Принцип становления

Я не помнила, чтобы в ближайшее время мне давали шанс оказаться на свободе. Я лежала на мокром, заасфальтированном покрытии. Шершавом и, отчего-то мокром. Зажмуренные глаза, наконец, распахнулись, хотя я и не хотела их открывать. Размытый взгляд не мог чётко различить картинку передо мной, но я чётко видела какие-то мелкие капли, падающие на моё лицо. Я сразу поняла – дождь. И ещё одно осознала – нужно быстро искать укрытие.

Я приподнялась на локтях, чувствуя боль в голове, такую неистовую, что я едва не закричала. Попыталась моргнуть ещё раз, и ещё. И, наконец, рыдать мне захотелось не от физической боли. Что-то внутри всколыхнулось, заболело, заныло, зацарапало. Я находилась возле руин, словно вернулась в прошлое. Школа. Она такая же, какая была. Никакой новой отделки, никакого ремонта, к ней даже не притронулись, хотя, казалось, погода больше походила на февральскую, нежели на декабрьскую. Осколки стёкол, выбитые окна, смотрели на меня немигающим взглядом. Выбитая у входа дверь, с помощью которой нам с Димой удалось пробраться в школу, теперь лежала на полу, словно приглашая войти.

Слегка покачнувшись, я встала на ноги. Инстинктивно отряхнулась, хотя прекрасно понимала умом – в школе нет никого, я буду единственной, кто туда войдёт. Сделала шаг – шум от столкновения подошвы обуви с асфальтом раздался в моей голове. Ещё один шаг, такой же шум, такое же эхо, раздавшееся в голове. Нет, я не хотела! Но шла к школе, словно загипнотизированная, меня словно вели туда, словно что-то манило меня в этой заброшенной, печальной школе, в этих руинах, которые мы с Димой создали. Но я шла, шла. Каждый шаг эхом раздавался в голове.

- Чёрт, зачем! – говорила я, даже не замечая, сколько раз уже повторила эту фразу.

Так, повторяя одну и ту же фразу, шагая размеренно, медленно, я добралась до ступенек. Шагнула, затем ещё раз, и ещё – лестница оказалась позади. Я положила ладонь на одну из мраморных колонн – она холодна, как лёд, как и, кажется, всё в этой школе. Оно неживое, мёртвое, покинутое. Я чувствовала что-то такое же, такое же невыносимое бесконечное одиночество. И я словно соединилась с этим местом, оно стало решающим в моей жизни, стало моим провалом и главной радостью. Я готова была зайти в него, вновь почувствовать его леденящий холод, тот страх, который охватывал меня, словно ледяными лапами, едва я входила в неё.

Резким движением я убрала ладонь с мраморной колонны, громадной, ледяной. Вновь сделала шаг, неуверенный, ещё решаясь, нужно ли мне это, или же всё-таки, нет. Нет, нужно, точно нужно! И я сделала ещё один шаг, на этот раз больше и осознаннее, и ещё увереннее, и ещё, и такими шагами я вошла в школу, но тут же остановилась. Пост охранника был пуст. Компьютер с видеозаписями камер встретил меня чёрным экраном, на котором уже осел немаленький слой пыли. Школа была абсолютно пуста – и я пошла дальше.

- Рая!

Кто-то нараспев прошипел, как будто змея, моё имя. Этот голос слышался где-то позади, я обернулась, но не увидела никого. Лишь чья-то синяя кофточка, одинокая, брошенная, кажется, в спешке, истоптанная десятками, может и сотнями, ботинок, лежала на холодном плиточном полу. Я только хотела пойти дальше, как голос раздался вновь:

- Рая!

Я повернула голову влево – никого. Школа была пуста, эти голоса, казалось, только в моей голове, и нигде больше. Но отчего, тогда, казалось, что этот голос словно шептал мне в ухо, словно совсем рядом? Если прислушаться, я могла и шаги услышать, шаги, устремлённые ко мне, к единственной, кто потревожил мёртвую тишину этой школы.

Я шагнула ещё дальше, от пола тянуло каким-то странным необъяснимым холодом, я словно чувствовала его сквозь толстую подошву ботинок. Казалось, звук тишины стал громче, чем стук моего сердца, пустота школы словно заглатывала, она, будто окунала меня во всепоглощающий вакуум, из которого выбраться было только сложнее, а я шла. Нет, мне безумно хотелось выйти, но ноги не слушались. Ими словно управлял кто-то другой, а сил, постепенно покидающих меня, больше не хватало, чтобы всё-таки пересилить себя.

Так я шла, мечась сознанием в мыслях. Их было столько, что я даже и уследить не могла за тем, какие они. Я постоянно оборачивалась по сторонам; пока что медленно шла по первому этажу, стуки ботинок о пол неприятно отдавались где-то в моих ушах. Пост дежурных возле раздевалок был пуст, лишь железная связка ключей равнодушно и одиноко лежала на столе. Возле него едва заметно алела запёкшаяся жидкость – быть может, кровь? Или чья-то глупая и совсем не смешная шутка? Но на шутку похоже не было: едва я своим взором сфокусировалась на этой маленькой лужице, я внезапно ощутила, как по спине проползают словно тысячи насекомых, а затем – она неприятно похолодела, как-то привычно, но, отчего-то, здесь мне стало по-настоящему страшно, и голос вновь раздался, неприятный, как будто старческий, но говорил словно не человек, а робот, который лишь выполнял странную команду:

- Рая!

Оборачиваться больше не хотелось – страшно было даже дышать, зная, что где-то рядом ходит что-то неизвестное. Я лишь сомкнула губы, сжала ладони в кулаки и пошла дальше, пытаясь дрожащими ногами создать уверенную и быструю походку. Вот, белые закрытые двери раздевалок мелькали золотистыми табличками наверху, для какого класса те были предназначены, вот чья-то обувь, аккуратно составленная у стены пара, мелькнула перед глазами. Коридор пронёсся быстрым кадром и я, испуганная и одновременно сожалеющая, выбежала к лестнице на второй этаж.

- Рая!

Я попыталась шагнуть, однако нога моя застыла в воздухе. Идти почему-то совсем не хотелось, преобладало желание отчего-то остаться здесь, что-то в сердце улеглось. По телу теплом прошлось приятное спокойствие.

- Рая, обернись!

Ни о чём не думая, без каких-либо сомнений, я повернулась в сторону голоса, звавшего меня, и тут же обомлела, не в силах сделать ни шагу. Передо мной стояли тени. Словно сотканные из тьмы, с огромными дырами в глазах, они огромной толпой стояли около меня и разглядывали огромными, пустыми глазницами. Они не шевелились, нет. Лишь неподвижно стояли рядом со мной, но почему-то внутри нарастала боль, она была настолько сильной, что сопротивляться уже было невозможно: я зарыдала. Зарыдала громко, почти завыла от клокочущей где-то внутри мучительной боли, от раскаяния, вновь охватившего меня, искренне, чувствуя, как слёзы ручейками стекают по щекам. Я не в силах была успокоиться, а они были рядом, я видела, сколько их. Это всё моя, моя была вина! Я их убила, я!

- Простите! – задыхаясь от рыданий, кричала я.

«Простите». – эхом раздалось где-то внутри меня. Словно громкоговорителем с каждым повтором этого слова в голове моей мой голос становился всё громче и громче.

- Простите! – ещё раз повторила я, уже крича громче и пугаясь, как я сама произнесла это слово: громко и пронзительно.

Я повторила слова прощения ещё несколько раз, какие-то тёмные круги пошли у меня перед глазами.

***

- Раечка! Рая!

Этот голос, он показался мне до боли знакомым, но я слышала его словно со дна глубокого колодца. Зажмуренных глаз приоткрыть не решалась – боялась увидеть вновь чёрные тени с пустыми глазницами; а голос всё мягче и нежнее говорил:

- Раечка, проснись!

Кто-то мягко потрогал меня за плечо, поглаживая, словно заставлял проснуться. Понимая, что этот кто-то от меня не отстанет, я приоткрыла полные слёз глаза и размытыми силуэтами передо мной мелькнула сначала знакомая дверь, а затем я увидела перед собой две размывающиеся в моих глазах, окутанных пеленою слёз, жгучих, но не выливающихся наружу.

- Лейл, она проснулась.

Этот голос я сразу узнала. Даже не задумываясь, поняла, что это Надя: это уж было совсем просто. Она вновь приняла слишком глупую попытку говорить строго, но через этот напускной пафос я могла услышать искреннюю взволнованность. Надя повернула голову в сторону силуэта Лейлы, топчущийся где-то возле двери, он слегка колыхнулся, наверное, услышав голос Нади.

- Проснулась, Надь, ты уверена? – спросила Лейла.

Кажется, Надя кивнула: я увидела, как её голова словно двинулась вверх-вниз. Я моргнула несколько раз, надеясь прогнать с глаз неприятную жгучую пелену, моргала так, что глаза даже слегка начали болеть, но наконец, после очередной попытки, Лейла постепенно стала приобретать фокус. Сначала мельком заметила движение её пальцев, затем, наконец, увидела её в полный рост, нависшую надо мной и не на шутку взволнованной: я видела её слегка побледневшее, с сероватым оттенком, лицо, видела широко распахнутые глаза с бегающими зрачками, глядящими куда угодно, но только бы не останавливаться на мне. Стало вдруг неприятно, даже страшно: такой испуганной Лейлу я не помнила. Эта мысль словно ударила в голову колючей болью, словно иглой уколола и едким, неприятным ощущением осталась там.

Со слабостью во всём теле, которое, казалось, превратилось во что-то желеобразное, я попыталась подняться. С трудом удалось согнуть в локтях затёкшие руки, подставить их под спину и слегка приподняться. Получилось, хоть и не на большую высоту, однако мои руки вскоре задрожали, я вновь упала на кровать, успев просипеть лишь:

- Лейла...

Реакция последовала за этими словами гораздо быстрее, чем я ожидала. Едва услышав мой сиплый шёпот, Лейла, секунду назад даже и не смотревшая в мою сторону, резко повернула голову по направлению ко мне и молча стала вглядываться в моё лицо, словно хотела что-то разгадать, прочитать по взгляду.

- Ты наконец-таки проснулась! – с дрожью в голосе и каким-то странным облегчением произнесла Лейла, не отводя своего взгляда от моих глаз.

Надя, топчущаяся возле раковины и пытающаяся что-то там выискать или починить, после слов Лейлы вдруг замерла.

Пальцы Нади так и не разжали крана, который, наверное, она хотела открыть, да и тело её совсем не шевелилось, Надя, словно изображала статую. Зато голос её вдруг раздался эхом, громкий, звонкий:

- О ком ты, Лейл?

Лейла выдавила из себя какую-то нервную усмешку. Язвительный смешок она вдруг издала, словно смеясь над словами Нади, но подрагивающие пальцы, крепко сжимающие складки одеяла, не давали и подумать о том, что Лейла чувствует себя уверенно. Она сжала губы, принципиально не желая отвечать. Тогда Надя вновь вопросила, только уже строже и громче:

- Ну, так кто?

Уже припираться было некуда. С каким-то то ли сожалением, то ли с какой-то ярко выраженной неприязнью, которую Лейла даже не пыталась скрыть, она, сжав губы, повернулась в сторону Нади. Последняя стояла, так и не убрав пальцев от крана, мне даже показалось, что она сжала их гораздо сильнее. Эта сила нарастала. Надя стояла, замерев, лишь видно было, как в нетерпении она переминалась с пятки на носок. Лейла понимала, что больше молчать не выйдет. Как-то резко и оборвано она вдохнула немного воздуха, сиплый шёпот Лейлы разнёсся по комнате, обрывая тонкую и длинную нить тишины:

- Как так, ты разве не слышала? Говорю же – Рая проснулась.

С каждым словом голос Лейлы звучал громче, а вместе с тем и раздражительнее. Она всё крепче сжимала складки одеяла в тонких пальцах, и даже не пыталась больше ничего сказать. А Надя всё недоумевала:

- Так как же? Ты же мне уже это сказала – что она проснулась!

Тяжёлый вздох Лейлы раздался прямо надо мной, она с явной неприязнью что-то едва слышное пробурчала себе под нос. Её раздражение представлялось мне какой-то усталостью и, совсем немного – незаинтересованностью всего происходящего. Но вместо того, чтобы уйти, Лейла всё также склонилась надо мной, а Надя вновь пыталась добыть у Лейлы ответ:

- Ты объясни мне, что происходит, ну пожалуйста! Как так, она что, два раза засыпала?

- Нет же! Я поняла, что она проснулась, а теперь она проснулась точно – открыла глаза! И не стоит предъявлять мне претензий, Саввина! – с явной злостью в голосе бросила Лейла.

Что-то странно колыхнулось внутри меня, что-то точно кипятком ополоснуло всё моё тело. Непонимание, едва ощутимое, колючее – и я уже не могла ему сопротивляться. Вновь приподнялась, но на этот раз руки держали крепко, даже ни разу не дрогнув. Вопрос был у меня в голове, застыл, и, казалось, мог и не исчезнуть, пока я бы не получила на него ответ:

- Саввина? – недоумённо лишь смогла вопросить я.

- Ну да. Это фамилия Нади. – пояснила мне Лейла.

Вдруг Надя вздрогнула, наконец, отпустила пальцы и как-то резко обернулась, словно что-то вспомнив или поняв, а я уставилась на неё, такую же уставшую, как и Лейла, но чуть менее тревожащуюся.

- И вправду, проснулась! – словно не ожидая, воскликнула Надя.

Мы с Лейлой подняли на неё недоумённые взгляды.

- Я вообще не думала, что ты проснёшься, Рая. Знаешь, после твоих вчерашних криков я думала, что ты весь день спать будешь, пока полицейские не придут и не заставят тебя встать!

Я, как-то инстинктивно сжав складки одеяла, подобно действиям Лейлы, глубоко задумалась. Крики? О чём это она? Как же так? Неужели я кричала, но как то возможно, я ведь совершенно ничего не помнила с ночи! От этих мыслей сердце готово было выпрыгнуть из груди. С каждой секундой мне становилось всё тяжелее дышать. Воздух не попадал в лёгкие. Было ощущение, что я вдруг потерялась, заблудилась в себе, меня словно поглотили волнение и страх. Я не понимала, что случилось, и боялась, что ничего не помню – лишь единственный вариант мне оставался, спросить:

- Так что произошло? – вырвалось у меня словно из сердца.

Надя медленно опустила взгляд вниз, точно избегая столкновений взорами со мной. Я не стала сопротивляться – да и времени не было, едва Надя сделала глубокий вдох, сразу начала свой рассказ:

- Ты кричала слова раскаяния ночью. Плакала, а ещё тянула руки к потолку, будто пыталась кого-то обнять. А ещё кричала какие-то имена и плакала. Это так странно, Рая!

Что-то внутри не давало полностью поддаться панике, постепенно настигающей меня. В любом случае, единственное, что помогало мне всё ещё сохранить рассудок – это мои сокамерницы. Я чувствовала, что огорчаю их тем, что веду себя крайне странно, поэтому что-то внутри сопротивлялось, помогало оставаться в порядке, хоть это было и непросто.

Но вдруг я отвлеклась от своих мыслей и чувств. Всё потому, что я ощутила, как Надя села на край кровати, а Лейла мягко положила ладонь мне на колени, прикрытые тонким одеялом. Обе они смотрели на меня, будто изучая, а я видела их взгляды как-то размыто, словно я открыла глаза под водой, а они находились над ней.

- Ты только не пугайся, Рая. – чётко услышала я голос Нади. – Просто вдруг, вдруг испугаешься!

Я попыталась изобразить на лице какое-то слишком жалкое подобие улыбки, хотя на самом деле улыбаться не хотелось совсем, было даже жутко от того, что Надя просила меня не бояться, но чего? Неужели ещё один странный факт, о котором я странным образом забыла?

- Посмотри на свою левую ладонь. – сказала Надя.

Я опустила глаза вниз: там, с внешней стороны левой ладони, виднелась царапина. Яркая красная кровь была размазана по всей ладони и уже почти засохла, а царапина была отнюдь не маленькая – красная полоса разрезала ладонь по всему периметру. Была она недавней, даже кровь не успела толком засохнуть.

Я переглянулась с Надей и обе мы поняли друг друга без слов: а именно, что эта царапина и вправду была странно большой. Вот только кроме этого я видела во взгляде её и полную уверенность, и невероятное то ли сожаление, то ли грусть.

- Что это? – дрожащим голосом прошептала я. – Откуда?

Где-то рядом послышался тихий и какой-то безумно жалостный плач. Плакала Лейла, а Надя, боязливо оглядывающая по разным сторонам периметр камеры, нервно строила на лице дрожащую, еле заметную улыбку. Однако я видела, что ей на самом деле не весело, как и мне. Вот только я чувствовала страх, истинный, он словно пожирал меня изнутри и становился всё громаднее.

Он поглощал меня полностью, он выжигал собою болезненные раны где-то внутри. Да, я боялась. Больше всего, что, очевидно, ходила во сне и могла кому-то сделать больно. Я не была уверена наверняка, внутри всё ещё теплился маленький огонёк надежды, но он был таким крошечным, еле уловимым, что страх отгонял его от меня. Вновь думая об этой теории, я заволновалась, однако тотчас же поняла, что деваться некуда – либо волноваться внутри, либо высказать всё Наде и Лейле, и, быть может, даже получить от них разумный ответ.

Естественно, я выбрала второе и, устроившись на постели удобнее, взглянула на Надю, которая после недолгого молчания ответила мне:

- Ты всё это во сне делала. Мы пытались тебя оттащить, но ничего не выходило – ты ногтями буквально вцепилась в руку!

Вздохнув, она продолжила:

- Знаешь, ты заснула только после хорошей дозы успокоительного! А я Лейле сразу сказала, что ещё одна такая твоя выходка – я помогать не буду.

Последние слова она произнесла как-то раздражительно, с едкими оттенками злости в голосе, а внутри меня что-то упало, разбилось на тысячи осколков, как при падении с огромной высоты. Что-то кололо под рёбрами, что-то горячее, обжигающее, обожгло глаза. "Выходка?..." – разнеслось эхом в голове это слово Нади, становясь с каждым разом громче, раздеваясь на сотни ладов.

- Выходка? – пробормотала я, подгоняемая бесконечными мыслями.

Я молчала, не желая больше говорить ничего. Решила предоставить этот шанс Наде, которая, казалось, уже была готова сказать ещё одну фразу. Когда Надя, наконец, приоткрыла рот, желая что-то сказать, я насторожилась. Казалось, даже забыла, как дышать.

- Может, я и неправильно выразилась. – прозвучал вдруг голос Нади. – Но я просто в полном непонимании! Я совершенно не могу в полной мере осознать, почему так за тебя волнуюсь! Мне это так непонятно!

Мы молчали, каждая не в силах больше ничего сказать. Вместе с нами молчала и Лейла, замершая, подобно статуи. Каждая смотрела куда угодно, но точно не на своих двух сокамерниц, однако мой мимолётный взор иногда падал на Саввину. Я каждый раз удивлялась её виду. Смущённая, немного грустная, странно взволнованная, сидела Надя, послушно сложив ладони на постели, избегая любого зрительного контакта, что со мной, что с Лейлой. Щёки Саввиной разгорелись костром, заалели от смущения, а пальцы её иногда вздрагивали.

Вдруг Надя замерла, точно насторожилась, зажмурилась, не убирая ладоней с тонкого одеяла, и тихий шёпот её вдруг разорвал тонкую, как леска, нить тишины:

- Это всё из-за меня, да?

- Что? - удивлённо вопросила я.

Надя нервно хихикнула.

- Ну, ты так расстроилась из-за меня? Я сейчас лишь поняла, какой бред несу. Забудь всё, что я сказала! Слышишь – забудь!

Сказав, или, даже, выкрикнув эти слова, Надя погрозила мне пальцем, и ладонь её обессиленно упала на постель.

- Хорошо, хорошо. – пытаясь успокоить Надю, произнесла я.

Надя кивнула, очевидно, не сомневаясь в том, что я не вру. Вдруг она понизила голос, и шёпот её вдруг раздался рядом со мной, настолько тихий, что мне нужно было напрячься, чтобы услышать хоть что-то:

- Так что насчёт письма, Рая?

Внутри меня что-то всколыхнулось: страх, всепоглощающий страх. От одной только фразы, которую произнесла Надя, во рту появился привкус чего-то горького, глаза обожгло, наверное, слезами; я невольно отшатнулась, откинувшись назад, едва не упав на кровать. Хотелось убежать, но ноги не слушались: они так и остались лежать на кровати, но голова, обременённая бесконечным потоком мыслей, твердила о том, чтобы избежать разговора. Надя, казалось, заметила моё состояние, заглянула мне в глаза и произнесла как-то странно для неё нежно, ласково:

- Просто попробуй написать. Ты должна попробовать!

***

Спустя некоторое время я сидела на кровати, пока Надя мирно сопела в своей постели, а Лейла просто глядела в потолок. Нет, она не спала. Каждый мой мимолётный взгляд, обращённый к ней, преломлял мне Лейлу с широко распахнутыми глазами и сложенными на груди ладонями. Редко она моргала, но руки её, казалось, совсем не двигались. А я сидела рядом, сжимая в руке лист бумаги потными от страха ладонями. Этот белоснежно-белый лист не внушал ничего хорошего, только страх перед неизвестностью, перед этой пустотой листа, на котором хотелось бы написать письмо.

Взяв в руки удобнее ручку и собрав все силы, чтобы начать, я уверенным движением поставила ручку на лист, но вместо буквы получилась лишь небольшая точка кляксы. Не знала я, что писать, для этого нужна была помощь. Я знала, кого – не хотелось даже, но что-то буквально молило. Я не желала этого, но слова сами собой вылетели изо рта, я шепнула это, словно из самого сердца:

- Саввина, помоги мне!

Я, замершая в нервном ожидании, устремила свой взор на Надю. Казалось, я видела все её черты лица, настолько сосредоточенно смотрела на неё. Но слишком долго ждать мне не пришлось: едва услышав мой голос, Надя поморщилась, еле заметно махнув головой в разные стороны, словно пытаясь отмахнуться от странного наваждения, неожиданно широко распахнула глаза. Медленно её взгляд плыл по камере, пока не остановился на мне. Тут же удивление в её глазах сменилось на какое-то едкое, едва заметное презрение и, совсем немного – раздражение.

- Что? – нехотя вопросила Надя.

Я едва не подпрыгнула от радости: внутри стало как-то легко, спокойно, даже взгляды Нади теперь казались чем-то смешным, никак не раздражающим меня, ведь я точно знала, что эти недовольные взоры – всего лишь шелуха, развернув которую, можно послушать дельный совет. Теперь, была я точно уверена, у меня получилось бы написать нормальное письмо – и именно это невольно сказала Наде:

- Ну, наконец-то ты проснулась, Надь! Теперь-то точно всё получится!

Лицо Нади исказило удивление.

- Что тебя обеспокоило? – вопросила она.

- Письмо, Надь! Что мне в нём написать? – с любопытством и нетерпением молвила я.

- Напиши всё, что чувствуешь. Я почти уверена в том, что внутри тебя кипят чувства, я это вижу, ты даже говоришь об этом и признаёшь. Просто страх тебе не позволяет ничего написать!

Я кивнула.

- Ты права, я и вправду очень боюсь. – согласилась я.

Закатив глаза, Надя самодовольно хмыкнула.

- Конечно, права. Но я вот одного понять не могу – почему ты боишься? Хочешь сказать, значит, ты рассказать многое можешь, а написать – никак? Ну, Томпева, просто пойми, что в этом нет ничего страшного! Ты просто через бумагу делишься с человеком, или людьми, своими переживаниями! Разве это плохо?

- Плохо? Нет, конечно, нет! Просто, немного страшно.

- Этот твой страх жить тебе мешает, понимаешь? Представь, например, что ты это пишешь не кому-то, а себе! Так, просто историю пишешь о своих чувствах по отношению к другому человеку! Думаю, это тебе поможет!

Я попыталась состроить на лице улыбку, но я ощутила, что вышла она кривой, слегка подрагивающей, совсем не похожей на искреннюю. Но очень уж хотелось мне начать писать по совету Нади, поэтому быстро я выдавила из себя:

- Спасибо.

Было ощущение, что из-за быстроты говорения я даже и не произнесла букву «и», но Надя, казалось, без того всё поняла. Вздохнув, Саввина что-то стряхнула с одеяла, словно пытаясь убрать невидимое раздражение, и, цокнув языком, молча вновь легла в кровать. Отвернувшись к стене, Надя вновь сонно засопела.

Передо мной всё ещё лежал белый чистый лист бумаги, омраченный лишь небольшой точкой в самом верхнем углу. Потная моя ладонь вновь сжала ручку в пальцах, вновь поднесла к листу. Я ощутила, как на лбу выступила холодная капля. Ручка коснулась листа. Вывела первые две буквы «Зд». Это письмо хотелось написать своим родным. Казалось, я уже через бумагу передавала им свою любовь, все чувства, охватившие меня, но хотелось что-то сказать им, рассказать обо всём, и именно эта мысль что-то укрепила во мне.

Сначала вновь захотелось всё бросить, лечь на кровать рядом с Лейлой и, следуя её примеру, бездумно смотреть в потолок. Но рука моя замерла, так и не разжав ручки. Что-то внутри улеглось, стало почему-то спокойно, даже хорошо. И мысль в голове возникла сама собой, мысль о том, что мои родные наверняка хотят получить от меня хоть что-то! Нет, я должна написать. Должна!

И вот, ручка вновь прикоснулась к листу, и одна за другой по бумаге поползли выводимые мною буквы, складывающиеся в слова и целые предложения...

«Здравствуйте, милые мои Мария Анатольевна, мама, Саша! Вы даже представить не можете, как я за вами скучаю! Немного волнуюсь, пока пишу это письмо, но в этом нет ничего страшного, ведь мысль о том, что вы это читаете, греет душу.

Я так и не пообщалась с тобой, Сашенька, перед тем, как созналась во всём одноклассникам, перед тем, как попала сюда, в колонию. Мария Анатольевна, я так и не рассказала вам о том, как вы мне дороги. Мама, я так и не сказала тебе о том, что люблю тебя. Я так и не зашла к тебе ещё раз, хотя мы договаривались. Я думала, что времени ещё много, но оказалось, что время быстрое и стремительное, а двадцать один день закончился слишком быстро.

Сегодняшнее письмо именно о том, что я вас очень люблю. И эта любовь заставляет очень сильно волноваться за вас! Расскажите мне, пожалуйста, о том, как у вас дела, как дни проходят? Как вы себя чувствуете, есть ли новые знакомства? Сашенька, как дела в школе? Никто не обижает тебя? Учишься хорошо, всё понимаешь, все темы? Мне будет очень интересно послушать обо всём, что у вас произошло за это время.

А я пока расскажу о себе, хотя особенно и рассказывать нечего. Сижу в сыром, холодном помещении, именуемом камерой. У меня две сокамерницы. Лейла и Надя. С Лейлой я знакома ещё с того самого времени, как ещё не сбежала, а вот с Надей познакомилась недавно. Честно, думала, что мы не поладим, и даже сейчас всё не так хорошо, как, например, с Лейлой, но и у Нади есть свои хорошие качества. Она сейчас работает над рукописью, я не читала ещё ни строчки, но уверена – это чудесно. Пока я пишу вам это письмо, Надя спит. Насчёт Лейлы не так уверена, ведь она вроде как спит, а вроде как просто смотрит в потолок невидящим взглядом. На самом деле я сейчас не готова её отвлекать, пусть делает, что хочет, а если честно, здесь невыносимо скучно. И ещё одно – я безумно хочу увидеться с вами. Но пока, как я понимаю, только через письма я смогу с вами связываться.

Недавно приходили пострадавшие, пока что, только из моего класса. Они все такие грустные, такие отчаявшиеся! Я сама до сих пор понять не могу, зачем я только сделала это, неужели нельзя было как-то по-другому? Я уверена, что можно было. И так больно видеть их такими! Хотелось бы извиниться, да не знаю, как. Уже пыталась, но они не хотят всерьёз воспринимать ни слова.

Впрочем, это всё, что я хотела бы написать. С нетерпением жду ответа».

Дописав последнее слово, красиво выведя букву «а» и поставив огромную точку возле неё, завершая своё письмо, я решила прочитать всё ещё раз. Наклонилась, рассматривая каждую букву. Мой взгляд плыл по строчкам, предложениям, знакам препинания, пока, наконец, не упёрся и не остановился на белоснежной, совершенно не затронутой части листа. Да, письмо было закончено, однако действительно ли так всё хорошо, как я видела? Нет, нужно было проверить ещё раз. Подняла листок вверх, желая увидеть его при лучшем освещении. Солнечный луч мягким свечением упал на бумагу, освещая листок жёлто-оранжевым светом, попадавшим на буквы, выведенные синей пастой ручки. Да, больше было нечего добавить, да и того, что я уже написала, и так достаточно. Бережно я опустила листок и положила его у края кровати. Мимолётом вновь взглянула на него: да, он лежал там, нетронутый, и лучи утреннего солнца ложились на бумагу, всю исписанную моим письмом.

- Так, теперь осталось ещё одно письмо. – произнесла я мысли вслух.

Я была точно уверена, что этот шанс дан мне неспроста. Что-то молило, твердило, умоляло где-то внутри, зудело. Письмо пострадавшим! Они не перебили бы так меня, нет! Всё то, что я должна им сказать, было бы тут, на бумаге, отражать все чувства мои будут буквы, а буквы невозможно ни перебить, ни перекричать. Их будет даже невозможно стереть, они впечатаны сюда, на этот лист! Это было мне нужно, нужно было всё сказать, всё объяснить пострадавшим! Я была уверена, что именно это письмо отразит все мои чувства, я напишу именно то, что внутри, и точно знала: они получат его. Получат, и даже если не прочитают, то хотя бы узнают, что я написала им это, излила душу, рассказала то, чего никогда бы не сказала при личной встрече!

Осторожно я повернула голову к той части кровати, на которой лежали ещё два листка, любезно подаренных мне Надей. Они лежали почти на самом краю, но я смогла дотянуться и рукой, едва выставила её вперёд. Нежными движениями пальцев взяла один из листов, искренне опасаясь помять, и так же мягко я положила его на колени.

Едва я вспомнила о пострадавших, сразу ощутила, как чьи-то холодные, ледяные пальцы охватывают мою шею. Я сразу поняла, что это одна из теней, ещё одна галлюцинация, хотя прикосновения казались такими настоящими, а холод, казалось, отпечатался на моей коже навсегда.

Я не поворачивалась, совсем не хотелось видеть очередную тёмную фигуру с дырами вместо глазниц. Как-то инстинктивно замотала я головой, пытаясь предпринять глупую попытку изменить ситуацию. Но это помогло. Всё исчезло. Не было больше прикосновений, я не ощущала, что сзади кто-то дышит мне прямо в спину. Но я точно знала – в любой момент всё это вновь может вернуться. Значит, нужно было уже поскорее начать письмо.

Я взяла ручку, одиноко лежащую на кровати, сжала в пальцах так, что на секунду мне показалось, я смогу её с лёгкостью сломать, и уверенно устремила кончик к листу. В самом верхнем углу появилось слово «Здравствуйте». Ненадолго я задумалась, что писать дальше, но мысли, кружащие в голове, не давали мне в полной мере ощутить этого. Я вновь опустила ручку к листу, и она поплыла, выводя буквы, складывая их в предложения.

«Здравствуйте, ученики и учителя школы номер шестьдесят восемь. Я знаю, что вы меня ненавидите, но уверена, что ни один человек не сможет ненавидеть меня столь сильно, сколько я ненавижу себя за тот поступок. Я просто хочу, чтобы каждый из вас прочитал это письмо и понял, что я хочу вам сказать.

Я всё ещё не могу понять, ради чего всё это было. Честно говоря, я и тогда не очень-то и хотела совершать подобное, но всё то, что произошло за неделю до совершения всего этого, полностью свело меня с ума. Иза, мне даже стало неприятно, когда ты облила меня краской, а весь класс над этим стал потешаться. Мара, когда ты распустила про меня совершенно лживые сплетни, я уверена, ты не думала о последствиях. А если и думала, то, наверное, совсем не о том, что я приду к вам в класс с оружием. Просто эти два события стали окончательно решающими для принятия своего решения и я, к сожалению, сделала неправильный выбор.

Я сейчас бы очень хотела всё изменить. Я вообще готова на всё что угодно, лишь бы 19 декабря не было обременено моим ужасным поступком. Я не отговорила Диму, и не смогла отговорить сама себя, мне так за это стыдно! Я много думала на эту тему, много размышляла. Но никак не смогла найти плюсов всей произошедшей ситуации, одни только минусы. Я точно уверена, что и без этого можно было обойтись, я всё могла сделать иначе! Но не сделала! И как же больно даже думать о том, что сейчас люди, которые могли бы жить, должны лежать под землёй! Из-за меня. Из-за того, что в один момент я сделала выбор, который оказался абсолютно неправильным. И я никогда не смогу простить себя за то, что совершила. Как, наверное, и вы.

Я так виновата перед каждым из вас, виновата безумно! Если можно было бы отмотать время назад и остановить это безумие, я бы всё так и сделала! Вы не представляете, насколько сильно я сожалею! Очень сожалею!

Я не знаю, как поменять ситуацию. Наверное, никак. Но раскаяние так глубоко, а боль от этой ужасной ситуации уничтожает меня изнутри. Если я смогу получить от вас шанс на прощение, хотя бы самый жалкий, я буду ждать. Я буду ждать прощения столько времени, сколько понадобится, и я попытаюсь доказать вам своё искреннее раскаяние!».

На этом я закончила своё письмо, поставила точку и положила листок рядом с предыдущим письмом. Странное чувство тогда меня охватило: какое-то отчаяние, чувство нереального желания всё исправить, изменить. Нет, это не было раскаяние. Что-то нечто иное, но такое же болезненное, что-то смешанное, сотканное из всех тех чувств, что я когда-либо испытывала, сейчас охватило меня. Оно забилось куда-то в лёгкие небольшим комом, но он рос и рос, казалось, дышать становится только тяжелее и тяжелее.

Спина вновь слегка похолодела, по ней словно бежали несколько тысяч насекомых. В тот момент меня словно парализовало: хотелось взять письма, но что-то мешало. Я вытянула руку и с каким-то непосильным усердием попыталась достать их, однако почему-то меня тянуло к иному. Хотелось обернуться, и это желание, довольно-таки странное, охватило меня и становилось только сильнее, сопротивляться больше сил не было. Я, как загипнотизированная, опустила руку, и она послушно, даже не дрогнув, упала на кровать, а я резко обернулась и посмотрела куда-то влево, на стену: там, при ярком свете солнца, дрогнул тёмный силуэт. Он не исчез, лишь, словно ненадолго испарился, но очень скоро появился в правой стороне от двери. Вдруг, совсем неожиданно, в камере стало как-то холодно, и я невольно вздрогнула от такой быстрой перемены температуры.

Едва всё моё тело дрогнуло, тень исчезла, всё стало, как прежде. Но едва моя рука нащупала листы, я тотчас же вспомнила о письмах и как-то невольно я произнесла:

- Нужно их отдать.