Принцип становления

Как-то незаметно для меня пролетели те минуты, оказавшиеся целым часом. Не долгим, но и не быстрым был процесс отправки письма в нужные адреса. Уже в камере я, ожидающая ответа, лежала на кровати рядом с Лейлой, иногда вздрагивая от холода. Мы не разговаривали. Я точно знала, что ни ей, ни мне говорить пока не о чем. И каким же было моё удивление, когда в полной тишине камеры, сквозь которую прорывался лишь скрежет ручки о бумагу, которые свидетельствовали о процессе написания рукописи Нади, раздался вдруг голос Лейлы, тихий шёпот, едва уловимый:

- Ты как?

От такого неожиданного вопроса совсем не разговорчивой Лейлы, я слегка вздрогнула. Не сразу я поняла то, что вопрос этот обращён ко мне, и осознала это лишь тогда, когда Лейла мягко, нежно, вовсе не прикладывая усилий, толкнула меня за плечо.

- А? Лейл, ты мне? – вопросила я, обернувшись к сокамернице.

Лейла усмехнулась.

- Тебе, тебе, Рая. Хотелось спросить у тебя: ты как? Сегодня совсем не разговариваешь ни со мной, ни с Надей! Это на тебя не похоже!

- Не ищи проблему там, где её нет! Просто я сегодня не в настроении, вот и всё. Ничего такого не произошло, лишь только сказать хочу, что очень устала от всего этого.

Едва я сказала это, как ощутила слабое прикосновение ладони Лейлы к моей. Это прикосновение становилось всё крепче, пока и вовсе Лейла не сжала мою ладонь. Я чувствовала, как она волнуется, я это почти что знала, и что-то внутри ёкнуло, заставило меня сказать:

- Всё хорошо. Честно. Я, правда, просто устала, и больше ничего. Тебе не стоит волноваться за меня, это того совсем не стоит!

Лейла негромко хихикнула, словно глумясь над моей ложью. Я была уверена, что после этого она, так же хихикая, вновь уставится в потолок совершенно не заинтересованным ни в чём взглядом. Однако произошло обратное: Лейла лишь крепче сжала мою ладонь и вновь начала со мной диалог:

- Рассказывай. – лишь сказала она.

Набрав в лёгкие больше воздуха, я, наконец, произнесла:

- Меня просто выводят из себя эти странные тени. Понимаешь, Лейл, они повсюду! От них не спрятаться! Я уже схожу с ума, да? Может, мне правда нужен психиатр?

Лейла ничего не сказала после этих моих слов, лишь мёртвая тишина оказалась мне ответом. Но так было даже лучше. Даже, не оказывая сопротивления, я вновь постепенно стала погружаться в свои мысли, размышляя о том, что же будет дальше. Однако, уйдя в свои мысли, я даже и не смогла заметить, даже внимания не обратила на то, что Лейла приподнялась с кровати и, словно куда-то медленно переместившись, обняла меня за плечи. Это по-настоящему меня испугало, ведь поначалу показалось, что это очередная тень пытается вывести меня из себя. Сердце моё забилось в бешеном ритме. Очевидно, Лейла заметила моё волнение, даже лёгкий испуг, и попыталась наладить ситуацию словами:

- Прости, я не хотела тебя пугать! Просто ты выглядишь так грустно, что мне очень хотелось тебя развеселить! Ну, прости, прости!

Она произнесла каждое из этих слов, словно скуля, умоляя о том, чтобы я наконец-то простила её. Естественно, я не могла оставить это незамеченным. Вместо того, чтобы продолжать ненужный конфликт, лишь негромко произнесла:

- Всё нормально, можешь не волноваться.

Но Лейла, даже не делая паузу, чтобы задуматься над ответом, тотчас же возразила мне, едва я прекратила говорить:

- Я не могу не волноваться, видя, в каком ты состоянии! Это просто ужас, Раечка! Ты мучаешься, а я мучаюсь вместе с тобой от осознания того, что никак не могу тебе помочь!

Мягкая улыбка вдруг появилась на моём лице. Она возникла сама собой, абсолютно не контролируемая мною. Было как-то даже хорошо осознавать, что здесь, в холодной камере, есть кто-то, кто может поддержать или волноваться. Я чувствовала, что не одна. И хотела, чтобы Лейла почувствовала это тоже.

- От твоего волнения мне не легче. Давай просто поговорим, и всё. И не нужно за меня беспокоиться, понимаешь?

Лейла кивнула, мол, поняла.

- Ну, так о чём поговорим? Что тебя беспокоит, я так и не поняла!

- Тени, Лейл. Тени. Ты мне даже что-то про них говорила, ещё тогда, когда мы только встретились. Так вот: они буквально всё время рядом. Каждый раз. А как думаю о пострадавших, так вообще, чувство, как будто они ко мне прикасаются! Ты можешь рассказать, что мне делать?

Она ничего не ответила мне. Лишь только слёзы блеском возникли в глазах Лейлы. Она закрыла лицо руками, после чего выдавила из себя тяжёлый вздох.

Я прижала к себе едва не рыдающую подругу.

Я слышала стуки сердца Лейлы, и они соединялись с ударами моего сердца. Горячие слёзы обжигали мою шею. Я, обнимая Лейлу всё крепче, сама чувствовала ужасную боль. Терялась в мире, но в полной мере затеряться в нём не удавалось, ведь рядом сидела такая же почти потерянная Лейла. Те пугающие тени, которые непременно хотелось бы искоренить из моей жизни, своим существованием давили на горло, почти его разрывая. Существование, которое было настолько ужасным и таким безумно болезненным, что я, казалось, могла бы умереть от него в любую секунду. Но не умирала. Что-то держало меня здесь, в этом мире. Я была почти уверена, что этим "чем-то" было искреннее моё раскаяние, которым ещё и ещё хотелось бы поделиться с людьми. С самым большим их количеством. С каждым из них. Почему-то я ощущала какую-то невыносимую боль, едва думала о том, что кроме моего письма у пострадавших больше ничего не будет. Но тени не давали сосредоточиться на подготовке нужной речи. Они мешали, словно специально мой мозг создавал это странное, ужасное препятствие. А объятия Лейлы грели, холод ощущался уже не так остро, сердце всё так же бешено стучало в груди, всё казалось таким неправильным и одновременно странно привычным, меня словно подготавливали к тому, что здесь мне придётся просыпаться несколько лет, что я должна к этому привыкнуть.

И так бы мы и сидели в объятиях, каждая задумавшаяся о своём, если бы не внезапно вновь раздавшийся голос Лейлы. Сначала он был неотчётливым, какой-то едва уловимый, еле заметный шёпот, вдруг ударил в мои уши. Потом я начала различать звуки, которые постепенно сложились в целые слова. Я прислушалась, напрягла слух настолько, насколько это было возможно, и лишь тогда услышала:

- Я не знаю, как тебе помочь. Я даже не могу представить, что мне и сказать в ответ на твою историю. Я как будто чувствую, что должна помочь, но не знаю, как, просто, дело в том, что...

- Погоди, – перебила Лейлу я, – почти уверена, что сейчас ты хотела сказать о том, что у тебя то же самое происходит. Я права?

- Да, Рая. – упавшим голосом сказала Лейла. – Но ты не всё знаешь, потому что я рассказала тебе всё не до конца. Это не совсем тени. Мне кажутся настоящие, живые люди. Но только они точно не могут быть живыми. Это погибшие моего теракта. Но они выглядят, как живые. Чистые, красивые, почти всегда улыбаются.

Наконец, Лейла замолчала, чтобы вдохнуть порцию сырого воздуха камеры, а я, тихо вздохнув, завистливо прошептала:

- Везёт.

- Совсем нет! Знаешь, как больно видеть их такими и знать, что по-настоящему они лежат в могилах! Их всего трое, но я уже нахожусь на грани нервного срыва. А у тебя, тени эти, сколько их?

Меня пронзила неприятная и колющая боль в сердце, которое заколотилось ещё сильнее. Я закрыла руками лицо и тихо зарыдала. Совсем не хотелось, чтобы Лейла сейчас вмешивалась, однако держаться я больше не могла, хоть от слёз с каждой секундой и становилось всё хуже и хуже.

- Ну, Раечка, ответь мне! – успокаивающе поглаживая меня по плечу, спросила Лейла.

- Двадцать. – быстро отрезала я.

После этих слов моих Лейла замолчала. Я увидела, что быстро-быстро задрожали её руки и Лейла, думая, наверное, что я не вижу, быстрым движением смахнула со щеки слезу. Я не знала, плачу ли я, или нет. Не обратила внимания. Лишь только боль внутри была настолько сильной, что, казалось, никакие слёзы больше не имели значения.

- Прости. – вдруг произнесла Лейла. – Мне очень жаль.

Голова вдруг начала пульсировать, а внутри что-то заныло едкой, неприятной болью, но я почему-то не плакала. Внутри был лишь жгучий ужас.

Я не заметила даже, как Лейла мягким движением опустила меня, обессиленную и почти уж теряющую сознание, на кровать. Лишь одно я помнила: как глаза мои вдруг закрылись, как забылась сном.

Мне снились какие-то странные обрывки произошедшего теракта, какие-то картинки, абсолютно не связанные между собой, летали перед глазами, а мне почему-то казалось, что всё это – реальность. Безумная, ужасная реальность, хоть и понятно было, что это уже давно прошло.

- Рая!

Кто-то отчаянным голосом пытался меня разбудить. Кажется, даже бил по плечу. Несильно, едва ощутимо. Глаз открыть я не решалась, что-то внутри мешало, заставляло отогнать эту затею куда подальше, но этот голос, взволнованный, грустный, раздался вновь. Он стал последней каплей:

- Рая, проснись, пожалуйста!

Я нехотя открыла глаза. Передо мной, расплывающийся во взгляде моём, стоял силуэт, крайне напоминающий Лейлу. Постепенно пелена глаз начала рассеиваться. Я смогла увидеть очертания Лейлы, Нади, вновь работающей над рукописью и сидящей на кровати, даже отметины на стене я наконец-то смогла разглядеть. Я хотела что-то сказать Лейле, но не могла: язык, словно онемел, а разомкнуть губы было безумно сложно.

Тогда Лейл начала первой:

- Раечка, ты как?

Я приподнялась на локтях, чувствуя, как меня едва заметно тошнит. Сглотнув ком, подкативший к горлу, я всё-таки, наконец, смогла разомкнуть губы и произнести лишь:

- Нормально.

- Выглядишь ужасно, Рая. Неужели это от того, что я спросила у тебя про тени? Прости меня, дуру, пожалуйста!

Я не смотрела на Лейлу, но точно ощутила, как скрипнула кровать и почувствовала, как Лейла, с тихим вздохом, села рядом со мной.

- Ну, скажи, пожалуйста, ты обижаешься из-за этого? – пыталась выпытать у меня Лейл.

Я нервно усмехнулась. Как-то забавно стало даже видеть Лейлу такой – к тому же, она так и не смогла мне толково объяснить то, что именно произошло. Поэтому я, сложив руки на коленях, принялась ждать, лишь произнеся:

- Объясни.

Лейла поморщилась, очевидно, не понимая моего требования, но я опередила её и задала вопросы:

- За что мне нужно тебя простить? Почему это я на тебя обижаюсь?

Я взглянула на Лейлу: губы её слегка подрагивали после этих моих слов. Лицо её стало каким-то бледным, с ярко выраженным сероватым оттенком, взгляд был каким-то болезненно отчаянным, и руки её задрожали.

Неожиданно Лейла сжала мою руку своими бледными пальцами, постаралась поддерживающе улыбнуться, и прошептала:

- Я думаю, ты и сама всё понимаешь.

- Нет, нет, не понимаю! – возразила я.

- Помнишь разговор сегодня? О тенях, о том, сколько их...

В голове сама собой стала возникать картинка. Воспоминания, обрывки которых летали у меня в голове, теперь постепенно сложились в единый пазл. Мелькали передо мной события сегодняшнего утра, я вспомнила каждое слово Лейлы, и вспомнила о том, что последнее я запомнила из этого разговора – сколько у меня теней. Двадцать, двадцать! И все они – убитые мной!

Теперь мне хотелось рыдать, ещё сильнее, чем раньше, и я делала огромные усилия, чтобы сдержаться. Внутри была мучительная боль, сердце словно падало с огромной высоты. Казалось, я сейчас выгляжу так же, как и Лейла, испугавшаяся, взволнованная, извиняющаяся или даже хуже, ибо отчаяние внутри меня болело, разрывало. Оно топило меня, словно погружая в вязкое болото, из которого было больше не выбраться. Я всё больше погружалась в отчаяние и не знала, что теперь делать. Ну, зачем, зачем я пошла в школу в тот день? Зачем лишила людей жизни?

- Прости. – жалобно произнесла Лейла.

Я махнула рукой.

- Ты тут причём? Это только моя вина, что я их убила. Только моя вина, Лейл. Ты даже не должна думать о том, что виновата, ведь это не так! В этой ситуации виновата лишь я.

Лейла кивнула, крепче сжав мою ладонь, после чего мы, больше ничего друг другу не говоря, начали разглядывать закрытую дверь камеры.

Правда, закрытой она была недолго. Через минут десять я услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине. Толчок – и дверь медленно распахивается с режущим скрипом, претворяя моему взгляду двух людей, которых я тут же узнала- то были двое полицейских и я, уверенная, что они пришли сказать что-то по поводу письма, как-то неосознанно улыбнулась, а Лейла отчего-то прижала меня к себе, словно беспокоясь из-за чего-то.

Несколько минут правоохранители просто молчали, а потом один из них, произнёс так громко, что мне показалось, на секунду я полностью потеряла слух:

- Томпева! Срочная новость!

Он произнёс это настолько громко, что улыбка сама собой медленно исчезла с лица моего. Я насторожилась, внимая каждому его слову и боясь, что могу услышать что-то ужасное.

- Сегодня в 13:00 у вас встреча. – произнёс он.

Эти слова, раздавшиеся совсем рядом со мной, я слышала, словно через помехи, и совсем больше не различала. Я не знала, кто придёт на этот раз, и была почти уверена, что этого мне никто не скажет, однако точно ощущала я внутри какой-то безумный, невыносимый страх. Однако, я была уверена, что ни один страх не способен меня остановить. Я написала письмо, раскаялась. И неужели не смогу рассказать о своих чувствах вновь? Неужели не смогу хотя бы попытаться? Конечно, это будет сложно, но я сумею преодолеть себя, я смогу! Ничего не сможет отвести меня от этой, пусть и неожиданной, пусть и загадочной, но встречи! Ничто, даже самый сильнейший страх и самая сильная боль! Ничто не способно было преломить моё искреннее чувство раскаяния!

Мысль о том, что нужно идти, поддерживающе возникла в моей голове, не меркла, лишь становилась всё сильнее и настойчивее, а я уже точно была уверена: пойду, и никто и ничто не сможет остановить меня!

В этих мыслях, роем пчёл кружащихся в голове моей, я даже не замечала ничего, происходящего в камере. Я не заметила, как хлопнула дверь камеры, нечётко услышала звук удаляющихся шагов ударами по полу, как-то едва ощутимо почувствовала вновь привычный холод, но никак не смогла заметить то, как Лейла подкралась слишком близко ко мне. Поняла я это слишком поздно, лишь тогда, когда чуть не в самое моё ухо голос Лейлы раздался криком:

- Рая, что это с тобой?

Я не ответила, хотя, кажется, она того и не ждала. Казалось, в тот момент я ощутила, как участилось её дыхание, как рывками она втягивала воздух в лёгкие, словно задыхаясь. Я не оборачивалась, лишь только слегка поёжилась, и это было единственным, что я могла сделать, а Лейла лишь крепко обняла меня, словно стараясь успокоить. Она ничего не говорила, только мягкими движениями ладоней поглаживала меня по спине, всё так же тяжело и быстро дыша.

Мы не разговаривали совсем недолго, и в воцарившуюся тишину ворвался шёпот Лейлы, и мне показалось, она даже слегка посмеивалась, говоря это:

- Что, мне снова тебе говорить, что ты должна идти?

Я усмехнулась, но совсем немного, лишь слегка приподняв уголки губ. Какое-то странное, трепещущее где-то внутри волнение не давало улыбнуться шире, однако мне и вправду стало забавно, едва я вспомнила о том, с каким усердием в день прошлой встречи Лейла заставила меня пойти туда. И какое-то странное чувство разлилось по моему телу приятным теплом: чувство необычайной благодарности за то, что она в тот момент оказалась рядом и помогла сделать правильный выбор.

- Спасибо тебе. – сорвалось неосознанно с моих губ.

Немного взволнованная повисшим молчанием, я слегка отстранилась и увидела, как удивлением исказилось лицо Лейлы. Недоумевая, она глядела на меня так пристально, что, казалось, пыталась рассмотреть все черты моего лица, зрачки её слегка расширились, а во взгляде читалось явное недоумение. Казалось, Лейла и вправду не знает, за что именно я её благодарю. Её слова полностью в этом меня убедили:

- За что ты меня благодаришь?

Усмехнувшись, я ответила:

- За то, что заставила меня пойти на встречу в прошлый раз. Если бы не ты, я от паники умерла бы. А ты убедила. Спасибо тебе ещё раз.

Добрая улыбка вдруг появилась на лице Лейлы.

- Я и сейчас тебя буду заставлять, если сама не пойдёшь.

- А теперь не надо меня заставлять, я и сама уже без сомнений пойду. Это ведь, в самом деле то, чего я так давно ждала!

- Лишь бы у тебя было всё хорошо, Раечка! Это ведь очень серьёзно! Вдруг придёт кто-то из пострадавших? А если родители или родственники погибших.

Я горько улыбнулась, едва подумав об этом. Правда ведь, и такое может случиться! Но ведь о чём я могу им сказать, если не о чувствах своих? Я слегка отвернулась, дабы не пугать Лейл своим отчаявшимся видом, и лишь, немного успокоившись и состроив тон, похожий на уверенный, я наконец произнесла:

- Я знаю, что делаю.

- И знаешь, что говорить? – недоверчиво вопросила Лейла.

- Знаю.

- Ты переживаешь? Ну, немного, хотя бы?

- Конечно. Но ни одно переживание не заставит меня отказаться от этой встречи.

Сказав это, я замолчала. Лейла, казалось, больше тоже не очень хотела разговаривать. Если честно, после слов полицейского, даже несмотря на всю мою напускную уверенность, которую я показывала Лейле, внутри меня таился необъяснимый страх. Он тянул ко мне свои липкие, ледяные щупальца, охватывал, казалось, всё моё сердце, обвивая его. Я ощущала, как дрожат мот ладони, аккуратно сложенные на коленях, и думала о том, как же быть и что сказать. В письме я написала многое, однако не всё, ведь не могла я в полной мере описать то чувство, что поселилось у меня после совершения преступления, но я всё больше и больше могла понять это ощущение, могла о нём рассказать.

Минут пятнадцать мы с Лейлой сидели и ни о чём не разговаривали. Молчание прервал тот момент, когда сквозь тишину прорвался звон ключей, а затем – поворот одного из них в замочной скважине. Я знала: ключ может быть только у правоохранителей, и, странным показалось мне, даже стало как-то хорошо от того, что, наконец, это время пришло, и больше не нужно будет замирать в нервном ожидании от осознания того, что скоро придётся мне идти на встречу. Вот, уже сейчас всё начнётся! Неприятные мысли посещали невольно мою голову, я волновалась о встрече, но я быстро отправила их в пропасть, заменив негативные на позитивные раздумья.

Со скрипом медленно отворилась железная дверь. В камеру синхронно ступили двое правоохранителей. Они недолгое время стояли молча, не шевелясь и разглядывая каждую из нас, казалось, пытаясь заглянуть в душу.

- Томпева! – начал один из полицейских, наконец: – У вас встреча!

- Хорошо. – без уговоров сказала я.

После моего ответа я поняла, что отступать больше не могу. Понимая это, я послушно поднялась с кровати, мимолётом бросила взгляд на обеспокоенную, взволнованную Лейлу, которая явно была обеспокоена происходящей со мной ситуацией и, быстрым шагом, подгоняемая ледяными, колкими взглядами полицейских, шагнула за порог камеры, не сказав при этом больше ни слова.

Едва я успела перешагнуть порог, как тут же откуда-то повеяло необъяснимым холодом, словно я оказалась на морозе в тонкой курточке. Я слегка поёжилась от ледяного дыхания холода, невольно скрестив руки на груди. Как же я хорошо изучила этот коридор, как же непросто мне сейчас было в нём! Ничто в этом месте не могло никак мне помочь. Тусклые лампочки – огоньки лишь отливали каменный пол холодным светом, бесчувственным, безразличным. Железные двери камер казались бесконечными, они были все в царапинах, зелёная краска их немного облезла, мне казалось, что этим камерам больше столетия. За этими железными дверьми камер сидели похожие, может, такие же, как я. Я была уверена, что, может, им повезло больше: они не убийцы, подобно мне и моим сокамерницам, однако им было так же трудно, они несли свой камень на душе. И им отсюда не выбраться, как и мне, однако я даже не хотела, скорее, напротив, у меня было непреодолимое желание пережить свой срок, в полной мере ощутить раскаяние! И на сегодняшней встрече я была готова к этому же.

Погружённая в мысли, я вдруг смогла расслышать шорох позади. Резко обернувшись, я увидела, как дверь камеры резко закрылась, и один из полицейских метко, с первой попытки, вставил в замочную скважину нужный ключ. Два раза он провернулся, закрывая камеру, и при каждом повороте почему-то становилось только страшнее. Первый – звук такой, словно там, внутри, кто-то царапал острыми когтями. Второй – звук такой же, только почему-то тише. И вот – один из правоохранителей, крепко сжав в руке злополучный ключ, выдернул его.

Я вздрогнула, ощущая странный холодок. Было ясно – пути назад не было. Но было только искреннее желание рассказать пострадавшим то, что у меня внутри.

В один момент крепко железо наручников сковало руки за моей спиной, я, подгоняемая странным чувством того, что должна быстрее прийти к стеклянному кубу, сделала шаг, но тотчас же остановилась: на моё плечо, как самая тяжёлая гиря, упала рука одного из правоохранителей, тут же сжав его, явно требуя меня остановиться. Стало больно, словно плечо моё сжимала не ладонь, а клещи. Послышались тяжёлые шаги по каменному полу – это один из полицейских, запиравший дверь, шёл в нашу сторону. Я ничего не говорила, боясь даже вздохнуть, ведь портить и без того ужасные отношения у меня желания не было. А ещё, пугающая неизвестность того, кто именно решил сегодня меня посетить, колола где-то в сердце. В этом страхе неизвестности, в пугающем коридоре, я даже не обратила внимания на то, как, подгоняемая толчком в спину, сделала шаг. Шаг, приближающий меня к неминуемой встрече.

Пелена слёз застлала глаза, что-то пробивалось сквозь неё, жёлто-салатовое, наверное, лампочки, коими был усыпан весь потолок коридора.

Я не могла ничего увидеть перед собой, но, казалось, слышала голоса, раздающиеся из камер. Казалось, что люди, находившиеся там, словно провожали меня криками, возгласами, шумом. И мне думалось, что все они наблюдают за мной. Смотрят на то, как я, не знающая, куда идти, послушно шагаю вместе с полицейскими, безвольно опустив вниз голову.

Незаметными обрывками пролетела передо мной наша дорога. Я невольно вздрогнула, когда мы неожиданно остановились. Я огляделась по сторонам, моргая, пытаясь согнать с глаз прозрачную обжигающую пелену. Я даже нисколько не сомневалась: да, это было то самое место. То место, где я разговаривала с Молли, со всем своим классом. А с кем поговорю сегодня?

Шесть стеклянных кубов встретили меня своим безмолвием. Трубки связи безвольно, брошено, лежали на небольшом столике. Я знала: мне придётся войти в один из этих кубов, вот только страх отчего-то исчез, едва мы пришли сюда. Меня охватывали боль, чувство бесконечного раскаяния, но страху сегодня рядом со мной не было места. Он исчез, когда я увидела стеклянные кубы. Когда в полной мере осознала, что я здесь явно не ради того, чтобы бояться.

Зная, что мне придётся зайти в один из кубов, я устало и как-то взволнованно вздохнула, пытаясь собрать все мысли, витающие в моей голове, в один большой клубок. Один из правоохранителей, стоявший до сего момента позади меня, громко шоркая подошвой ботинок, подошёл к двери, достал из кармана чёрных, как смоль, брюк, железную связку ключей и, перебрав каждый из них, наконец, нашёл нужный. Я уже его видела – то был отливавший золотом маленький ключ, который незамедлительно ненадолго пропал в замочной скважине и провернулся в ней два раза. Едва последовал второй щелчок, полицейский взялся за тёмного цвета ручку и без усердий, совсем слегка, потянул её на себя. Дверь послушно поддалась, претворяя мне маленький стол с лежащей на нём трубкой и деревянную табуретку с поцарапанной ножкой. Полицейский поманил меня к себе едва заметным жестом ладони. Что-то в этом жесте казалось мне бесчувственным, ледяным, безразличным и, почему-то, едва я на него взглянула, спина моя вновь похолодела, по ней словно пробежали сотни, тысячи муравьиных ножек. В коридоре стало заметно холоднее, чем раньше, совсем недавно, буквально секунду назад. Но, лишь слегка поёжившись, всё равно сделала шаг, едва не споткнувшись, было ощущение, точно кто-то невидимый неожиданно подтолкнул меня сзади. С досадой осознавая, что теперь уже выхода у меня нет, подошла к полицейскому, всё не отпускающему ручки двери.

- Заходите. – произнёс он.

Я ничего не ответила ему на это требование, лишь послушно переступила порог, отделяющий "аквариум" от коридора. С хлопком вдруг закрылась дверь позади меня.

Слёзы вновь подступили к глазам, обжигая. В голове раздалось отчётливое шарканье моих кроссовок о каменный пол: я медленно подошла к столу, с замиранием сердца села на старенькую табуретку, тотчас же нащупала трубку и прислонила её к уху, готовая в любой момент просипеть привычное для подобных бесед "Алло?".

Из глубины лабиринтов коридора, бесконечных, нескончаемых, вдруг раздался отчётливый топот, словно шагали несколько десятков человек. С каждой секундой этот звук, эхом разносимый по стеклянному кубу, становился всё громче и ближе. Бесформенные, тёмные силуэты немаленькой толпы приобретали черты, мне знакомые. Они шли уверенно, не говоря друг другу ничего, направляясь в мою сторону. Я замерла, не зная, кто вдруг решил меня посетить такой огромной толпой, зажмурилась так, что перед глазами попрыгали разноцветные круги, боясь открыть глаза.

Секунда – и шаги замерли вместе с моим телом, эти звуки, пугающие, страшные, эхом замолкли, исчезая в никуда. Я могла расслышать лишь учащённое биение сердца, прорывающееся сквозь эту тишину, сквозь пугающее безмолвие. Это была зловещая тишина, казалось, не сулившая мне ничего хорошего. В этом кубе, в этом коридоре, где воцарилось странное волнение внутри меня и невыносимо долгое, изводящее безмолвие, я осталась наедине с теми, кого даже рассмотреть не могла из-за плотно сомкнутых глаз, которые открыть я пока боялась.

Странный шёпот неприятным эхом разнёсся по коридору, разрывая по швам его господствующую тишину. Этот шёпот, казалось, был громче даже самого истошного крика, он словно призывал, молил меня. И я знала, о чём. О том, чтобы поскорее начать разговор. Я не стала противиться: лишь крепче сжала в ладони трубку, зажмурилась ещё сильнее и, даже толком не решив, что буду говорить, тихо пробормотала в трубку одно лишь:

- Алло?

Всё, как и в тот раз, как и в самый первый – вот только сегодня толпа казалась мне куда больше и, отчего-то, зловещее. Я была уверена, что это точно не вновь мои одноклассники. Голова страшно пульсировала, и я точно знала, что люди по ту сторону стекла настроены враждебно.

- Эй, глаза открой!

Девичий голос, требовательный и словно насмехающийся, мне совсем не знакомый, раздался вдруг внезапно. Я никогда не слышала его, но почему-то внутри было какое-то неясное чувство, словно я слышала его немного в другой форме: крик. Я словно помнила, как эта девушка кричала в одном из кабинетов, но я всё ещё толком не могла вспомнить, в каком именно.

- Смотрите, смотрите!

Этот голос горел нетерпением, странным любопытством, словно человек, которому он принадлежал, рассматривал какую-то диковинную зверушку, которую не видел ни разу в жизни. Он казался более мягким и до боли знакомым, хоть в нём и чувствовались нотки едва ощутимого страха.

- Вижу. Странная она какая-то сегодня.

Этот голос я узнала среди прочих, даже не задумываясь. То была Ная, с её высокомерной манерой речи, и одновременно, она единственная из сегодня уже поговоривших со мной не вкладывала в голос злобы.

- Да открой ты глаза! Мы тут всей школой пришли, а ты время зря тратишь!

Что-то внутри оборвалось, упало, едва в трубке раздалась эта фраза, я как-то невольно вздрогнула. Сердце моё словно замерло. Совсем не ожидая такого я, в ещё большем недоумении, чем в прошлую встречу, широко распахнула глаза и резко вскинула голову, желая поскорее увидеть каждого; да, мне не соврали: это и вправду была большая часть учащихся и учителей и, казалось, они заняли почти весь длинный коридор, настолько их было много. Пришла даже директор школы, Людмила Антоновна, которая стояла впереди и, встав почти вплотную к стеклу, молча рассматривала меня, казалось, пыталась даже прочесть, о чём я думаю.

Они все были здесь, живые, настоящие, я видела даже старшую сестру Инны, Галю, которая смотрела на меня волчонком, словно в один момент готовилась напасть на меня. Лишь одноклассники мои, стоящие где-то в глубине толпы, смотрели на меня не с ненавистью и злобой, а с каким-то любопытством и некоторым сочувствием. Во взглядах остальных я не могла разглядеть ничего, кроме ненависти. Казалось, у меня внутри была такая же ненависть, однако я даже не знала, кто из них сможет возненавидеть меня сильнее, чем я сама себя. Я даже не знала, что говорить: лишь стояла молча, слегка приоткрыв рот и прижимая потной ладонью трубку к уху, изредка моргая. Но мне ничего говорить и не пришлось, ведь Галя вышла вперёд, уверенным движением взяла трубку с другого конца провода и голосом, ни разу не содрогнувшимся, произнесла:

- Ради чего?

И я тотчас же поняла, почему я узнала этот голос и поняла, где его слышала: на втором этаже, когда шла к кабинету собственного класса. Я вспомнила, что эта девочка кричала громче всех, эта шестиклассница, которую я лишила родной сестры!

- Ради чего, Томпева? – вновь задала Галя вопрос.

- Ради чего, что? – лишь это смогла я выдернуть из себя от бесконечного чувства раскаяния и боли, что одномоментно охватили.

- Ради чего ты всё это устроила, Томпева? У меня умерла сестра! Двадцать человек погибло! Почему ты и этот твой Дима, сделали всё это?

Недолго погодя, она продолжила:

- Почему ты его не отговорила? Почему согласилась? Скажи мне, пожалуйста, ты хоть понимаешь, что я потеряла самого близкого человека? А остальные? Ты бы видела, как рыдали матери погибших детей! Ты бы видела, Томпева, ты бы видела!

Руки её вдруг пробила мелкая дрожь, которая лишь усиливалась, как-то, словно совсем невзначай, Галя разжала ладонь. Трубка выпала из её руки, громко ударившись о небольшой стол, подобный тому, что находился рядом со мной. Невидящим взглядом Галя смотрела в никуда, словно забыв о трубке, но я видела, как ярким блеском в её глазах светятся слёзы.

Мне показалось, что внутри меня что-то заболело, заныло. Какой-то безумный страх, тревога, боль, поселились в душе и лишь усиливались, они застряли в горле огромным комом, из-за которого было трудно даже вздохнуть; я до боли сжала губы, пытаясь сдержать слёзы, но у меня ничего не удалось: горькие слёзы в одну секунду хлынули из глаз ручьями, кипятком обжигая щёки.

Увидев, что я плачу, за стеклом послышались любопытствующие шёпотки, проносящиеся по всему коридору и долетевшие даже до Гали, стоящей почти вплотную к стеклу, рядом с директрисой. Каждый спрашивал у собеседников разное, но все они крайне удивились моей эмоциональной реакции. Все собравшиеся спрашивали друг у друга на эту тему вопросы, словно пытаясь узнать лучше.

Внезапно все разом затихли, словно у каждого в голове созрел один и тот же план. Словно не веря своим глазам, некоторые, что находились в самой глубине толпы и не могли толком ничего разобрать, вышли вперёд и, казалось, решили убедиться, что им не кажется. Тотчас же множества лиц легли на прозрачную гладь стекла, прижимаясь так крепко, что у меня внутри было настойчивое ощущение, что стекло вот-вот начнёт покрываться произвольными трещинами. Пальцами собравшиеся возле стекла указывали на меня шумно, эмоционально. Они что-то говорили, но из-за шума было очень сложно понять, что именно. Они оказались рядом со мной настолько близко, что я, казалось, могла в точности определить, что скрывается во взгляде каждого из них. Я точно знала: каждый из них нескрываемо меня ненавидит, однако я видела, что в их взглядах читается ещё и какая-то странная заинтересованность.

Я замерла, так и стояла, даже почти не дыша, лишь ощущая, как внутри больно колет где-то под рёбрами. Но совсем неожиданно для меня и, очевидно, для всех собравшихся по ту сторону стекла, кто-то громко прокричал: "Да почему же вы все молчите?", и ещё один голос, визгливый, возмущённый, вопрошал: "Зачем ты сделала это?", а я лишь стояла, даже не смея сделать ни шагу. Лишь что-то внутри заставило меня вновь приложить к уху трубку и прошептать сипло, но так искренне, как никогда:

- Извините меня.

Я так внезапно произнесла это, совсем не готовясь, что стало даже не по себе от собственного голоса, и вдруг наступила мёртвая тишина, однако в воздухе я ощущала что-то зловещее, что-то, что зло затаилось где-то во тьме коридора, и лишь ждало своего часа.

- Вы все это слышали? Она просит прощения! Прощения, после всего, что сделала!

Изабелла произнесла это с какой-то ледяной насмешкой, болезненной иронией, словно тонкой иглой уколовшей меня в самое сердце. Холодная улыбка, больше похожая на состроенную гримасу болезненного издевательства, исказила лицо Изабеллы, и она замолчала.

И вдруг манера говорения её стала какой-то другой:

- Я тебя не узнаю. Ты с каждой встречей всё меняешься.

Кто-то из толпы, кажется, Галя, выкрикнул одно лишь "Да, почему ты это делаешь?", многие повторили за ней следом, крича. Шум воцарился в коридоре, каждый кричал это, и так грустно и больно вдруг стало мне, что я произнесла:

- Что делаю?

- Притворяешься, вот что! – незамедлительно последовал громкий ответ Гали.

- Я не притворяюсь, клянусь! Всё, что я вам говорю или показываю, это правда!

Вдруг Галя ненадолго отвела взгляд, точно задумалась над следующим вопросом, и через недолгое время в повисшей тишине раздался её вопрос, громкий, отчётливый:

- Когда мы читали письмо, я заметила на нём следы от какой-то жидкости. Это слёзы, да?

Я опустила взгляд куда-то в пол.

- Да. – не задумываясь, ответила я.

- То есть, тебе правда жаль? – как-то недоверчиво произнесла Галя.

- Жаль, очень жаль! Ты даже представить не можешь, насколько. Я каждый день только о вас и думаю, только о том, как хочу, чтобы этого всего не произошло. Я так раскаиваюсь перед каждым из вас!

Тут я не выдержала и разрыдалась, дрожа всем телом. Я чувствовала, как солёные и тёплые слёзы подступают к губам, крепко сжимая трубку телефона и тихо всхлипывая.

Вдруг возле стекла послышались странные движения. Шмыгнув носом, я резко подняла взгляд, намереваясь посмотреть, что же там происходит. Я увидела, как из толпы, раздвигая плечами всех собравшихся возле меня, вышел Лёша – раненый Димой во время теракта шестиклассник – с блестящими от слёз глазами. Он, к огромному моему удивлению, не смотрел на меня со злобой или ненавистью, скорее он недоумевал и нескрываемо любопытствовал. Как будто хотел задать очень важный вопрос. Увидев его бледное, искажённое болью лицо, дрожащие ладони, мне почему-то захотелось рыдать ещё сильнее, и я вновь заплакала, чувствуя невыносимые страдания где-то внутри. Видя таким Лёшу, видя такими изнеможёнными каждого из них, я винила себя за всё ещё больше, чем раньше. Я превратила их во что-то странное, лишь в подражающее отражение им прежним, и во всём этом ужасном, безумном преображении виновата была я. Я не остановила Диму. Я почти уничтожила всю школу! И тотчас же события, произошедшие в тот ужасный день, девятнадцатого декабря, пронеслись картинками перед глазами. Я не чувствовала, что раскаяние во мне угасает, но именно в те минуты ощутила его в полной мере, таким, какого ещё не испытывала никогда. В сознание врезалась неприятная, болезненная мысль о том, что ничего больше нельзя изменить, и что-то внутри оборвалось, упало куда-то в глубь моей души. Я чувствовала, как слёзы водопадом льются по щекам, горячие, солоноватые, пока пальцы мои, подрагивающие, едва не разжимающиеся, держали трубку возле уха. Я не хотела говорить первой, да и не знала, о чём говорить. Что им сказать, раненым во время теракта, или кому-то, кто в тот день потерял своих близких? И я ожидала.

Я не считала, сколько прошло времени, но по ощущениям пролетела лишь секунда, и неожиданно в хрустальном коконе тишины вдруг раздался голос. Голос Дины Сергеевны:

- Здравствуй, Рая. Я не ожидала твоего письма, совсем не ожидала. Знаешь, думала сначала, при нашей встрече, что ты врёшь.

Какая-то нервная улыбка, подрагивающая, построилась на лице моём. Я покрепче сжала трубку, решаясь на ответ и, наконец, он вылетел сам собой из уст моих:

- Да что вы, Дина Сергеевна! Мои чувства – это мои чувства. Я не могу врать. Это для меня слишком неправильно.

А Дина Сергеевна всё недоумевала:

- Значит, всё, что ты говорила вчера и то, что писала в письме – это правда, так?

- Конечно! А зачем мне врать, скажите, пожалуйста? Если я хоть раз совру каждому из вас, я просто умру. Я просто не переживу этого. Я слишком много ужасного сделала, и добивать всё враньём не хочу и не смогу.

Какая-то еле заметная улыбка появилась на лице Дины Сергеевны: стало мне ясно, что она поверила моим словам. Она сжала трубку ещё крепче, мне показалось, что этой хваткой Дина Сергеевна сможет переломить ту пополам. Я поняла, что мне хотят задать очередной вопрос, и он последовал тут же, едва эта мысль появилась у меня в голове:

- Ты бы готова была поменяться с кем-то из погибших местами, лишь бы они оказались живы? – сквозь гладь стекла услышала я вопрос Дины Сергеевны. – Если ты не можешь соврать, то скажи правду? Готова?

Её голос казался уверенным, строгим и каким-то заинтересованным. Что-то кольнуло под рёбрами – вопрос казался странным, но я точно знала ответ, даже не задумываясь. Я знала, что не совру и знала, что то будет абсолютно бессмысленным, поэтому, тяжело вздохнув, я крепче обхватила трубку пальцами и сипло выдавила из себя одно лишь:

- Да.

Что-то поменялось в лице Дины Сергеевны: из уверенного его исказила гримаса удивления, зрачки её глаз расширились, словно она ожидала моему ответу совершенно обратное. Пальцы её задрожали. Трубка выпала из рук Дины Сергеевны, шумно ударившись о стол и одиноко там расположившись. Дина Сергеевна, кажется, совсем не заметила отсутствия трубки в её ладони, резко повернулась к толпе, окружившей её, очевидно, ожидая ответа на её вопрос, и громко выкрикнула:

- Да! Она сказала «да»!

Какие-то странные шёпотки разнеслись шумом по всему коридору. Каждый задавал собеседнику свой вопрос, недоумевая и вопрошая, и вскоре каждый из этих вопросов образовал настоящий шум, в котором я больше не могла различить ни слова. Ко мне долетали буквы, обрывки каких-то слов, но я не могла полностью собрать их в предложения; внезапно вдруг этот шум затих и, рассекая толпу плечами, ко мне вышла Ная, словно выплыла и, сжав трубку в ладони, грустно произнесла:

- Жаль, что это невозможно, а погибших больше не вернуть. Ты раскаиваешься?

Ная словно издевалась, словно думала, что я ей не отвечу, но мне было всё равно на то, с какой целью она это спросила. Я горела желанием ответить. Хотела сказать им, ещё и ещё, чтобы, наконец, рассказать правду!

- Даже больше, чем ты можешь представить. – ответила я.

Ная кивнула, очевидно, точно понимая, что именно этот ответ и последует.

Она передала трубку Молли, которая, казалось, весь разговор только и ждала того, чтобы, наконец, задать свой вопрос. Уверенно она приблизилась к кубу, взяла трубку в руку и тихим голосом проговорила:

- Скажи то, что хочешь сказать каждому из нас.

Внутри что-то заставляло меня ответить, оно прорывалось сквозь меня, сквозь плотно сжатые губы. Оно точно становилось больше, клокотало внутри, оно заставляло меня сказать – и я, не способная больше сопротивляться, произнесла:

- Простите меня.

Я больше ничего не хотела говорить, не хотела объяснять. Так хотелось извиниться, раскаяться. Эти слова были искренние, самые искренние из тех, что я когда-либо могла бы произнести!

Обжигающая слеза поплыла по моей щеке и утонула в волосах.

Тишина, хрустальная, неразрушимая, повисла между нами. Я стояла и смотрела на каждого, кто пришёл сегодня ко мне. Я не знала, сколько прошло времени, но по ощущениям, лишь минута. Стояла, смотря на пришедших ко мне людей. Вглядывалась в их лица, а они, в свою очередь, смотрели на меня. Эти взгляды могли сказать мне больше любых слов.

Но вдруг, нарушая внезапно наступившую тишину, с негромким скрипом открылась стеклянная дверь, громовым раскатом вдруг разнёсся голос одного из правоохранителей:

- Время вышло.

Эти слова поразили меня, точно молнией. Они прокатились по всему коридору, ударили в уши. Ещё раз, в голове моей, они раздались, и, казалось, запечатлелись раной там навсегда.

Сейчас никак я не могла в это поверить! Нет, нет! Только не сейчас, мне столько ещё нужно было сказать и объяснить! Я ещё была не готова, ещё больше, чем в прошлую встречу! Я знала, что эти слова всё равно рано или поздно придётся услышать, но совсем не ожидала, что так быстро! Вот бы это время никогда не заканчивалось, я ведь столько ещё должна была сказать! А теперь эти слова, страшные, ужасные!

Я вжалась в табуретку, точно приклеилась.

Но уйти мне пришлось: как и в прошлый раз, полицейский, заметив, что я не иду к нему, подошёл сам и, крепко сжав руки на моих плечах, поднял их, потянув всё моё тело и заставляя встать. Но сейчас я больше не сопротивлялась. Было ощущение, что это бесполезно и, наверное, так оно и было; меня вели к выходу из стеклянного куба, а я послушно шла, даже не кричала и не вырывалась: воцарившееся внутри странное отчаяние громко твердило мне, что всё это бесполезно, и меня вывели из "аквариума" без особых усилий.

Я бросила взгляд на противоположную сторону стекла: все ещё были там, никто не ушёл. Они стояли, провожая меня каким-то печальным и одновременно озлобленным взглядом. Мне самой стало до безумия больно и так обидно, что не получилось подольше поговорить. Но было ещё в этих взглядах что-то, что я тоже смогла различить: слабый огонёк надежды, который был и у меня внутри.

Ключ повернулся в замочной скважине, издавая мерзкий, противный скрежет, треск, затем провернулся ещё раз. Он словно издевательски резал лезвием по моим ушам. Он казался болью, он играл на самых тонких струнах души моей. Но что-то тянуло меня обернуться. Я, через боль внутри, через пелену в глазах, через горький привкус во рту и звонкий шум в ушах, обернулась, надеясь увидеть там пострадавших. Но опоздала: резко повернув голову, я увидела, как они толпой исчезают во тьме коридора. Я не успела, хотя могла бы, если б прошло времени на секунду меньше, а кричать смысла уже не было.

Больше ничего я не хотела видеть, было уже не на что надеяться, поэтому я резко отвернулась от стеклянного куба, не желая больше даже смотреть на него. Он тяготил своим присутствием, причинял боль. Без них, без тех, кому я хотела посвятить свои слова раскаяния, больше не было места ни моему взгляду, ни моим мыслям. Я устремилась взглядом в каменную, ледяную стену, надеясь так хотя бы чуть-чуть отвлечься от того, что время предательски закончилось; что-то звонко звякнуло прямо перед моим ухом, я поняла – это была связка ключей – и эхом по коридору разнеслись шаги одного из полицейских. Да, он шёл к нам. Его ладонь неожиданно с огромной силой толкнула меня со спины, и я неосознанно сделала шаг.

- Сегодня не вырывалась.

Он сказал это, словно насмехаясь, словно злорадствуя моим страданиям. Он словно ковырял ещё незажившую рану, царапая её и прорываясь лишь глубже, словно хотел, чтобы я всё сильнее ощутила эту боль, а я не могла не ответить:

- А смысл? Всё равно бы ничего не изменилось. – с грустью в голосе произнесла я.

- Верно. – усмехнувшись, произнёс полицейский. – Вы всё понимаете.

- Понимаю, однако, очень хотелось бы с ними поговорить. Мне кажется, что это сейчас моё единственное желание.

- Увы, я бы ничего сделать не мог. Время не бесконечное, а я здесь ничего решить не могу.

- И очень жаль.

- Да, мне тоже очень жаль. Ладно, пойдёмте, а то потратим много времени на разговоры.

Я сделала несколько уверенных шагов и, наконец, зашагала по тёмному, мрачному коридору.

Я даже не знала, как очутилась у камеры. Сейчас никто не шумел, в коридоре царила пронизывающая тишина, но она ударила в уши даже громче, чем самый громкий крик. Эта тишина была болезненной, а осознание того, что сегодня больше не удастся ничего никому сказать, кололо и зудело где-то в груди. И отчего-то звонко шумело в ушах.

Я так и стояла, замерев, пока не услышала голос одного из правоохранителей, раздавшийся, словно громовым раскатом:

- Завтра заседание в восемь вечера.