Принцип становления

Я не знала, как очутилась у камеры. Тишина, звенящая, и пронизывающая до костей, ударила в уши. Эта тишина стала какой-то болезненной, осознание, что уже точно мне не вернуться к стеклянному кубу, и сегодня точно не поговорить больше ни с кем там, как-то больно отозвалось покалываниями где-то в груди. И ещё отчего-то вдруг заложило уши.

Я так и стояла, замерев, пока не послышались звуки поворота ключа в замочной скважине. Первый, второй. И вот – тяжёлые, как гири, руки, грубо толкнули меня в камеру, заставляя перешагнуть порог и лишь после того удалось услышать мне, как дверь с громким хлопком вдруг закрылась. Какие-то печаль, тоска, вдруг появились где-то внутри. Я всё ещё не решалась пройти дальше, лишь, опустив вниз взгляд, стояла и думала о том, что будет дальше, как же теперь встретиться с пострадавшими;

- Рая, я ведь даже не заметила тебя! Привет!

Голос Лейлы, неожиданно, словно звонким колокольчиком, прозвучал совсем рядом со мной. Мысли мои вмиг рассыпались, едва стоило Лейле прокричать несколько слов рядом со мной. Я приподняла взгляд, оторвавшись от гляделок с холодным, серым каменным полом. Да, это точно была Лейла, только выглядела она как-то странно.

Она не была похожа сама на себя. Лейла стояла, дрожа всем телом, босая и, очевидно, совсем продрогшая от сырого холода камеры. Она была бледна, каким-то испуганным взглядом озиралась вокруг, наверное, я была не в лучшем состоянии, раз она так испугалась.

- Раечка, милая, что с тобой? Ты выглядишь не то, чтобы неважно, ты выгладишь ужасно! Ужасно грустно и печально! Они что-то тебе сказали? Что-то сделали? Они тебя унизили? Скажи, что они тебе сделали! Или это с ними не связано? Значит, кто-то другой что-то сделал, да? Скажи, пожалуйста!

Лейла осыпала меня вопросами, не останавливаясь, а я не знала, как ответить на каждый из них- единственное, что я смогла наконец выдавить из себя, едва Лейла наконец замолчала, это лишь одно:

- Я больше никогда с ними не поговорю. Это всё из-за чёртового времени.

Сказав это и не проронив больше ни слова, я, шатаясь из стороны в сторону, прошла к одной из кроватей и рухнула на неё, глядя в одну точку. Мне не нужно было смотреть, чтобы понять: Лейла прошла ко мне и села рядом. Что-то нежное мелькнуло в её голосе, в её вопросе:

- Что же случилось, Раечка?

Я хотела бы ответить, но не могла – что-то внутри мешало. Случилось? Ничего такого и не случилось, но так больно, так больно! И так неприятно – вдруг они больше не пришли бы, вдруг больше никогда не смогли бы со мной поговорить и, главное, я никогда не смогла бы им сказать то, что хотела! Как же больно было это осознавать. Даже представлять что-то такое, было очень сложно, так, что сердце сжималось от таких мыслей. А Лейла, не понимающая, что со мной такое, всё не отставала:

- Какое время? С кем ты больше никогда не поговоришь? Да что с тобой?

Усмехнувшись, я всё же пересилила себя и ответила:

- С кем не поговорю? С пострадавшими! Им столько мне хотелось сказать, но... – я задержала дыхание, чтобы подготовить себя и, наконец, произнесла: – но время вышло. И я не успела. Не успела сказать...

Тут я уже была не в силах сдерживаться. Слёзы, прежде только жгущие глаза, словно вырвались наружу, и я разрыдалась, дрожа всем телом. Солёный кипяток слёз струился по щекам, я тихо всхлипывала, сжимая руки в кулаки: так было мне легче успокоиться. Но сегодня что-то было не так. Остановиться совсем не получалось, наоборот, я рыдала ещё сильнее. Ещё больнее становилось мне. В голове застыла только одна мысль: «А вдруг они больше не придут?».

- Раечка, всё будет хорошо, всё! Ты обязательно скажешь то, что хочешь! – успокаивала меня Лейла, поглаживая мою сжатую ладонь.

Я лишь молчаливо кивала, даже не зная, верить этим словам или нет.

***

Будучи в собственных размышлениях, я даже не заметила, как наступила ночь, как яркий лунный свет стал освещать тёмную комнату. Прозвучал короткий, режущий звонок, прерывающий бодрствование и вынуждающий, наконец, уснуть.

Надя сидела в глубине тёмной камеры, на своей кровати, и вновь писала рукопись, старательно выводя буквы шариковой ручкой. Лейла, закрывшаяся головой с одеялом, что делало её чрезвычайно смешной, спала рядом со мной и мирно сопела.

Я хотела попробовать последовать её примеру, но не могла. Все пострадавшие, все мои одноклассники, каждый из них, стояли, словно, правда, находились рядом со мной. Вдруг картинка сменилась: перед глазами проплыл мрачный класс. Он был освещён солнцем, но для меня он казался таким, ведь это был кабинет истории.

И ясно я услышала звонкий и пронзительный крик Сэнди, а затем, я увидела, как она прыгает в окно, я видела их, испуганных; повсюду кровь, кто-то лежал на полу и стонал от боли. Похоже, то была Изабелла. Она едва дышала, её грудь, прикрываемая белоснежной рубашкой, лишь слегка вздымалась, но и это давалось ей с большим трудом. Над ней, склонившись, сидя на корточках под партой, нависла Молли. Она ощупывала, трогала руку Изы, проверяя пульс. Слышались мне словно эхом тихие, но такие печальные слова Мол: "Всё, нет! не всё! Иза, милая, ты же живая, я чувствую! Клянусь, чувствую это! Ну, милая, не пугай меня! Чёрт, не притворяйся, и так ведь страшно, не притворяйся!". – и мне так больно и как-то вдруг тяжело стало на душе, точно тяжёлый камень надавил на душу. так неприятно стало в этой мрачной, тёмной камере, вдали от тех, кому я так хотела сказать, что чувствую, что я зарылась головой в подушку и зарыдала, сжимая губы, пытаясь не разбудить сокамерниц.

Я плакала долго, не считая времени, рыдала искренне, мысленно повторяя слова раскаяния, повторяла и имена одноклассников, и учеников школы, чьи имена могла вспомнить, называя их самыми нежными и ласковыми названиями.

С этими мыслями я даже и заметить не успела, как уснула.

Когда стрелка настенных часов, разбитых посередине тонкой полосой, остановилась на двух часах ночи, меня ожидало странное пробуждение: широко я распахнула глаза, абсолютно без причины, огляделась в пустой тьме и лишь тогда почувствовала, как кто-то резкими движениями дёргает меня за кончик одеяла.

- Томпева, ты почему плачешь? – не то взволнованно, не то заинтересованно, прошептала Надя, усевшись у моих ног.

Ничего не ответив, я зарыдала ещё судорожнее, ещё больнее вдруг стало мне, сродни с ощущением, словно сердце падает с гигантской высоты.

- Ну, не плачь!

В тёмной-тёмной камере, неярко освещённой голубым и белым лунным светом, слышался шёпот, ударяясь о холод камеры, эхом пролетая сквозь неё всю, словно обогнув по ней круг. Надя расспрашивала меня о том, почему я плакала, а я рассказала ей всё, ничего не утаивая – да и было бы что утаивать: наверное, Надя и сама бы могла догадаться о причине моих слёз, слишком уж то было очевидно.

Надя слушала меня, не перебивая. Словно внимала каждому слову, ловила даже паузы мои и оговорки. Она молчаливо кивала, когда я, собравшись с мыслями, выдавала фразу. Ещё и ещё. Я в красках рассказала о том, что видела во сне, передала каждое слово от тех, с кем сегодня удалось увидеться. Я продолжала говорить, хоть голова пульсировала, а сердце в груди быстрыми ритмами отбивало чечётку, да и пелена слёз уже застлала глаза. Силуэт Нади я видела размытым пятном – и всё равно продолжала говорить. Казалось, в том была какая-то странная потребность, словно без этого я могла попросту умереть.

-... впрочем, мне кажется, больше причин таковых-то и не было. – наконец завершила я свой рассказ.

Вновь ненадолго камера обрела уже привычную ей, ледяную, мёртвую тишину. Казалось, в ней можно было даже услышать голоса, глубинное эхо – неживое, пугающее. Я слышала его каждый раз, едва оставалась в тишине. Тени, они воспроизводили его, казалось, даже не кричали – визжали, словно сжигаемые заживо, подвергнутые мучительным пыткам. Одну, я знала, точно, мучительную пытку суждено было создать мне – расстрел. Казалось, они кричали где-то за стеной, вопили, молили о помощи. А я молила о том, чтобы больше не оставаться с этим холодом, с этими голосами, с этой тишиной и тенями, сотканными из неё.

Но Надя молчала: она, опустив взгляд вниз и, смирно сложив ладони на коленях, словно пытаясь не сделать лишнего движения, что-то тихо мычала себе под нос. Неразборчиво, как-то словно и не слова то были вовсе, а всего лишь какие-то звуки. Между тем крики, словно глушимые стенами камеры, стали настолько невыносимыми, что мне даже подумалось, то не галлюцинации вовсе, а, действительно, кто-то кричит от боли. Но едва стоило Наде издать звук, как всё это исчезло: странный кокон, сотканный из тьмы и бесконечной тишины, рассыпался, разлетелся на мелкие осколки, как будто расколотое зеркало. Я вздрогнула, совсем не ожидая: голос Нади внезапно разнёсся по камере, быстро спася меня от муки:

- Неужели всё настолько плохо? Они, правда, тебе снятся? Клянусь, я бы не выдержала. Поэтому почти не сплю по ночам. Засыпаю лишь под утро, когда рассвет появляется, да и меня невыносимо клонит в сон!

Надя как-то странно остановилась, быстро, мимолётным взором, пролетела по камере, оглядывая, словно проверяя, не подслушивает ли кто. Убедившись, что в разговоре участвуем только мы вдвоём, она вновь уставилась на меня, зрачки Нади отчего-то слегка расширились, она, казалось, заглянула мне прямо в душу и, понизив голос, шёпотом произнесла:

- Боюсь. Скажу честно, я безумно боюсь, что кто-то из них мне приснится. Даже представить не могу, что это вообще возможно! Вот скажи мне, как ты с этим борешься, Томпева? Как выживаешь?

Кашлянув и проглотив ком, подступивший к горлу, я, усмехнувшись над странным вопросом Нади, ответила:

- Борюсь? Да никак. Это больно. Очень больно видеть подобные сны, кстати, твоя тактика неплоха – может, попробую. Действительно, кто знает, вдруг, удастся всё-таки избежать этих сновидений!

Закончив говорить, я взглянула на Надю: она как-то странно изменилась после моих слов. Побледневшая, с дрожащими ладонями и зрачками, уже расширенными больше некуда, с поджатыми губами, она была больше похожа на оживший труп, нежели на живого человека. Как же мне стало жаль Надю, когда она закрыла лицо подрагивающими ладонями и зарыдала. Негромко, тихо всхлипывая. Как же она расстроилась после моих слов, а я даже не знала, что и сказать. Лишь сидела, недоумевая, несколько секунд, пока Надя сама не стала говорить. Но это назвать обычным разговором было трудно – складывалось ощущение, что Надя читает скороговорку, настолько быстрой была её речь, что я едва могла уловить слова:

- Да лучше уж застрелиться, чем пробовать мою тактику. – не убирая ладоней от лица, наконец, проговорила Надя. – А мне нужны сны. Я очень хочу, чтобы мне приснились те, кого я люблю! Я скучаю по Стасу – он часто пишет сюда письма, а у меня ощущение, словно я чувствую это тепло, тепло от его рук, от его ладоней. Кажется, я даже вижу его выражение лица во время написания того или иного письма! Как же я люблю его!

Еле заметная улыбка вдруг промелькнула на лице Нади. Она лишь слегка приподняла уголки губ. Однако, в глазах её мелькнули такая бесконечная любовь, такое сильное желание поскорее встретиться с тем, кого она любит, одновременно с тем безмерная, вселенская печаль, что я даже подумала о том, что сомневаюсь, можно ли чувствовать сильнее, чем чувствовала Надя во время того, как говорила о любимом человеке.

- Не представляешь, какой он хороший. Не знаю, дождётся ли он меня. Но, уверена, он попробует. Я, например, никогда его не забуду. Но мне не хватает обычных писем, звонки, и то, бывают отнюдь не часто. А сны! Они позволят мне быть рядом со Стасом больше. Но я так не могу!

Что-то внутри меня явно вопрошало, ожидая ответа. Я дождалась, пока Надя сделает паузу, пытаясь вдохнуть немного воздуха. Клином вошла в её рассказ о неизвестном мне Стасе рациональным вопросом:

- Стас? А кто это?

Улыбка на лице Нади стала ещё шире и, кажется, выражение лица её даже посветлело. Глаза загорелись, в них, погасших и потухших, появился такой блеск, который мне довелось увидеть у неё лишь однажды – ночью, когда она рассказывала об общении с Иоанной. Словно какое-то воспоминание пронеслось у Нади перед глазами. Я впервые видела её такой счастливой. И, вдобавок, впервые своё счастье она показала мне. Недолго погодя, Надя зажмурилась, словно пытаясь представить чётче. Наконец, её лёгкий, тихий шёпот, плавный, словно лента, раздался в тишине камеры:

- Парень мой. Мы общались с самого детства. Уже даже и не вспомню, когда начали. Просто дружили почти всю жизнь. А потом, два года назад он признался, что любит меня, к тому же, встречаться предложил. А я и не против того была вовсе, сама очень любила его, правда виду не подавала – боялась. Но он облегчил мои страдания, сказал первым. Мы каждый день гуляли, даже не вспомню дня, когда не общались. Он мне в окна кидал яблоки с нашего сада, перебирался через забор, и кидал в окно моей комнаты – гулять так предлагал!

Тихо хихикнув, она продолжила:

- А переписки он не очень любил, хотел вживую общаться, поэтому без предупреждения приходил. У него был ключ от ворот нашего дома – я дала, но он любил через заборы перелезать. Глупый, но я безмерно люблю его. Знаешь, он меня ждёт. Часто письма пишет. Ни разу не напомнил о том, что я сделала, лишь поддерживает, говорит, что всё хорошо будет! А я скучаю. Безмерно. И мне нужны сны. Я хочу видеть его, а не читать листочки. Но не могу. Не могу, чёрт возьми, не могу.

Удивление вспыхнуло где-то внутри меня: я не могла понять, почему же Надя не может, почему ей так это трудно. Только хотела рот раскрыть, чтобы задать этот вопрос, как тотчас же Надя опередила меня, рассказала всё сама:

- Я только засыпаю, мне погибшие снятся. Они обе. Даша и Тася. Они всегда вместе, держась за руки, а ещё хихикают, громко-громко, словно надо мной смеются, словно знают, что я чувствую вину, пытаются обидеть ещё сильнее. Если провалиться в сон полностью не получается, у него есть своё продолжение. Тася показывает куда-то влево, а я, не смея сопротивляться, поворачиваюсь и вижу, как в конвульсиях бьётся единственная раненая в тот день – учительница математики. А у неё пена изо рта, глаза почти навыкат, а руки и ноги, они дёргаются и...

Вдруг Надя закончила говорить, прямо оборвалась на полуслове. Я услышала тяжёлое сопение – словно она пыталась с огромной силой втянуть ноздрями больше воздуха, и раздался вместе с тем и не то крик, не то стон сквозь зажатые губы Нади.

Чувствуя невыносимое волнение за неё, я стала медленно поворачивать голову в сторону сокамерницы, моля лишь о том, чтобы с ней было всё в порядке. Когда я уже могла увидеть Надю, в сердце вдруг что-то кольнуло от вида её: Надя лежала на кровати и беззвучно рыдала. От этих рыданий тело её содрогалось, а руки, распластавшиеся по постели, пальцами били о матрац. Слёзы Нади, ручьями стекавшие по её щекам, казалось, даже бесконечные, каплями падали на кровать. Я тихо застонала, не зная, что и делать в такой ситуации, лишь ближе подвинулась к Наде и упала на кровать рядом, боясь даже прикоснуться к ней. Но Надя, к моему огромному удивлению, даже не отреагировала на меня, лишь смотрела куда-то в потолок и шумно дышала, прерываясь лишь на очередной всхлип.

Совсем недолгое прошло время, может пять секунд, а может, и минут, прежде чем я смогла выдавить хоть слово. Но пришлось, ведь Наде становилось всё хуже и хуже. Я, понимающая, что последствия от моего безмолвия могут быть серьёзные, произнесла:

- А ты не думай ни о Тасе, ни о Даше, ни, даже, об этой учительнице. Подумай, например, о Стасе. О том, как встретишься с ним. О том, что ждёт вас после освобождения. Подумай, Надя! Уверена, тебе на ум придёт только самое хорошее!

С огромной неожиданностью для меня, эти слова, казалось, действительно оказали на Надю влияние, словно стали для неё особой мотивацией. Приподнявшись на локтях, Надя взглянула на меня, шмыгнув носом. И по всему моему телу вдруг прошлось приятное тепло. Надя едва заметно, но улыбалась!

- Ну, думаю, что мысли о твоём возлюбленном никогда не заставят тебя расплакаться!

Сказав это, я ощутила, как на лице моём само собой вдруг появилось счастливое выражение. Мне не нужно было даже смотреть: я знала, что Надя сейчас тоже улыбается, знала. И от этого мне самой становилось хорошо. Вдруг Надя заговорила, что-то нежное мелькнуло в её голосе, в её словах:

- А я о нём и думаю! Всегда! Даже, вон, ты видишь?

Надя резко повернула голову назад, подняла палец вверх и указала во тьму камеры: лунный свет мягким, голубым свечением упал на то, на что указывала мне Надя, я поняла, что то была стена около самой двери выхода из камеры. Там, на ней, кусочком от штукатурки, были выгравированы сотни, может и тысячи отметин, которые я увидела в один из дней. Но понять мне было сложно, для чего они и зачем. Теперь почему-то Надя указала мне именно на них.

- Ну, вижу эти палочки, и что с того? – удивившись странностям Нади, вопросила я. – Лейла сказала, ты так считаешь дни до условно-досрочного!

- Врёт она всё!

Возразив одной фразой, она набрала в лёгкие больше воздуха, словно пыталась на что-то решиться, а затем, понизив голос, произнесла:

- Для меня они означают очень много. Я так жду времени, когда, наконец, смогу увидеться со Стасом. Проходит день – я провожу палочку, и так уже делаю четыре месяца. Может, меньше. Или больше. Не помню. Но их уже много, значит, встречусь со Стасом быстрее.

- Тебе правда они помогают? – задала я вопрос.

Надя усмехнулась, словно и сама не была уверена: она устремила вновь взгляд куда-то в потолок, пытаясь быстрее найти ответ, словно он был у неё где-то в глубинах подсознания, а я терпеливо ждала, не желая отвлекать её. Надя плыла взглядом от потолка к полу, от пола – ко мне, а от меня уже глядела во все стороны, и так несколько раз. Столько, так это быстро было, что я сама не могла сосчитать точную цифру. Но каким же было моё удивление, когда, наконец, найдя ответ, она выдала его, и он оказался:

- Помогают. – и Надя добавила: – Даже очень помогают. Они какой-то позитивный настрой дают, что ли. Я просто вижу, как их много, понимаю, что, значит, времени мне тут сидеть с каждым днём меньше, а значит, и со Стасом встречусь быстрее. Не знаю, насколько меня хватит. Если на всё время, то здесь будет исписана вся стена, вся в каких-то палочках. – Надя хихикнула. – Но это и хорошо, между тем. Я дождусь. Может, и Стас дождётся.

- Конечно, дождётся! – поддержала я Надю.

- Да кто знает? Вдруг нет?

- Если он любит тебя – дождётся. Ты же веришь в то, что он любит тебя?

- Конечно!

- Тогда будь уверена – он дождётся! Мало того, будет счастлив тебя увидеть. Только верь в это! Я уверена, всё так и будет.

- Надеюсь. Впрочем, я рада буду, если так произойдёт. Вот только, а что ты? От кого получаешь письма? От кого хочешь получить?

- Я ещё не получала ни от кого. Но хотелось бы от сестры. А ещё, от мамы. Она, наверное, с ума там сходит без меня! Зачем я вообще это сделала? Зачем?

Я не знала, кому задала этот вопрос, но этим человеком была явно не Надя. Я закрыла лицо руками и тихо заплакала, крепко прижимая ладони к лицу. Саша, как она там? Что ей сказали, когда я не вернулась домой? А как матери рассказали? Неужели она теперь совсем одна, со своими проблемами? А если ей вдруг станет плохо – она, может, не справилась бы сама? Эти мысли сводили с ума, они, как стая саранчи, кружились в моей голове, бесконечно сменяя друг друга, одна за другой. От них я заплакала ещё сильнее. Ладони обожгло, словно на них пролился кипяток. Как же быстро оборвались те сладостные мгновения дней! Как быстро прошёл двадцать один день!

Мы с Надей молчали, каждая погружённая в свои мысли. У последней лицо казалось мне сосредоточенным, словно она пыталась вспомнить что-то неочевидное, что давно забыла. А у меня внутри словно что-то разрывалось, что-то болело, а горький привкус во рту становился всё яснее и точнее.

Я поглядывала на часы – прошло всего пять минут, а по ощущениям, словно пролетел целый час, или, даже, полтора. Я точно запомнила время: двенадцать часов шесть минут, когда вдруг Надя словно очнулась, замотала головой, словно пытаясь прогнать наваждение, будто то, что она хотела вспомнить, наконец, пришло ей на ум. Я не решалась заговорить первой, но это не понадобилось, ибо Надя меня опередила:

- Ну, напиши письмо первая. Кому хочешь. Хоть маме, хоть сестре. Ты об этом не думала, нет? Хотя, я и сама не думала, пока мне Лейла не сказала.

Я знала, однако и вправду не думала о таком, надеясь на то, что мама, или Мария Анатольевна, а может и они все вместе с Сашей, напишут мне письмо. Но этого не происходило. Значит, наверное, нужно было принять другое решение – и я его приняла:

- Думаю, что ты права. Завтра же напишу.

С доброй улыбкой Надя взглянула на меня, однако обнять или хоть как-то прикоснуться не решилась. Лишь кивнула, словно желая приободрить, а я, уже хотевшая спать, произнесла:

- Спокойной ночи.

И добавила:

- Спасибо, что поговорила со мной.