Принцип становления

Наконец признавшись одноклассникам, я замолчала.

Вдруг кто-то с последней парты сдавленно взвизгнул, и по всему классу пронеслась волна возмущения. Кто-то яростно прокричал то, что уничтожит меня, а кто-то просто заохал да заахал. Я терпеливо наблюдала, не в силах ничего ни сказать, ни как-то подействовать на ситуацию, за тем, как из дружелюбных одноклассников они начали превращаться в настоящих фурий и осыпать меня проклятиями. Я бездействовала, будучи в полном отчаянии. То, что они говорили на меня, было, в самом деле, справедливо, поэтому я давала им шанс высказаться. В меня летели пожелания смерти, унижения. Девчонки с первой парты дружно стали вырывать с тетрадей, попавшихся им под руку, немногочисленные листочки. Они рвали их, скомкивали в руках и бросали в меня, и что странно, ни разу не промахнулись. Но я не отбивалась, не пыталась убежать. Стояла, в безмолвии опустив голову, ощущая, как волна напряжения проносится по телу, от головы до ног, заставляя дрожать.

Класс, чистый, освещённый яркими лучами солнца, чуть ранее вызывавший только радость от нахождения в нём, теперь превратился в пугающий тёмный подвал. Казалось, каждая пылинка с невообразимой силой навалилась на мои плечи.

Вдруг, когда очередной скомканный листок ударился о мою рубашку и бесшумно приземлился к моим ногам, я услышала голос. Шёпот, хриплый, но такой знакомый, что стало вдруг больно во всём теле. То была Ная, она не шелохнулась, стояла у старого деревянного шкафа в конце класса, как и в момент, когда я вошла в класс. Я попыталась различить в этом шёпоте слова, и, наконец, услышала:

-...да, вы всё правильно понимаете... да, сюда. Пожалуйста. Я нашла её. Нашла Томпеву. Только приезжайте быстрее, умоляю вас, я не знаю, что она задумала. Прошу, прошу... спасибо вам огромное!

Ну вот, очевидно, Ная уже вызвала полицию. Теперь больше не будет у меня жизни на свободе, все друзья, которых я обрела, навсегда исчезнут где-то в глубинах моей памяти. Да, это то, что рано или поздно должно было произойти, но я не думала, что так быстро! Почему, почему я решила вдруг, что мне нужно устроить этот чёртов теракт? И ради чего? Ради того, чтобы сейчас стоять и содрогаться от боли, пока весь класс, да что там, вся школа, а может, и весь город, ненавидит меня? Ради того, чтобы ненавидеть саму себя?

- Простите, пожалуйста... – вдруг вырвалось у меня шёпотом.

Но взбунтовавшийся класс не слушал. Шум и гам, казалось, заполонили его, не давая возможности мне прорваться сквозь него. И что-то в сердце больно кололо, что-то рвалось внутри, уничтожалось навсегда. Я не знала, что, но было ощущение, что где-то внутри тает маленькая льдинка, и тянет странным холодом, распространяющимся по всему телу. Огонёк надежды тлел, тлел и тлел, обжигал, настолько болезненно, что я едва не согнулась пополам от этой боли. Я постепенно погружалась во всепоглощающее отчаяние, но никто больше не смог бы спасти меня от него.

Вдруг из мыслей меня выдернул голос Молли. В нём было столько холода, что, казалось, от него вздрогнуло всё вокруг:

- Подойди ко мне, пожалуйста, Рая.

Я не шелохнулась, опасаясь и пугаясь Мол.

Так и не дождавшись от меня никакой радости, она подбежала ко мне, схватила за руку и потащила куда-то.

Я даже не поняла того, как быстро мы оказались у двери. Кадрами перед моими глазами ещё раз повторилось, словно в замедленной съёмке, декабрьское происшествие, вновь внутри что-то больно заныло. А Молли, не обращая внимания на моё плачевное состояние, прижала меня к стене и прошипела:

- Объясни мне и нам всем, что же всё-таки случилось в декабре!

"Я устроила теракт, потому что ненавидела вас всех". – силилась ответить я, но что-то мешало. Я несколько раз повторила это в голове, но всё ещё не могла понять, действительно ли это была ненависть, или же всё-таки, что-то гиперболизированное, совсем даже и не похожее на неё. Но понять так и не удалось, вместо этого лишь стало ещё больнее. Тогда я решила ответить "Мне хотелось вам отомстить, вот я и решила устроить теракт", но слова застряли в горле, и удалось лишь выдавить:

- Не знаю.

- Как так, не знаешь? Ты что, сделала это просто так?

Я невольно вздрогнула. Не могла поднять на Молли взгляда. Да что уж там, даже вообще дышать рядом с Молли было страшно! Я пыталась подобрать слова, искала их везде, но никак не могла найти.

Молли ждала, шагая из стороны в сторону, в нетерпении вздыхала. Но что ей ответить, я не знала, даже после долгих попыток понять, и лишь блуждала взглядом по полу и пыталась собраться. Однако молчание уже постепенно начало выводить Молли. Она стала ходить размеренно, дышать зло. Вдруг она замерла возле меня и начала прежним холодным тоном:

- Мы ведь подруги, я пойму тебя. Скажешь, что ты не хотела или тебя заставили – я поверю. Скажешь, что была невменяемой – я пойму и не буду больше спрашивать.

Я слегка улыбнулась от наивности всех этих слов. Молли дала шанс нашей дружбе, даже пыталась не брать во внимание то, что я – убийца двадцати человек и всё ещё пыталась меня понять. Я то понимала, однако знала, что от лжи ничего хорошего точно не будет. Вместо того, чтобы пытаться оправдать свой поступок, собралась с духом и выдохнула:

- Хотела.

- Что?

Лицо Молли приобрело растерянный вид.

- Хотела, Мол. Хотела. – повторила я.

- Что? Ты? Хотела нас убить? Это невозможно! Ты хотела?

Мол отшатнулась и, отвернувшись, замерла.

Молли постояла так, не двигаясь, а потом вновь стала ходить по классу. Я в безмолвии смотрела на неё, ощущая всем телом, как резко обрушились все надежды внутри меня. Это началось ещё в декабре, когда я своим поступком стала уничтожать всё. Полностью уничтожила сегодня. Оно настигло меня так болезненно!

Я ни на что уже не надеялась. Однако, так нужна была эта поддержка, которую так хотелось получить от Мол, что я тихим и низким голосом проговорила:

- Ты сказала, что мы подруги. Что сможешь меня понять.

- Да как после такого мы вообще можем быть подругами?

Всё словно замерло внутри. Стихли звуки, кажется, я даже перестала дышать. Боль острым копьём пронзила сердце. Да, справедливо, Молли не хочет дружить с убийцей, но моя привязанность была сильнее осознания справедливости.

И я как-то криво нервно усмехнулась. Перед глазами всё завертелось: многочисленные парты, Молли, все мои одноклассники, учительский стол и стопка тетрадей на нём. Кажется, я стала медленно погружаться в бесконечную тьму, в которой не было ни лучика света...

Слова Молли были ужасно обидны, однако своих чувств я не показала. Лишь одна одинокая слеза скатилась по щеке и, утонула в чёрных кудрях, больно обжигая щёку. Но вдруг, сквозь вакуум, образовавшийся снаружи меня, прорвался писклявый голос Наи:

- Зачем ты всё это сделала?

- Я? – переспросила я.

- Ну да. Мне очень интересно то, зачем тебе вдруг пришлось притворяться "Ванессой Авельевой"? Зачем ты вообще пришла сюда? Зачем решила сознаться, если всё равно сейчас не планировала убивать нас?

Я невольно вздрогнула даже от одной мысли о том, что могла бы сегодня ещё раз убить кого-то, а точнее, Алину, и даже от раздумий об этом стало как-то тошно и от себя, и от собственных размышлений. На вопрос Наи отвечать не хотелось совсем, да и что я могла ответить: "Хотела воплотить в реальность теорию умершей подруги о "принципе становления", поэтому подготовила план, в одном из пунктов которого должна была прийти в эту школу"? Нет, это уж совсем глупо; Поэтому я и молчала. Даже не шелохнулась больше, лишь шарила взглядом по полу – если не нашла ответ в голове, может, отыскала бы там?

Однако ничего не выходило, а терпение Молли уже подошло к концу:

- Отвечай. – грубо бросила она.

Я кивнула, полагаясь на то, что мысль придёт сама собой. И в ту же секунду мой неуверенный шёпот тихим эхом разнёсся по классу, но почему-то мне он показался неистово громким, как будто я кричала, срывая голос, но на самом деле на то, чтобы даже крикнуть один звук, не то, чтобы слово, мне не хватало сил. Но я как-то инстинктивно вжалась в стену, говоря то, что даже не планировала:

- Мне бы очень хотелось, чтобы вы меня послушали. Для начала хочу сказать, что вы не должны бояться моих родных. Они ни в чём не виноваты, и не должны подвергаться унижениям. А теперь про то, что случилось со мной. Да, я действительно сбежала. И действительно скрывалась от полиции месяц. Но на самом деле, не ровно месяц, а двадцать один день. Я сбежала ради того, чтобы исправиться. Дело в том, что подруга мне рассказала о "принципе становления". Его суть в том, чтобы за двадцать один день измениться в лучшую сторону. И я решилась на это. Мне, правда, очень жаль, очень.

- Измениться? Ты хочешь сказать, что хотела подружиться с нами?

Последние слова Ная выделила особой интонацией, коей я никогда не замечала в её словах. Каждую букву она говорила всё громче и громче, пока не перешла на крик, голос Наи в один момент содрогнулся в ярости. Я не видела её глазами, что застлала пелена слёз, однако могла представить, насколько она в тот момент была зла на меня.

От этого вопроса у меня вдруг вырвался нервный смешок. Больше от отчаяния, боли и какого-то горького ощущения того, что меня загнали в угол и, очевидно, уже придётся сказать правду:

- Да. Я хотела искупить свою вину. Может, ты и права – подружиться. Но за этот двадцать один день я так к вам привязалась, да и вы стали совершенно другими, нежели ранее. И я, правда, очень сожалею о том, что сделала, я не должна была...

Вдруг что-то в горле помешало мне говорить. Кашлянув, я замолчала. Сначала, после моих слов, классная комната погрязла в мёртвой тишине, в которой я слышала лишь звук своего колотящегося сердца, но вдруг сквозь неё прорвался крик Изабеллы:

- Ты ранила меня! Тогда, во время теракта! И, наверное, я не простила бы тебя, но, чёрт возьми, ты совершенно другая! Я не узнаю в тебе Раю! Ты не Рая! Скажи честно, ты просто притворяешься ею?

На моём лице вмиг расцвела издевательская усмешка – да, Изабелла дала мне шанс, предприняла попытку сохранить в моих отношениях с классом хотя бы что-то! Но я знала, что это не поможет. Они теперь всё равно знали правду, и как раньше не было бы уж точно. Поэтому я, вместо того, чтобы играть в глупые и бессмысленные игры непонятно во что, наконец, выдавила из себя:

- Что за бред, Иза? Признай, что я – Томпева. Иначе уже не будет.

Вдруг чьё-то рыдание, надрывающее душу, короткое и громкое, огласило комнату. Я сразу поняла: это плакала Молли, но успокаивать её я не могла, ибо сама кое-как держалась, чтобы не потерять сознание. Кто-то звонко и пронзительно стал выкрикивать какие-то обрывки слов, в классе вновь началась паника, но я, прорываясь через неё, попыталась как можно громче спросить:

- А что, вы раньше не поняли?

Сквозь шум и гам ко мне донёсся ответ Изабеллы:

- Клянусь, Несс... – Иза осеклась. – Ой, Рая, я даже не представляла, честно, что ты, ну, что ты – Томпева!

- Почему? Ты не узнала меня, Иза?

- Не узнала. Ты совсем другая стала. И я, я, правда, не узнаю в тебе ту Раю. Ты какая-то другая. Я даже объяснить не могу, но точно могу сказать наверняка – сейчас бы ты никаких терактов устраивать не стала.

Я кивнула.

- Не стала бы. Жаль, что раньше не разделяла этого мнения.

- Почему же ты тогда решила нам сознаться?

С конца класса ко мне донёсся голос парня. Я не смогла различить, кто же это, однако всё равно, как-то инстинктивно вдруг вырвалось у меня лишь:

- Потому что я считаю, что это было нужно.

А потом решила объяснить причину:

-...уже прошёл двадцать один день. Я пообещала себе сказать именно в этот день.

- Отчего же ты так поменялась, а? – вновь произнесла Иза.

- В камере, когда я сидела и обдумывала произошедшее, я многое поняла и перестала хранить внутри себя обиды. Поэтому и вам всем я свои претензии высказывала сразу же, не через день и не через два. Хотя сегодня вновь была на грани того, чтобы совершить преступление. Но такого, я уверена, никогда больше не будет, если, конечно, меня вообще когда-нибудь выпустят.

Вдруг раздался где-то рядом лёгкий свист, затем крик "Эй, это полиция". Я ненадолго замолчала, вслушиваясь в эти голоса. Но вдруг, понимая, что вскоре придётся расстаться с одноклассниками, которые стали мне так дороги, я выбежала на середину класса и вновь прислушалась. Крики не утихали.

- Простите меня за то, что я сделала, пожалуйста. – взмолилась я. – Мне придётся уйти, но я обещаю, что ничего больше вам не сделаю, никогда. И никому больше. Убейте меня, если это будет по-другому!

Я отошла к двери, весь класс сидел неподвижно и молча наблюдал за моими действиями. Но Мол вдруг сдвинулась с места у стены, где она находилась ещё с самого начала, и ринулась ко мне, крепко сжав мои ладони в своих, вспотевших и дрожащих.

- И ты меня прости. – вдруг тихо сказала она.

Я кивнула, взглянула Молли в глаза и, быстро переметнувшись взглядом в сторону класса, проговорила трепещущим от невероятного чувства умиротворения, голосом:

- Если когда-нибудь вас настигнет какое-то несчастье, обещаете ли вы написать об этом мне, попросить меня о какой-никакой поддержке, которую я вам с радостью смогу оказать? Обещаете не остаться с проблемой один на один и не повторить моих ошибок?

- Твоих ошибок? Устроить теракт – вот ошибка? – пронёсся по классу тихий голос Люси.

- Не только это. Вообще, любое проявление агрессии. Ну, обещаете?

- Обещаем. – хором проговорил весь класс.

Сердце моё, казалось, замерло в сладком трепете.

- Жестокость порождает жестокость. Ненависть – ненависть. – вдруг произнесла Ная. – Когда я поняла это, поклялась никогда не быть жестокой. Если мы сможем искоренить в себе эту жестокость, никто не повторит твоих ошибок, Томпева.

Вдруг кто-то из класса отрывисто всхлипнул: крики раздались уже ближе.

- Мне так больно, Рая...

Тихий голос Молли вдруг стрелой пронзил моё сердце.

- Больно? От чего тебе больно?

Ответ последовал незамедлительно:

- Я не знаю.

Я лишь шагнула к Молли, но вдруг замерла, так и замерев, зачем-то вытянув руки перед собой. Но вдруг вздрогнула – вдруг дверь с грохотом упала на пол. За моей спиной раздался крик:

- Томпева! Это она!

«Всё. Всё так и закончится, просто так?» – от этой мысли что-то больно укололо внутри, и я не смогла сдвинуться с места, лишь уставилась на одноклассников, всех до одного побледневших, очевидно от тех, кто сейчас стоял за моей спиной.

- Повернитесь. – приказным тоном приказал незнакомец.

Я точно была уверена, что это полиция. От этого было ещё страшнее. Но, даже несмотря на страх, я как-то инстинктивно обернулась на голос и поняла, что не ошиблась в своих догадках. Четверо мужчин в полицейской форме, с оружиями наперевес, глыбами возвышались передо мной. Я не сразу заметила, что они стали делать шаги в мою сторону, а осознала то слишком поздно. Они уже обступили меня. Я не знала, почему я не плакала. Думалось ведь раньше, что именно в эти секунды я буду рыдать навзрыд, но я не проронила ни слезинки. Лишь внутри образовалась мучительная пустота, а слёзы только подступили к глазам, жгли их, не выливаясь наружу.

- Всё, пошли! – скомандовал один из полицейских.

Он подошёл ещё ближе, до боли стиснув моё плечо.

Хватка казалась очень сильной, однако я чувствовала, как подрагивает на плече его мускулистая рука. Как в тумане я чувствовала, как двое скрепляют наручниками мне руки за спиной, глазами, полными слёз, видела яростные взгляды полицейских, собравшихся вокруг меня. Даже пыталась что-то промямлить в своё оправдание, однако ком в горле мешал говорить. Я лишь дрожала от невыносимой боли, опустив голову вниз.

- Да пойдёмте уже! Потом с ней разберёмся! – сказал тот, что стоял сзади меня.

Я никак не среагировала на эти слова, лишь в последний, прощальный раз, грустно взглянула на одноклассников, ощущая, как меня рывками вытаскивают из класса и тащат куда-то вниз.

Многочисленные коридоры школы, охающие и ахающие ученики, бросающие на меня презрительные взгляды, быстро пролетели перед глазами, как и впрочем, весь двадцать один день, проведённый на свободе. Я и не заметила, как оказалась на улице. Прохладный зимний воздух коснулся моих мокрых от слёз щёк. Школьный двор шумел хрустом снега, и каждый шаг давался с трудом. Полицейские сзади подгоняли меня, пинали за ступни, словно подгоняя, но я и так не шла – бежала в сторону полицейской машины, иногда оступаясь на ровном месте, охваченная паникой с горьким чувством безысходности.

Молча меня бросили в машину, так и не расцепив рук за моей спиной. Та машина, которая раньше, когда мы ехали в зал суда вместе с Димой, казалась чем-то грустным с привкусом чувства вины, теперь казалась тёмным, мрачным склепом. Окна были полностью охвачены металлическими решётками, сквозь них не давало возможности пробраться солнечному свету, а сидения с облупившейся краской и, кое-где, царапинами от чьих-то ногтей – очевидно, кто-то пытался сбежать отсюда – казались иглами, впивающимися в кожу. И в машине, казалось, было так холодно и так тяжело, что я едва могла вздохнуть.

Почему я созналась, почему не захотела жить дальше? Странно, но раньше совсем не хотелось ассоциировать себя со школьным стрелком - однако всё изменилось. Люди мертвы – и мертвы из-за меня. Авельева не совершала преступления. Томпева никогда не умрёт. Она всегда будет рядом, будет следовать за мной мрачной тенью того совершённого преступления. Каждое действие имеет свои последствия. Рая Томпева умрёт лишь вместе со мной.