Израненные

Нет более сильного желания, чем потребность раненого человека в очередной ране

Дни сливались в череду одинаковых теней. Сильвия просыпалась под звук дверного щелчка — ровно в 5:00. Не будильник, не солнце, а ритм чужой воли. Тренировки. Уроки. Повторение легенды.

Изабелла поправляла мою позу перед зеркалом, как художник глиняную статую:

— Подбородок выше. Взгляд рассеянный. Ты — Патриция Жаке, тебя раздражает утренний кофе.

Я повторяла, но где-то внутри щёлкал счётчик:

Пять дней без сна. Шесть — без смеха. Семь — без своего имени.

— Идеально, — говорила Изабелла, не замечая, как моя рука сжимает в кармане осколок ракушки — единственное напоминание о той ночи у моря.

Ужин — холодный суп-пюре, который я размешивала ложкой, считая круги. Тео стоял у двери, его часы тикали громче стука посуды:

— Дон требует прогресса.

— Я — прогресс, — она подняла ложку, изображая улыбку Патриции. — Спросите у зеркала.

Он ушёл, не оценив шутку. В супе плавало что-то серое — возможно, мясо. Я вылила его в горшок с кактусом.

Спальня стала клеткой с золотыми решётками на окнах. Я раскладывала на подоконнике коллекцию мелких вещей, украденных за день:

- Пуговица от платья Изабеллы

- Обрывок карты, оставленный Дарио

- Сломанный карандаш с инициалами "Т.К."

Я составляла их в узоры, как археолог, пытающийся расшифровать мёртвый язык. Где-то между третьим и четвёртым часом ночи пришло озарение:

Они все здесь — заложники. Даже Изабелла с Дарио. Даже Элай.

* * *

Я шла по коридору, держась за стену. Каменная кладка пульсировала под пальцами, будто дом дышал. В ушах звенело, а в висках стучало: «тук-тук-тук», как молоток по наковальне.

Я пыталась вспомнить, когда последний раз ела. Вчера? Позавчера? Суп с плавающими жирными кругами встал комом в горле, и я вылила его в кактус... или это было сегодня?

Ноги стали ватными. Потолок накренился, превратившись в палубу корабля во время шторма. Я протянула руку, чтобы поймать равновесие, но схватила воздух.

Темнота накрыла резко, как волна

* * *

Голоса. Размытые, но знакомые.

— ...нужно было следить за ней...

— ...а кто позволил дону загнать её в могилу?..

— ...хватит

Я открыла глаза. Люстра в гостиной слепила, но силуэты вокруг были чёткими: Элай стоял у камина, лицо в тени. Теодор сидел на подлокотнике кресла, вертя в пальцах монету. Изабелла поправляла вазу с пионами, но глаза не отводила от меня. Дарио молча наблюдал из угла.

- О, наша принцесса очнулась! - Теодор подмигнул, но не двинулся с места.

Элай шагнул вперёд, его голос резанул, как лезвие:

— Если ты свалишься при Варгсе, он решит, что тебя кормят отравой.

Изабелла поставила на стол чашку бульона с травами:

— Она свалится раньше, если ты не перестанешь её травить.

Я попыталась сесть, но Теодор мягко прижал мое плечо:

— Не геройствуй. Впервые вижу, чтобы Элай кого-то до дивана донёс. Думал, тебя ветром сдуло.

Элай отвернулся, скрипнув зубами:

— Дон приказал.

— О, значит, ты тоже кукла? — Теодор ухмыльнулся.

Дарио, молчавший до этого, вдруг произнёс:

— Ей нужен сон.

— Сон? — Теодор фыркнул, встряхивая пузырёк, который он достал из кармана. — Вот адреналин. Чик — и ты снова огурцом.

— Убьешь её быстрее, — Изабелла отодвинула пузырёк. — Ей нужна еда, а не твои эксперименты.

Я взяла ложку, руки дрожали. Бульон пах мятой и лимоном.

— Вы... зачем всё это? — прошептала я, глядя на Элая. — Вы же все ненавидите друг друга.

Теодор засмеялся, подбрасывая косточку:

— Мы? Мы тут как семья. Токсичная, кривая, но семья.

— Хватит болтать, — Элай двинулся к двери. — Завтра всё начнётся сначала.

— Жду с нетерпением, — Я неожиданно огрызнулась, и Теодор одобрительно присвистнул. Он бросил пузырёк мне на колени:

— Держи. На крайний случай. Но если умрёшь — я не виноват.

Когда они ушли, Изабелла задержалась:

— Ты удивила меня сегодня.

— Это комплимент?

— Предупреждение. — Она поправила складки на платье Сильвии. — Не позволяй им увидеть трещины.

Я осталась одна, прислонившись к спинке дивана. Тиканье часов на камине резало тишину, как ножницы, отмеряющие время до следующей тренировки, до следующей лжи. Я сжала подушку, которую подсунул Теодор, и вдруг осознала, что до сих пор не знает, кому верить — даже себе.

Почему они все так... разные? Элай — будто скала, о которую разбиваются волны. Теодор — ветер, что дразнит и ускользает. Изабелла — лёд, под которым бурлит что-то... А Дарио? Тень, которая молчит громче всех.

Она потрогала запястье, где остались следы от пальцев Элая. Видимо он крепко держал меня, пока нес. Он ненавидит меня. Или боится? Нет, бояться тут нечего. Я — пустая кукла, которую они набивают чужими словами. Но тогда зачем он отнёс меня сюда? Приказ? Или...

Вспомнила, как Тео молча подложил подушку. "Они все играют. Даже когда помогают — это часть спектакля. Может, Дон приказал сохранить меня целой для Варгса? Глаза закрылись сами. Перед ними проплывали лица:

Изабелла, поправляющая мою позу с холодностью хирурга. Она знает, как больно. Почему не останавливается?

Теодор, подмигивающий со стаканом сока в руках. Шутки — его броня. Но что скрывает?

Элай, чей взгляд всегда ищет слабину. Он видит, как я трескаюсь. Радуется?

Я встала, подошла к окну. За стёклами море лизало берег, как раненый зверь.

Патриция Жаке любила бы этот вид. А я...Может, она тоже когда-то сидела здесь, ломая себя ради чужой игры?

Руки сами потянулись к волосам, пытаясь собрать их в изящный узел, как учила Изабелла. Пальцы дрожали. Сколько ещё продержусь? Дни сливаются. Просыпаюсь — тренировка. Засыпаю — кошмары. А где я? Где та Сильвия, что смеялась над плохими шутками Бетти, носила джинсы с дыркой на колене, мечтала сбежать в Марсель?

Я уронила заколку. Хрустальный лебедь разбился о пол.

Марсель... Мама обещала свозить меня туда на выпускной. Где ты сейчас? Если бы видела, во что превратилась тоя дочь...

За дверью послышались шаги. Я спрятала осколки от заколки в карман, быстро протёрла лицо — ни слёз, только маска Патриции.

Элай вошёл, не глядя в мою сторону, и направился к столу у окна. Дверь за ним захлопнулась глухо, словно даже стены устали от его присутствия. Он шёл, волоча ноги, будто гравитация здесь была сильнее обычного. Его движения были медленными, каждое давалось с усилием. Он молча протянул руку к чёрному кожаному блокноту, лежавшему под вазой.

Я присмотрелась: его рукава были закатаны, обнажая синяки на бледной коже. Тени под глазами казались глубже, чем обычно, а воротник рубашки криво топорщился. Его рубашка — всегда безупречно заправленная — теперь болталась навыпуск, а воротник был расстёгнут, открывая царапинц в форме полумесяца на ключице. Его движения были механическими, словно тело двигалось само, а сознание витало где-то в другом измерении.

— Тренировка через час, — произнёс он, не поворачивая головы. Голос звучал приглушённо, без привычной резкости.

Я вскочила, блокируя ему путь к двери:

— Слушай, ты вообще живой? Или дон заменил тебя роботом?

Элай остановился, наконец подняв на меня взгляд. Его глаза — всегда острые, как скальпель — теперь были мутными, будто затянутыми пеплом. Он молча попытался обойти меня, но я шагнула в сторону, продолжая:

— Тебе плевать, что я умру от этой вашей игры? Или ты уже мёртв внутри и просто не заметил?

Он замер. Рука с папкой дрогнула, и на пол упала фотография — старый снимок с группой людей у корабля. Элай наклонился, поднимая её, и я увидела, как его пальцы дрожат.

— Ты... — мой голос сорвался. — Ты же сам ненавидишь всё это.

Он выпрямился, сунул фото в папку. Когда заговорил, слова звучали плоскими, как заученный текст:

— В зале через час. Если опоздаешь — добавим ночную сессию.

Он вышел, не дав мне шанса ответить. Дверь закрылась с тихим щелчком, а не привычным хлопком.

Я осталась стоять, сжимая край стола. Моя злость, готовая взорваться, повисла в пустоте, не найдя цели. На полу лежал обрывок бумаги с того фото — уголок, где была видна чья-то рука с кольцом в форме якоря.

Он даже не стал кричать...

Элай ушёл, оставив за собой шлейф тяжёлого молчания. Я стояла посреди гостиной, сжимая обрывок фото, пока края бумаги не впились в ладонь. Сначала я просто дрожала — мелкой, предательской дрожью. Потом слёзы потекли сами, горячие и ядовитые, смывая остатки гордости. Я сжала кулаки, ногти впивались в ладони, но боль не могла заткнуть дыру, что разрывалась внутри.

Почему? Почему я должна быть сильной? Почему не могу просто... сломаться?

Горло сжалось, дыхание стало рваным, как у раненого зверя. Я пыталась вдохнуть, но воздух словно превратился в смолу — густой, липкий, ядовитый.

Мама... Папа... Если бы вы видели меня сейчас. Вы бы отвернулись? Или пожалели?

Память выхватило образ: я, шестнадцатилетняя, смеюсь на пляже с Бетти. Ветер треплет их волосы, а солнце палит спины. Мы же клялись уехать вместе. Найти остров, где нет мафии, нет Дементьевых...

Теперь Бетти нет. А мой остров — эта проклятая витрина, где я играю Патрицию.

Слёзы капали на колени, оставляя тёмные пятна на ткани. Она стиснула зубы, пытаясь заглушить рыдания, но тело вздрагивало само — спазмы страха, гнева, беспомощности.

Я не хочу умирать. Но жить так... Это разве жизнь? Дни, как клочья тумана. Ночью — кошмары, где я теряю своё лицо...

Я уткнулась лбом в колени. В ушах звенело, будто кто-то бил в набат. Ладони онемели, а в груди горело — будто проглотила угли.

Встань. Встань, Сильвия. Они увидят слабость — убьют.

Но ноги не слушались. Веки опухали, мир расплывался в водянистых пятнах. Где-то далеко пробили часы — час прошёл. Тренировка.

Я поднялась, опираясь о стену. В зеркале мелькнуло отражение: растрёпанная, с красными прожилками вместо глаз.

Патриция не плачет. Патриция не боится. Патриция... не существует.

Я, сама не помню как, дошла до тренировочного зала, ступая как призрак — носки в пыли, волосы скрывали заплаканное лицо. Элай сидел на полу, прислонившись к стене, глаза закрыты. На коленях лежала та же папка. Он не двинулся, когда она приблизилась, лишь произнёс, не открывая век:

- Ты опоздала, в следующий раз...

- Как ты... - Я не поняла, как он понял, что я вошла.

- Ты топаешь как слон, не думала научиться ходить чуточку тише? – Я знала, что это была неправда, потому что с детства училась ходить бесшумно, чтобы родители не слышали. Он открыл глаза. Его взгляд скользнул по её лицу — заметил. Заметил опухшие веки, сбившиеся волосы, дрожь в плечах. Но вместо насмешки в его глазах мелькнуло что-то... усталое.

- Давай побыстрее закончим с этим, я уверенна, что ни ты, ни я не в восторге от такого расклада дел. - Я решила сделать вид, будто ничего не происходит.

- Да, приступим, - Парень прокашлялся, подошел ближе ко мне. - Учитывая, что ты никогда не учувствовала в сражениях, нам нужно сконцентрироваться на расширении твоих навыков ближнего боя, — отрывисто начал он. - Ты же... слабая. — Я фыркнула, и Элай неожиданно странно посмотрел на меня. Но буквально через секунду его ледяная маска вернулась на прежнее место. — В любом бою ты окажешься в невыгодном положении. Ты должна научиться защищать себя творчески.

- Я поняла, - кивнула я в ответ.

Глаза Элая сверкнули, и он навис надо мной.

- А теперь представь, что я твой противник. Моя цель – ранить тебя как можно сильнее. У тебя нет напарника, который тебя прикроет, — он шагнул ближе, пока наши тела не соприкоснулись. — Твои действия?

Я вскинула левую руку, чтобы оттолкнуть его, но его вторая рука сомкнулась вокруг моего левого запястья. Я попыталась высвободить руки, но его хватка была железной.

- Один совет, - непринужденно сказал парень, пока я пыталась освободиться. - Не оставляй свои запястья открытыми. Как только я схвачу тебя за запястье, у меня сразу появится значительное преимущество. Мне будет гораздо проще удерживать тебя, а твои тщетные попытки сбежать окончательно провалятся. То же самое касается и твоих ног. Будь осторожна, пиная ногой выше колена. Если тебя схватят за лодыжку, то через несколько секунд ты окажешься на земле. Удар коленом будет гораздо эффективнее. Удар по ногам противника тоже подойдёт, но для этого ты должна будешь максимально задействовать свой вес. Бей изо всех сил ступни, лодыжки или боковые части коленей противника. Твоя цель: вывести из строя или хотя бы отвлечь внимание. Удар коленом в пах подействует одинаково эффективно на всех.

Я попыталась ударить Элая коленом, но он, схватив меня за запястья, вывернул руку и легко уклонился от моей ноги.

- Видишь ли, когда твои руки оказываются в ловушке, твои возможности ограничены, а мои... почти безграничны в зависимости от того, что я хочу сделать с тобой дальше.

Его лекция начинала раздражать. Я наступила Элаю на ногу и пнула в голень. Он тихо зашипел.

- Лучше. Но если бы я был настоящим преступником, у тебя бы уже не осталось сил сопротивляться. Тебе явно не хватает способностей к грязным приемам.

Он резко отпустил меня, и я, вырвавшись, повернулась к нему лицом. Элай серьезно посмотрел на меня.

- Сильвия, если на тебя нападут, ты окажешься в меньшинстве. Даже если тебя не будут превосходить численно, физически ты никогда не будешь так же сильна, как большинство профессиональных убийц. Они сделают все возможное, чтобы убить тебя. Борьба будет складываться не в твою пользу во всех возможных проявлениях. Делай все, что будет в твоих силах, чтобы сбежать.

Я коротко кивнула.

- Дерись с умом, — холодно продолжил он. — Будь хитрее. Когда твой противник сильнее, очень важно использовать его слабые места против него. Ты никогда не станешь сильнее наемника, но они всегда теряют контроль над собой из-за жажды крови и поэтому ведут себя в нападении очень предсказуемо. Если ты будешь держать это в уме, то, возможно, сможешь пережить вашу встречу. Кроме того, — он бросил на меня быстрый взгляд, — не стесняйся бить в ответ, несмотря на то, что сейчас мы просто тренируемся.

Элай снова напал на меня и снова, и снова. Он был неумолим. Он ставил мне подножку или выкручивал руку за спину, заставляя меня беспомощно падать на пол. Затем безжалостно твердил свои замечания, растягивая слова и действуя на нервы.

В очередной раз уронив меня на пол, он встал и протянул мне руку. Я удивленно моргнула и приняла ее. Затем внимательно посмотрела на него.

Я чувствовала себя на грани нервного срыва, даже просто сталкиваясь с ним взглядом.

- Не бойся использовать свои локти, — сказал он. — Когда ты отражаешь атаки с близкого расстояния, удар кулаком не будет результативен. Локти, в свою очередь, жёстче и идеально подходят для ближнего боя. Гораздо лучше той же самой пощечины.

- Пощечина подействует на тебя довольно хорошо, — парировала я.

Элай едва заметно фыркнул.

- Конечно, кудряшка, если собираешься напасть на тринадцатилетнего ребенка, то непременно используй ее.

Я нахмурилась:

- Перестань...

- А что? – Он наклонился ближе, его дыхание, как угли

Я резко бью коленом вверх, но он блокирует удар.

- Хороший порыв, кудряшка, жаль медленный. – Его голос звучал язвительно.

- Еще раз, - сказал он, когда я отдышалась.

Элай бросился на меня. Вместо того, чтобы попытаться убежать, я двинулась к нему и в последний момент отступила в сторону. Он тут же развернулся, но я уже ударила его в лодыжку и зацепила ногу, подставив подножку. Элай находился слишком близко ко мне. Я попыталась увернуться, но он схватил меня за руку и потянул за собой на землю.

Я брыкалась, царапалась и рычала, пытаясь вырваться, но он весил по меньшей мере на пятьдесят фунтов больше. Я попыталась вырваться, но уже через минуту была полностью придавлена им.

- Если бы я был убийцей, то уже проткнул бы кинжалом тебе глотку, — тихо сказал он. Его губы были почти у основания моей шеи, и я внезапно осознала, что он прижимается ко мне всем своим телом. Его дыхание касалось чувствительной кожи на стыке моей шеи и плеча. Его ноги были между моими ногами, и когда я попыталась освободиться, то ещё сильнее вжалась бедрами в его.

Он резко отпрянул и встал, свирепо глядя на меня. Его рот слегка приоткрылся, а глаза потемнели.

Мы продолжали двигаться, как тени — он атаковал, я парировала. Ни слов, только стук кожи о кожу, прерывистое дыхание.

Внезапно он остановил мою руку в полуметре от своего горла:

— Ты бьёшь не в меня. В кого?

Я вырвалась, отступив к стене:

— В тебя. В Дона. В этот проклятый дом.

- Тренируйся, пока я решаю, стоит ли рвать твои кудряшки на сувениры.

Элай тяжело вздохнул. Он ушёл, оставив дверь открытой.

- Лучше кудрявая, чем пустой болван. – Мой голос эхом скользит по комнате.

Вдруг я замечаю белый платок — чистый, как невысказанное перемирие.

Я не подняла его. Но в следующий удар вложила не ярость, а надежду. Я ударила грушу так, будто хотела пробить стену.

Не дам тебе сломаться раньше меня.

* * *

Кухня встретила меня запахом свежеиспечённого хлеба и тёплым светом лампы под абажуром. Я прислонилась к дверному косяку, переводя дух — тело ныло, синяк на плече пульсировал в такт сердцебиению. Наскоро наложенный пластырь на содранном локте уже отклеивался.

Я налила себе чай, дрожащими пальцами отломила кусок хлеба. Села за стол, уставившись в окно, где ночь глотала очертания сада.

Внезапно дверь распахнулась с грохотом.

— ...и я говорю, это был голубь! — хохотал Теодор, влетая задом наперёд. — А Рио — «Нет, это дрон с камерой!».

Изабелла вошла следом, поправляя сбившуюся шаль:

— Ты бы видел его лицо, когда птица...

Они замолчали, заметив меня. Теодор ахнул, швырнув в воздух яблоко, которое ловил до этого:

— Чёрт! Ты тут как привидение!

Я приподняла бровь, смахивая крошку с губ:

— Для мафиози ты удивительно пуглив, Тео.

Изабелла фыркнула, отбирая у него яблоко:

— Он вчера вскрикнул от собственной тени.

Теодор плюхнулся на стул рядом со мной, вытащив из кармана пачку печений:

— Это стратегия. Пусть враги думают, что я безобидный идиот.

— Работает, — Я кивнула на рассыпавшиеся крошки. — Особенно когда ты роняешь еду.

Изабелла села напротив, неожиданно улыбнувшись. Я впервые заметила ямочку на её щеке — крошечный изъян в безупречной маске.

— Он в детстве прятался под кроватью во время грозы, — Изабелла подмигнула, будто делилась тайной.

— Эй! — Теодор швырнул в неё изюмом из печенья. — Зато я выигрывал в прятки!

Я невольно рассмеялась — хрипло, неуверенно, как будто разучилась. Теодор замер, потом протянул мне печенье:

— Держи. Съешь, пока Иззи не отчитала за сахар.

Мы заговорили о пустяках. Теодор вспоминал, как в детстве воровал вишни у соседа-полицейского. Изабелла качала головой, но глаза смеялись. Я слушала, обмакивая хлеб в молоко, и вдруг осознала — впервые за эти недели мои плечи расслабились.

— А ты? — Теодор вдруг спросил. — В детстве проказничала?

Я замерла. Образ матери, зашивающей дырку на моем школьном платье, всплыл неожиданно ярко.

— Я... поджигала почту соседу. Он кричал, что коты писают в его саду.

Теодор захихикал, а Изабелла прикрыла лицо ладонью:

— Боже, и чем закончилось?

— Мама отшлёпала меня веником, — Я улыбнулась, глядя в пустоту. — А потом мы вместе пекли пирог с яблоками...

Я наблюдала, как Теодор, смеясь, размахивал руками, рассказывая о том, как однажды переоделся садовником, чтобы подслушать разговор Дементьева. Изабелла сидела напротив, подперев щеку ладонью, и её строгие черты лица смягчились почти незаметно.

— ...и тогда я сказал: «Ваши розы вянут, синьор, потому что вы слишком много лжёте!» — Теодор щёлкнул пальцами, и его рука случайно задела край Изабеллиной шали.

Та не отдернулась, а лишь поправила складки ткани на его плече, пальцы задержались на долю секунды дольше необходимого.

— Ты бы мог погибнуть из-за этих глупостей, — пробурчала Изабелла, но уголки её губ дрогнули, будто сдерживая улыбку.

— Зато теперь Дон доверяет мне поливать цветы, — парировал Теодор, и его взгляд скользнул по её лицу, словно ища одобрения.

Я заметила, как Изабелла отвела глаза к окну, будто внезапно заинтересовавшись тенью на шторке. Её щёки, обычно бледные, слегка порозовели.

— Помнишь, как ты пытался угостить его отравленным вином? — Изабелла неожиданно встряла в рассказ, обращаясь к Теодору. — Ты перепутал бутылки и чуть не напился сам.

— Это был гениальный ход! — Теодор подмигнул мне, но его нога под столом невольно коснулась Изабеллиной. Та не отодвинулась. — Я же выжил. И даже получил комплимент за «оригинальный вкус».

Изабелла покачала головой, но её рука потянулась к вазе с фруктами, чтобы взять виноград — и на мгновение легла поверх руки Теодора. Оба замолчали, будто ток пробежал между ними. Теодор резко засмеялся, отдернув ладонь, чтобы взять печенье:

— В общем, мораль истории: никогда не доверяй вино Дарио. Он всё равно не оценит.

Я прикусила губу, скрывая улыбку. «Интересно, они сами замечают, как тянутся друг к другу?» — подумала я, наблюдая, как Изабелла незаметно поправляет воротник Теодора, когда тот потянулся за чашкой.

— Ты вечно всё переворачиваешь, — вздохнула Изабелла

Теодор замер, наклонив голову, будто изучая её лицо при новом ракурсе.

— А ты вечно всё контролируешь. Расслабься, Иззи, мир не рухнет, если твой веер будет лежать не по линеечке.

Она хмыкнула, отводя взгляд, но я поймала, как её глаза блеснули теплее обычного.

Изабелла первая встала, смахнув невидимую пылинку с платья:

— Нам пора. Дон не любит, когда болтают допоздна.

Теодор швырнул последнее печенье в рот и подмигнул мне:

— Спрячь крошки. А то Элай подумает, что ты счастлива.

Позже, когда они ушли, я осталась сидеть с остывшим чаем, вспоминая их жесты:

Случайные прикосновения. Затянувшиеся паузы. Словно между ними висит невидимая нить, которую они боятся оборвать.

Но дом Дементьева не терпел слабостей — даже таких тихих. Она смахнула крошки со стола, гадая, знает ли Дон... или это их маленькая тайна.

Они ушли, оставив за собой шлейф смеха и осколок нормальности.

Я допила чай, разглядывая отражение в тёмном окне. Улыбка ещё не сошла с губ.

Странно. Сегодня я не Патриция. И даже не Сильвия. Просто... человек.

Но когда часы пробили полночь, я стёрла крошки со стола — аккуратно, как учила Изабелла.

Миг прошёл. Но он был.