темнота
Он безумно горяч. Как раскаленная сексуальная сковородка с плиты, которая может устроить пиздец твоим пальцам.
Ты расстегиваешь пуговицы его иссиня-черной шелковой рубашки, но даже она не черней тьмы в его глазах. Он дышит сексуально, смотрит сексуально, губы облизывает сексуально — специально сводит тебя с ума.
Его тело безумно горячее, пахнет он чем-то невероятным, возможно, протестом, ведь тебе нельзя сейчас даже находиться рядом с ним, не то, что сидеть на коленках, обцеловывая каждый дюйм тела. Возможно, твоя мама убьет тебя, ведь ты сбежала с вечера вместе с Чимином, которого она ненавидит из-за семейной вражды, но ты повторять судьбу Джульетты не желаешь.
Ты целуешь его в губы, а он восхищенно водит руками по твоему телу, плавит твою кожу, как металл, с шипением входящий в масло. Ему ты нравишься до безумия, у него все мысли путаются, сцепляются, склеиваются, перемешиваются.
Он за тебя цепляется, как утопающий за спасательный круг, пальцами за талию держит, за горячую спину. До безумия нравятся ему твои волосы, руки, губы, душа. Он хочет и тебя утопить в своей темноте, хочет овладеть полностью. В глаза тебе заглядывает, кусает в шею, потому что удивительно, что твои аккуратные ногти так больно царапают его спину. Ему тоже хочется царапаться. Кричать ему хочется.
Потому что даже у Чонгука, его лучшего друга, есть шанс быть с тобой и не прятаться, а у него нет. Он пальцы сдавливает и губы твои кусает до твоего сдавленного вскрика.
Он везде, его запах везде, а на вас уже нет одежды. Каким таким чертовым обаянием он обладает, непонятно. Его глаза светятся в полной темноте, и тебе это нравится.
У него лоб горячий и дыхание сбитое, как будто он болен, можно даже сказать, что неизлечимо. Неизлечимо болен твоей наглющей физиономией и наглой жопой, которая обожает глазированные сырки и молочный чай, засыпает ровно в час ночи и очаровательно плачет под каждый грустный фильм.
Он любуется тобой. Потому что даже слов нет, чтобы описать, насколько ты необходима ему сейчас. Глаза застилает дымкой желания.
Ты сама насаживаешься и от легкого дискомфорта пытаешься ноги сдвинуть, но его бедра не дают тебе это сделать. Он поглаживает тебя по спине, целует прямо в ключицу, и ты привыкаешь. Привыкаешь настолько, что через минуту сама безумно хочешь, чтобы это продолжалось вечно. Настраиваешься на свой ритм, целуешь его, а он стонет. Хрипит, закусывает губы потому, что сейчас точно кончит. Он тот, у кого было девушек больше, чем песчинок в сахарнице, тот, кому даст каждая, тот, кто при всех этих обстоятельствах любит тебя.
Да, все так просто и сложно одновременно. У него глаза последний отблеск пускают в темноту, а затем наполняются той самой бездной, которая, по словам того самого Ницше, способна смотреть в тебя. И эта бездна сейчас хватает тебя за бедра и ритм ускоряет так, что стул под вами на грани разрушения. У тебя не хватает сил кричать, только закусываешь губу до крови и сглатываешь, пытаясь смочить пересохшее горло.
Его пальцы оставляют синяки на твоей талии, а тебе только в радость. Ты прикрываешь глаза, когда чувствуешь тепло. Оно повсюду, охватывает тебя сразу и душит мягко теплыми ладонями. Оно темнотой окружает тебя и заставляет в последний раз вскрикнуть, откидывая голову назад.
А его этот жар вынуждает поджать пальцы на ногах. Всхлипнуть и рыкнуть одновременно, опуская голову тебе на грудь. А потом ощутить легкие поглаживания по макушке.
Он не знает, почему из тысячи лиц — именно ты, но отпускать тебя не собирается. Ведь иначе, темнотой будет не с кем делиться.