приехать. Сказала, мол, важное что-то.

Лёня протянул ему кучу листов.

— Ого, это что такое?

В ответ молчание.

— Да, мне мама твоя сказала, что ты молчишь. Но ничего страшного. Сейчас почитаем.

— У вас, на всё про всё, двадцать минут сегодня, — сказал санитар, — боюсь не успеете прочитать.

— Не переживайте, — сказал Викторович.

Они присели, и он углубился в записки.

— Да... Да... Интересные моменты есть... Значит, я буду единственным человеком, который узнает твои мысли? — Викторович улыбнулся, — определённо... Думаю, эти записки мне понадобятся... Спасибо, Леонид.

Он положил листы в пакет.

— Десять минут ещё, — сказал санитар.

— Да-да, десять минут. Вот, — Викторович достал пачку красного «Мальборо» из кармана, — я тебе опять привёз пачку, держи.

Лёня взял сигареты и обнял Викторовича. Тот растерялся. Его никто и никогда не обнимал, за многие десятки лет. Но растерянность быстро переросла в улыбку. Викторовичу было также приятно, как и Лёне. Это два одиноких человека. У Лёни хоть мама есть, а у Викторовича вообще никого. Может со стороны, этот Лёнин жест, выглядел не понятно для санитара. Ему вообще было непонятно, как молодой парень девятнадцати лет может дружить со стариком. Но это действительно было самое искреннее и дружественное объятие, за всю их жизнь.

— Ну брось, Леонид, брось, — засмеялся Викторович, — ты мне вот, сколько материала, а я тебе всего одну пачку сигарет. На следующий раз привезу больше, обещаю.

Лёня кивнул.

— О, знаешь, что? Я тебе ведь в прошлый раз о Герде ничего не рассказал. Думаю, ты помнишь, собака твоя. Она сильно скучает по тебе. Бывает вечером, вылезет на кровать, где ты спал. Ляжет, лапки вытянет, голову на них положит и скулит. И так пару часов подряд. Будто плачет за тобой. А наедине вообще находиться не может. Ни на шаг от меня не отходит. Я на кухню, и она на кухню. Я в комнату, и она за мной в комнату. Как в туалете закроюсь, так она стоит и дверь лапкой шкрябает. Даже в магазин со мной ходит. Дома её оставить одну нереально. Сойдёт с ума. Кормлю её, как себя. Всё, что готовлю — готовлю на двоих. Она, кстати, очень пряники любит. Миску супа выест и сразу пряник просит. Короче, живёт хорошо. За неё можешь не переживать.

— Жуков, вставай, — сказал санитар.

— Ну всё, Леонид, поправляйся, кури сигареты, я ещё обязательно загляну, — Викторович пожал Лёне руку, — и записки твои все перечитаю, обещаю.

Он направился к одной двери, а санитар и Лёня к другой. Викторович вышел из больницы и увидел солнце, деревья, молодую траву, услышал пенье птиц и звуки проезжающих по трассе машин. В тот же момент Лёня зашёл в палату и увидел пятно мочи на стене, решётку на окне, старые кровати, кучу больных, услышал плач художника и запах аммиака.

Викторович сел на сидение троллейбуса, и к нему подсела женщина. К Лёне подсел художник и опять начал жаловаться на жену.

Через пятнадцать минут, Викторович вышел на остановке. А Лёня отправился в туалет. Он достал сигарету и закурил, тотчас прикурил Викторович. Человек, который отвергал курение. Он сделал первую затяжку, немного покашлял, улыбнулся и пошёл прямо по тротуару, держа в пальцах красное «Мальборо».

Спасибо за прочтение!

Ставьте звёзды и подписывайтесь.