Принцип становления

Яркий луч рассветного солнца просочился через решётки, ударил в глаза. От этого я широко распахнула их, чувствуя, как лицо печёт от солнечного света, что мягко лёг на моё лицо. Но не привычная утренняя тишина встретила меня при пробуждении, а голос Лейлы, звонкий, пронзительный:

- Вставай, Томпева!

Я слегка приподнялась на локтях, размытым взглядом попыталась что-то разглядеть, но чётко этого сделать не получилось: лишь увидеть удалось силуэт возле дверей, как-то непривычно резво махающий мне руками. Сразу стало понятно – Лейла решила меня так внезапно разбудить. Но, странно, на неё это было совсем не похоже.

- Рая! Рая! – ещё раз позвала Лейла.

- Что? – наконец сонно отозвалась я.

- «Что»? – передразнила меня Лейла. – Вот что: сегодня придут пострадавшие из твоего класса, где больше всего жертв. У вас должна состояться встреча. Меня попросили тебе сообщить. За тобой зайдут. Буквально через час.

Что-то внутри оборвалось. Что-то неясное, странное, но что-то очень важное. Отчего-то в глазах стало темно-темно, словно тёмной ночью, странно завертелось всё перед ними. Одна лишь мысль была «Что делать?», но ответ на неё вряд ли можно было бы получить сейчас. Почему-то захотелось убежать – что-то неконтролируемо молило о чём угодно, лишь бы как-нибудь избежать этой встречи. Но что-то другое твердило: нет, нельзя убегать, я ведь ждала этой встречи так долго! Но я боялась. Очень боялась, но раскаяние было настолько сильно, что могло легко заглушить страх, но он тонкими покалываниями болел где-то в сердце, мешая здраво оценивать происходящую ситуацию. В глазах что-то мелькнуло: похожее на тень, неясное, скользнуло по стене. Я как-то машинально откинула одеяло, хотелось идти куда-то, не зная, куда, с навязчивой темнотой в глазах, и резко я вскочила с кровати, гонимая невидимым, но настоящим, животным ужасом. Сделала шаг, покачнувшись. Ещё один – он выдался сложнее. Но третьего сделать не удалось – голос Лейлы раздался совсем внезапно, словно из ниоткуда, заставив остановиться:

- Раечка, Рая! Ты приболела, кажется. Наверное, не спала. Что же с тобой, Рая? Куда ты собралась? У тебя встреча через час! – говорила она.

Все эти слова я слышала, как через помехи на радио, и вскоре вовсе перестала различать. Что-то в ушах негромко звенело, словно кто-то невидимый тряс перед ними железной, большой связкой ключей. Отчего-то спину вновь окатило знакомым холодком, какое-то еле ощутимое, похожее на прикосновение, колебание ветра, легло прямо на моё плечо. Тени – они вновь были рядом, и вновь хотят сделать встречу ужасной, невыносимой! Но разве это могло остановить? Остановить от искреннего желания раскаяться? Нет, нет, ни один страх, ни одна, даже самая сильнейшая боль во всём свете, не смогла бы никак оттолкнуть, отбросить меня от этого решения! Нет, ничего было не способно тягаться с этим сильнейшим чувством: чувством раскаяния!

«Нужно, надо идти!» – мелькнула подталкивающая мысль. Я ещё раз убедилась в правильности собственного решения.

- Рая!

Это восклицание Лейлы раздалось совсем рядом со мной: даже показалось, что я почувствовала всем лицом её тёплое, участившееся дыхание. Сначала едва кивнула, то было единственным, на что была способна я в тот момент. Потом ощутила, как чьи-то руки мягко легли на мои плечи, как пальцы нежно охватили их, не дрогнув ни разу, но в них чувствовалась такая ласка и забота, которую я ощущала лишь когда-то давно, ещё при первой самой моей школьной дружбе! Словно всецело эти руки отдавали безмерное тепло и ласку, почему-то от этого стало чуть легче. Моргнув, пытаясь согнать пеленой лежащие на моих глазах слёзы, я увидела расположившуюся надо мной Лейлу: это её руки лежали на моих плечах, её пальцы мягко и нежно поглаживали их, и это стало последней каплей. Я слегка улыбнулась. Совсем немного, лишь отчасти подняв уголки губ, тяжёлый камень внутри не давал улыбнуться шире, но что-то ярким огоньком блеснуло внутри, какой-то едва ощутимый лучик надежды.

- Раечка, тебе нужно пойти! Без этого как ты будешь, милая моя? Ты просто обязана, понимаешь! Ты же так давно этого хотела! И вот – это желание исполнилось. Неужели отступишь?

Эти слова огрели меня по голове, подобно металлической тяжёлой кувалде. Сомнения мои после них отпали и вовсе, я была уверена в том, что должна идти, что, в самом деле – сегодня мой шанс извиниться перед всеми. Это, одновременно пугающее и стремительно приближающееся событие, почему-то казалось манящим и желанным. Разве можно было противиться собственным чувствам?

- Лейла, кто сказал тебе, что я отступлю? Конечно, я пойду! Как же иначе? – говорила я.

Сердце в каком-то боящемся, но в то же самое время, сладком трепете, подкатило, казалось, к самому горлу. Его бесконечные и ускоряющиеся удары раздались где-то там, охвативший страх мешал даже вздохнуть, но Лейла успокаивала:

- Если пойдёшь, значит и бояться не должна! А чего ты боишься? Может, ты мне объяснишь, а? Чего? Ты просто придёшь и расскажешь людям о том, что чувствуешь! Это ведь наоборот, даже хорошо! Ну, чего испугалась?

- Я не испугалась, просто, вдруг они уйдут, даже слушать не захотят?

Я ожидающе прислушалась к полной тишине.

Лейла ничего не сказала в ответ, лишь пробурчав что-то себе под нос и словно обдумывая, что делать ей дальше, она издала строгим тоном:

- А ну, подвинься.

Не желая спорить и скандалить, я послушно отодвинулась к краю кровати и слегка прикрыла глаза, ощутив, как Лейла едва заметно села на кровать рядом со мной.

- Почему ты так боишься? Раньше, значит, всё было хорошо, а сейчас – нет! Ты же сама этого хотела!

Я фыркнула, всеми силами пытаясь показать, что именно сейчас больше всего не хочу никакого общения, просто желаю побыть одна, собраться с духом, подумать, что скажу пострадавшим. Но Лейла не поняла намёка, даже не пыталась, возможно, понять – лишь тихо хихикнула и задала ещё один вопрос:

- Так что с тобой?

Я вздохнула.

- А что не так, Лейл?

- Ты боишься. Я вижу, как боишься. Пойми, ты просто должна туда пойти! Думаю, ты уже решилась! Ну, скажи!

- Конечно, готова. Просто немного волнуюсь. Всё-таки, не знаю же, кто придёт! Вдруг, родители Инны, которой на момент смерти было всего 8? Что я им скажу, что?

- А ты об этом не думай. Ты должна рассказать пострадавшим о своём раскаянии – ты о нём расскажешь. Остальное сейчас тебя не должно волновать. Отвлекись от этих мыслей, не знаю, как, но могу предложить тебе свою помощь. Можем поговорить о чём-нибудь, о чём ты захочешь, Рая, и ты больше не будешь переживать. Только пусть темой не будет то, что у тебя сегодня разговор с пострадавшими!

- Нет, Лейла. Ты не понимаешь. Я не хочу отвлекаться. Я хочу прожить эти чувства. Благодаря им внутри меня что-то меняется, понимаешь? Наверное, в лучшую сторону!

Я замолчала, сказав эти слова, вырвавшиеся, кажется, из самого моего сердца. После них и Лейла, казалось, не хотела ничего больше говорить. Если честно, во время таких сильных переживаний, сложно мне было произнести даже слово, да и Лейла замерла, словно мои чувства в момент передались и ей. Лейла сидела, замерев, кажется, даже не моргала и не делала лишних движений. Лишь изредка она делала вздохи, а я забыла даже, как дышать – все мысли были лишь о пострадавших, а клокочущее где-то внутри сердце ударами заполнило, казалось, мои уши. Так хотелось встретиться, рассказать, всё, что чувствую, потерпевшим, но было страшно. Очень. Так, что было боязно даже вздохнуть. Но что-то внутри пульсировало: "нужно идти, обязательно" – и я поддавалась этим мыслям, соглашаясь. Минут пять мы с Лейлой сидели, ни о чём не разговаривая, каждая погружённая в свои мысли. Молчание прервал тот момент, когда возле двери в камеру послышалось какое-то шебаршение. Сначала кто-то прошагал к ней, неторопливо, медленно. Эхом разнеслись эти шаги в голове моей. Затем этот, или эти "кто-то", остановился возле двери. Звякнула железным звоном связка ключей в руках у незнакомцев. Ключ, разрезая ненадолго вновь наступившую тишину, повернулся в замочной скважине два раза. С неприятным лязганьем, нехотя, отворилась железная дверь, преломляя моему взору тех, кто стоял за этой дверью. Я сразу могла бы догадаться, что это они: двое полицейских стояли на пороге, их лица не выражали ничего, кроме полного бесчувствия. В руках у одного иногда позвякивала железная связка ключей, а второй стоял налегке и, едва увидев меня, голос его, грубый бас, разнёсся по камере:

- Томпева!

Ну вот, больше отступать не было шанса. Понимая это, я послушно встала с кровати, бросила недолгий взгляд на волнующуюся Лейлу, искренне переживая за то, что она так сильно обеспокоена моей ситуацией и, быстрым шагом, подгоняемая колкими взглядами полицейских, выскользнула из камеры, не сказав при этом больше ни слова.

Крепкое железо наручников в один момент скрепило руки за моей спиной. Я сделала ещё один шаг, остановившись сразу же. Кто-то крепким движением сжал моё плечо, прямо до боли. Стало очень неприятно, так, словно на плече моём лежала не ладонь, а тяжёлый кирпич. Послышался лязг поворота ключа в двери, а затем – громкие шаги одного из правоохранителей. Я молчала, боясь сделать что-то, что могло бы разозлить одного из этих громил, или, что ещё хуже, их обоих. А ещё, было совсем не понятно, кто сегодня вдруг решил посетить меня; ладонь ещё крепче сжала моё плечо, хоть я и даже не предпринимала попыток хоть сдвинуться с места. Как-то не нарочно я опустила взгляд вниз, не желая даже пересекаться им с кем-то из полицейских, и даже не обратила внимания на то, что сделала шаг. Первый. Шаг, приблизивший меня ненамного к месту, где должна была быть встреча.

Слёзы в глазах ослепляли, что-то ярко мерцало в них, наверное, многочисленные звёзды-лампочки в коридоре, освещающие нам путь. Я не видела ничего перед собой, но слышала, как в камерах с обеих сторон, казалось, ведётся бурная деятельность. Кто-то кричал, кто-то просто разговаривал, но почему-то казалось, что каждый через свои решётки смотрит на меня, на то, как я иду куда-то, сама не зная, куда. Кто-то свистел мне вслед, громко, пронзительно. Спина вновь похолодела, наверное, тени-преследователи вновь оказались рядом. Но не это волновало тогда меня – а мысль о том, кто же именно вдруг захотел со мной поговорить? А, главное, почему вот так, а не на суде?

***

Словно странный сон промелькнула вся наша дорога.

Я невольно вздрогнула от неожиданности, когда мы, наконец, остановились. Неуклюже, неловким взглядом, я огляделась по сторонам, урывками делая вздохи. Внутри что-то оборвалось: я поняла, что уже была здесь. Даже странная темнота не могла заставить меня подумать об обратном. Это было место, в котором я говорила с Молли, оно ничуть не изменилось. Такие же шесть стеклянных кубов стояли тут, так же не было сегодня ещё никого, как и в прошлый раз. Но что-то тут явно поменялось, быть может, у меня внутри – я больше почему-то не боялась. Внутри была лишь боль. Бесконечная, до ужаса сильная, казалось, она с каждой секундой становилась всё сильнее, она крепла, но не страх.

Ожидая, что мне придётся зайти в один из кубов, я сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Один из полицейских, громко шоркая подошвой ботинок, сделал несколько шагов вперёд, остановившись около двери и звеня связкой ключей. Быстро перебрав каждый в руках, он нашёл подходящий – маленький и золотой – и без эмоций, как настоящий профессионал, с первой попытки вставил ключ в замочную скважину, провернул два раза, крепко взялся за чёрную ручку и, отворив дверь, поманил ладонью меня к себе.

Что-то в этом жесте, холодное, ледяное, заставило меня вздрогнуть. Было ощущение, что в этом коридоре стало ещё холоднее, намного, нежели совсем недавно. Однако, невзирая на это, сделала неуверенный шаг, чуть не споткнувшись, словно кто-то невидимый толкнул против моей воли. С ужасом понимая, что теперь отказаться ни от чего нельзя, подошла к полицейскому, что пальцами сжимал ручку стеклянной двери, а другой, свободной ладонью, подгонял меня.

- Ну, заходите уже. – устало проговорил он.

Ничего ему на это не ответив, я лишь перешагнула злополучный порог, отделяющий меня от холодного коридора, с хлопком в момент вдруг захлопнулась дверь.

Слёзы вновь застлали глаза, эхом в ушах раздались звуки моих шагов: я медленно шагала к знакомому белому столу, теряясь в пространстве. Опасливо я села на деревянный табурет, наощупь нашла трубку и прижала её к уху, зажмурившись, боясь даже посмотреть на тех, кто пришёл ко мне сегодня. Перед глазами вдруг пошли разноцветные круги и странные оранжевые полосы, но неконтролируемо я отчего-то, подгоняемая какими-то странными чувствами, тихо-тихо просипела в трубку:

- Алло?

Всё так же, как и в прошлый раз – вот только почему-то я была уверена, что вряд ли вновь меня решила посетить Молли.

Голова страшно пульсировала, что-то больно кололо сердце: я чувствовала, что сегодня будет непросто разговаривать. Я не знала, кто там, за другой стороной стекла, но была уверена, что там не одна Молли, либо Мол нет вовсе.

- Чёрт возьми, смотрите!

Голос, озлобленный и строгий, но такой знакомый, вдруг раздался внезапно, однако всё ещё мне был он непонятен, я всё ещё не могла понять, кто же вдруг решил меня посетить.

- Да, видим! Смотрите!

Этот голос казался мягче, но всё же, в нём чувствовалась какая-то странная дрожь – наверное, мой голос так же дрожал бы.

- Да открой ты глаза! А то что – боишься? Это мы – 11 "А"!

Услышав такое, такие слова, я встрепенулось. Сердце, прежде волнительно трепещущее, замерло вовсе. Я широко распахнула глаза, медленно подняла голову, желая посмотреть.

Да, это были они. Оказалась тут и Дина Сергеевна. Они все. Каждый, без исключения, даже классная руководительница, Серафима Витальевна, пришла сюда и теперь молча осматривала меня, казалось, пытаясь заглянуть и прочесть каждую мою мысль. Они все стояли здесь, даже те, кто ранен был во время теракта, даже Молли и Люда, стояли и глядели на меня – и единственными двумя они были, кто глядел на меня как-то даже жалостливо, а в глазах остальных было видно только злость. Бесконечную, невыносимую злость – такая же была и у меня внутри, такая же злоба. Да, все-все те, кто учился в моём классе и не был убит во время декабрьского происшествия, были тут – они, живые, с головы до ног, они, и я даже не знала, что и говорить: открыла рот в полном безмолвии, молча хлопала глазами. Однако, моего слова и не понадобилось. Серафима Витальевна произнесла первые слова за меня:

- Ну, здравствуй, Томпева.

- Вы все здесь. – только и смогла выдавить я от удивления и безграничной боли, вмиг охватившей меня.

Мне показалось, что что-то внутри оборвалось. Какой-то небольшой страх, тревога, поселились в самых потаённых уголках моей души, они комом застряли в горле, мешая вздохнуть. Как-то невыносимо больно стало, я едва удержалась, чтобы не закричать: в безмолвии лишь сжала губы, и обжигающе-горячая слеза вдруг покатилась по щеке, утонув внезапно в густой копне моих чёрных волос.

- Смотрите, она плачет! – воскликнула Изабелла.

Где-то за стеклом, по ту сторону коридора, послышались едкие, неприятные шёпотки, проносящиеся к каждому из собравшихся возле меня. Каждый вопрошал разное, но все они были удивлены тем, что Иза подтвердила мои слёзы, об этом и были вопросы, эта тема отчего-то взбудоражила их, однако я никак не могла понять, почему.

Наверное, они так и не смогли ни в чём убедиться со слов Изабеллы, и решили проверить сами. Я поняла это с лёгкостью, когда внезапно всё затихло, не прозвучало больше ни одного вопроса – и тут десятки ладошек заполонили стекло, они прижимались к нему, а меня всё не покидала мысль, что вот-вот его выбьют. Ладошки моих одноклассников, их лица, вмиг оказались предо мной, гораздо ближе, казалось, через ладошки, когда можно было увидеть, я могла даже в точности описать взгляд каждого. Я точно знала: все они смотрели на меня ещё с большей злобой, нежели до слов Изы, с нарастающей жестокостью. Но в их взглядах читались и какая-то странная заинтересованность, и ещё, совсем немного, удивление. А в моём, наверное, было чистое раскаяние. И хотелось мне разрыдаться, но отчего-то сделать того я не могла. Слёзы жгли глаза, но наружу не выливались.

Я так и стояла, глотая ртом душный воздух и чувствуя, как сердце отбойным молотком клокочет где-то в груди. И вдруг, совсем неожиданно, в один момент, кто-то сквозь толстую прослойку стекла прокричал странное: «Да что вы стоите, вон же она!», кто-то внезапно тоже произнёс, чуть тише, но крича, срывая голос: «Как ты посмела?!», а я лишь стояла, не шелохнувшись. Лишь как-то инстинктивно приложила трубку к уху и сиплым голосом пролепетала:

- Простите меня.

Голос мой раздался настолько внезапно, что я сама вздрогнула от этого голоса, и наступило затишье, однако я знала, что ничего хорошего от этого ждать не стоит.

- Слышали, она хочет, чтобы мы её простили! – с иронией, какой-то ледяной, неприятной насмешкой, произнесла Ная.

И вдруг что-то поменялось в её словах:

- Честно, после её превращения в Нессу я всё-таки не могу её видеть той, кем она является. Это совсем другой человек, совсем другой.

После этих слов повисло молчание, но в этом беззвучии вдруг раздался голос. Визгливый, пронзительный, едва не срывающийся на фальцет. Этот голос прокричал моё имя, громко, разбивая это невинное, хрустальное стёклышко тишины. За ним гулом начали и другие. Они, каждый по-разному, кричали, повторяли, скандируя, моё имя, и такой шум от нескольких десятков голосов там стоял, что через недолгое время было не различить, что они пытаются мне сказать.

Вдруг в толпе кто-то выкрикнул: "Томпева, зачем?". Все повторили за ним следом. Вновь шум воцарился в коридоре, каждый повторял это, оглушая меня, так громко и, отчего-то, больно вдруг стало мне, я как-то даже неосознанно произнесла:

- Что "зачем"?

- Зачем ты притворялась Нессой? И почему такая, совсем другая, стала? Даже сейчас, здесь, ты не та, кем мы тебя привыкли видеть! – сказала Ная, осыпав меня многими вопросами.

- Зачем притворялась? Чтобы сбежать и двадцать один день не быть похожей на Томпеву. Но, что во мне поменялось, я не знаю. Вроде, ничего в себе какого-то странного не вижу, я такая же, какая и была!

После моих слов, едва я замолчала, возле стекла послышались странные движения. Какое-то шебаршение, словно кто-то в толпе пытался что-то найти, но вдруг как-то быстро эти звуки переменились на шаги, размеренные, медленные. И я вдруг ужаснулась, не то от боли, не то от чувства, что не могу больше ничего сказать: предо мной вновь стояла Дина Сергеевна. Она подошла близко-близко, казалось, почти вплотную, к стеклу и взглянула прямо в мои глаза. Не знаю я, что отражалось тогда в них, но точно видела взгляд Дины Сергеевны: заинтересованный, строгий, серьёзный. Нет, не озлобленный и даже не печальный. Эти два чувства после вчерашнего нашего диалога, казалось, были навеки в ней уничтожены. Теперь от них не осталось и следа. Я, полностью недоумевающая и с ног до головы окатившаяся неприятной дрожью, словно тонкими иглами покалывающей моё тело, на ногах, ставших будто ватными, прошла к стеклу и прижалась лицом к нему, желая лучше осмотреть нежданную гостью, она и сама была не против этого: увидев, что я её разглядываю, подошла чуть ближе. Как-то неожиданно, я даже сама не поняла, Дина Сергеевна взяла трубку, поднесла её к уху и тихим голосом произнесла:

- Ты и впрямь на Томпеву не похожа, не могу никак избавиться от этого чувства. Ты не злишься, раскаиваешься, либо играешь хорошо, либо, как я проанализировала вчера, ты очень изменилась.

Вдруг из толпы, рассекая плечами столпившихся возле стеклянного куба со мной, людей, выплыла Мол с блестящими от слёз глазами. Она была единственной, чей взгляд не отражал ничего, кроме бесконечной жалости ко мне. Увидев её болезненное, бледное личико, дрожащие губы и ладони, мне почему-то невыносимо захотелось рыдать. Все слёзы, которые я пыталась удержать в себе, вдруг вырвались наружу. Я как будто плакала за долгое время, словно проживая заново ту боль, которую испытывала раньше и ту, которую испытала сейчас. Видя Мол такой, я вспомнила, что лишь однажды до сегодняшнего дня она выглядела примерно так: в день теракта, сидевшей под партой, с одним наушником в ушах, склонившуюся над полумёртвой Изабеллой. И быстро события того ужасного дня пронеслись перед глазами, и вновь прежде покинувшее ненадолго меня чувство раскаяния, на секунду ослабевшее, вмиг вернулось, оно пришло с новой силой, заставив рыдать сильнее. Осознание, что больше ничего изменить нельзя, вновь врезалось в сознание – и сердце моё упало куда-то вниз, словно с невообразимой высоты. Слёзы, горячие, подобно кипятку, струями текли по щекам, пока дрожащие пальцы, нервно вздрагивающие, крепко сжимали трубку телефона возле уха. Я ждала: ждала, пока кто-нибудь скажет, боялась говорить с собравшимися первой. Я не знала, сколько прошло времени. Десять, двадцать, может пять, а может и целый час, прежде чем в трубке вдруг раздался голос Молли:

- Что же с тобой? После нашей встречи прошло так немного времени, однако я тебя совсем не узнаю!

Усталая улыбка как-то неосознанно вдруг появилась на моём лице; я ещё крепче сжала трубку, прежде чем ответить единственное: «Я не знаю».

- Да ну. – махнув рукой, добавила я, видя заинтересованность Молли. – Это всё бред. Я осталась такой же, какой и была! Просто, ты не видела меня давно!

А Молли настаивала:

- Ври больше! Правда, во время нашего последнего разговора, ты не раскаивалась? Ведь я права? Ну, права? Не молчи!

Как-то мучительно тяжело вдруг стало на душе, точно тяжёлый камень надавил. Как-то инстинктивно я зачем-то отвернулась, пытаясь скрыть мучительно-сильную боль. Что-то быстро-быстро застучало в груди. Сердце. Слегка отодвинув трубку от ушей, быстро-быстро задышала, пытаясь успокоиться, но не получилось. Голос Молли раздался совсем рядом, я услышала его даже на расстоянии:

- Рая, ответь!

Голос Мол казался напряжённым, строгим и даже каким-то взволнованным. И, совсем немного- заинтересованным. Что-то неприятное кольнуло под рёбрами, не хотелось огорчать Мол и молчать, но и говорить было страшно. Однако, мысль о том, что всё действительно страшное уже позади, успокоила. В любом случае, уже больше разочаровывать собравшихся людей было не в чем- девятнадцатое декабря уже достаточно испортило наши отношения, значит, теперь уже можно было и сознаться; эта, хоть и горькая, но правильная по своей сути мысль, немного придала сил, и вот, я вновь поднесла трубку к уху, сжала так, что вся ладонь вспотела от силы, и сипло выдавила из себя одно лишь:

- Нет.

- Что «нет»? – незамедлительно послышался ответ Мол сквозь толстую прослойку стекла.

- Я не раскаивалась. Тогда. Или, может, совсем чуть-чуть. Нет, конечно, раскаивалась. Вообще, чувство это было со мной всегда, с самого дня теракта. Вот только сейчас оно сильнее. Гораздо сильнее. И оно крепнет с каждым днём.

Я не знала, как не заметила того, как все внезапно замолчали. Эта тишина стала вдруг заметным контрастом с тем, что было раньше, и от этой непривычности внезапно заложило уши. Эта тишина давила, что-то внутри требовало продолжения разговора. Что-то буквально умоляло, оно пульсировало в голове какой-то неприятной болью, странным покалыванием, и я больше сопротивляться не могла!

- Простите! – вдруг сказала я.

Как-то я даже сама невольно вздрогнула от собственного голоса. Он показался мне странно сиплым и словно хриплым, однако не вздрогнул ни один из тех, кто собрался возле «аквариума». Каждый из них лишь рассматривал меня, словно ожидая продолжения, как будто я была участницей циркового шоу.

- Я так долго думала на эту тему. – продолжила я. – Клянусь, эта боль, она сильна. Очень сильна. И я чувствую, ей не успокоиться. Знаете, я, правда, считаю, что всё это было бессмысленно. И так тяжело теперь!

Незамедлительно раздался и голос из толпы. Я узнала его сразу же, даже не думая, крик этого человека долгое время резал мои уши в тишине камеры, крик Изабеллы, а теперь и её голос, словно прорезал мои уши, провёл тонкую линию пореза от одного моего уха к другому где-то внутри. «Всё с тобой ясно». – лишь сказала она, но от этих слов отчего-то стало очень больно.

- Как так, ясно? Иза, что такое? – недоумённо сказала я.

- Ты так говоришь, как будто не знаешь! Мы никогда тебя не простим, никогда! Честно, хочется, но мы никак не можем! Сама понимаешь, ты сделала такое!

Это всё произнесла Изабелла, словно на одном дыхании, я тоже как-то невольно, совсем не осознанно, задержала дыхание. Даже забыла, как дышать, забыла, что это вообще нужно делать – лишь вслушивалась в слова Изы, в каждую её паузу, но короткий вздох вдруг разрушил бесконечную вереницу слов её, стал, словно небольшой передышкой к новой боли. Долго ждать Изабелла не стала: едва она вздохнула, словно собираясь с силами, голос её, словно звон колокольчика, вновь зазвенел, прорываясь сквозь воцарившуюся тишину:

- Никогда мы тебя не простим за такое!

Как больно мне стало после этих слов!

Я знала, догадывалась, но никак не была уверена. Теперь огонёк надежды погас, кто-то невидимый словно потушил его, дунул, да так, что остался только дым. Я отказывалась верить в услышанное. Отказывалась, но видела озлобленный взгляд Изы, её голос, ни разу не дрогнувший, это и показывало мне, что она не шутит. Да и какие шутки могли бы быть сейчас? Нет, в этих словах не было ни капли лжи. Время словно замерло. Тело пронзили электрические разряды, словно стрелой пробивая сердце, оно, стуча, подобно отбойному молотку, раздалось стуками в ушах. Было уже совсем не разобрать, что я чувствую. Скорее, боль, шок и невыносимое желание всё как-то починить, изменить, исправить смешались в одно большое чувство. Вдруг я задрожала всем телом, посмотрела невидящим и размытым от слёз взглядом на собравшихся кучей вокруг меня людей, так и не выпустив трубку из подрагивающей ладони.

- Рая! – послышался жалобный то ли стон, то ли шёпот, Молли.

- Не успокаивай её, слышишь?

Строгий голос Изабеллы словно громом раздался в трубке, заставив вздрогнуть. Молли торопливо отошла, а Иза, пользуясь моментом, ещё ближе подошла к стеклу. Она крепко сжала в пальцах трубку, словно решаясь на что-то и, наконец, прошептала:

- А в образе Нессы ты и вправду была идеальна.

Шмыгнув носом, я ответила:

- Так не было никакого образа. Так, внешность поменяла. А все изменения в характере произошли как-то сами собой, теперь они часть меня, от этого никуда не деться.

- Так ты раскаиваешься, Томпева?

Она словно издевалась, играла на самых тонких струнах души моей, но избежать ответа на этот вопрос было невозможно: уж больно хотелось сказать ещё раз, ещё и ещё, чтобы, наконец, донести!

- Даже больше, чем ты можешь себе представить, Из. – лишь ответила я.

Изабелла самодовольно кивнула.

Трубку передали Дине Сергеевне, которая, казалось, весь разговор только того и ждала. Она некрепко сжала трубку в руках, боязливо озираясь по сторонам. Как-то недоверчиво прижала ту к уху.

Я насторожилась, ожидая вновь услышать похожее на то, что она говорила мне на суде.

Но этих слов я не дождалась – лишь что-то жалобное, печальное, вдруг раздалось у моего уха:

- Рая! – говорила она. – Зачем же ты так? Зачем ты это сделала? Неужели иначе никак нельзя было? Ну, скажи мне? Нельзя было?

Не в силах ничего сказать, я молчала. Но Дина Сергеевна молнией поразила меня ещё одной болезненной фразой:

- Ну, хорошо тебе сейчас? Не отвечай. Вижу, что нет. Тогда к чему всё это?

Что-то внутри молило меня ответить, пыталось прорваться сквозь сжатые до боли губы. Оно клокотало где-то внутри, оно болело в сердце, оно вынуждало меня сказать – и я была не в силах сопротивляться, мой тихий голос раздался внезапно даже для меня самой:

- Мне так плохо, как не было никогда ещё! К чему это? Сама уже понять не могу! Раньше думала, что отомщу. Но от этой мести не стало хорошо никому. Теперь даже понять не могу, а действительно ли хотела этого, или просто врала себе. Злость была! Была, но она не была настолько сильна, чтобы я, в самом деле, убила! Просто тогда я даже не задумывалась о последствиях. Я была так зла на вас! Ваши унижения буквально уничтожали, а мне не хватило сил всё остановить как-то по-другому! Было так больно, ваши унижения заставляли меня рыдать, они причиняли мне такую боль, такую злость! Каждого из вас я мысленно пытала в своей голове самыми мучительными пытками! А сейчас, я бы всё сделала, чтобы вернуться назад и остановиться!

С каждой секундой голос становился всё увереннее, громче, но говорить становилось всё больнее и больнее. Лишь на последних словах, когда я уже буквально кричала в трубку, голос мой дрогнул, пришлось замолчать. Что-то ещё было внутри. Что-то кололо под рёбрами. Боль. Такая страшная, невыносимая боль вины и такая безумная боль от воспоминаний! Вся жизнь словно пронеслась перед глазами. Пронеслись те унижения, те едкие смешки тех, кто сейчас стоял и смотрел на меня сквозь прозрачное стекло: они словно раздались в голове, эхом пронеслись и рассыпались, не исчезая. Пронеслись те мои слёзы, пронёсся, словно прямо сейчас то произошло, тот самый собачий корм в миске. Но почему-то сейчас больше не было злости. Не хотелось убивать. Даже кричать больше не хотелось на них, совсем не хотелось больше причинять вреда. Лишь только обжигающая слеза кипятком поплыла по моей щеке и утонула в угольно-чёрных волосах.

Я подняла глаза вверх, встречаясь мигом со взглядами ребят. Теперь их удивление сменилось жалостью и, совсем немного, болью. Внутри меня не поменялось чувство: всё точно такое же, бесконечное раскаяние, оно лишь усилилось. Раскаяние крепче сжимало в тиски, казалось, всё моё тело.

Тяжёлое молчание повисло между нами. Не знаю, сколько прошло времени, но по ощущениям словно прошла всего минута. Я стояла, вглядываясь в лица каждого из собравшихся. Все они без исключения глядели на меня. Казалось, эти взгляды могли сказать даже больше, чем слова. Например, Молли смотрела на меня с какой-то печалью, глаза её блестели от слёз. Люда, стоявшая рядом, казалось, недоумевала от происходящего. Ная, да и почти все остальные, глядели на меня с жалостью, болью, а Дина Сергеевна лишь стояла и вытирала глаза, очевидно, от слёз, носовым платочком, усыпанным рисунками цветов.

И никаких слов было не надо, едва я видела их взгляды. Они говорили мне даже то, чего ни одни слова не могли бы передать мне!

Но вдруг, неожиданно и для меня, и для людей за стеклом, вдруг с негромким то ли скрипом, то ли неприятным свистом, вдруг открылась стеклянная дверь. Молнией меня поразило вдруг ужасное известие:

- Время вышло.

Слова полицейского словно громом прокатились по всему коридору, эхом пронеслись ещё раз, и ещё, в голове моей, там и остались, навсегда впечатав себя в глубины моего подсознания.

Я никак не могла в это поверить, хотя невольно иногда во время нашего разговора думала о том, что эти слова всё-таки придётся услышать, но вовсе не верила в то, что эти мысли окажутся правдой! Вот бы время было вечным, вот бы не было никакого ограничения, ведь столько всего ещё хотелось сказать, так хотелось! А теперь эти ужасные слова!

Казалось, всем телом я вжалась в табуретку, сходне с тем, если бы кто-то невидимый приклеил меня к ней. Но уйти пришлось: заметив, что я не ухожу, сижу, замерев и прижав к уху трубку, один из правоохранителей подошёл и силой заставил встать. Как бы я не сопротивлялась, силы были неравны, пришлось послушно покинуть табурет. Я бросила взгляд на одноклассников и Дину Сергеевну – они стояли там. Стояли и так же грустно провожали взглядом, так, что внутри меня что-то упало от этой боли. Как-то обидно стало, так хотелось подольше поговорить, ещё тысячу раз сказать о том, как же сильно я раскаиваюсь, но меня толкали со спины, заставляя идти. Я спотыкалась, сопротивляясь, пыталась посмотреть в сторону пострадавших ещё и ещё раз, но мне заламывали руки и толкали ещё раз. Я даже не кричала – все силы были направлены на то, чтобы вырваться. Но медленно, по шагам, меня всё же вывели из стеклянного куба. Я услышала, как поворачивается ключ в замочной скважине. Впервые этот звук казался каким-то мерзким, противным. Пронзительным. Он словно тонкими иглами впивался в уши, лезвиями разрезал их. Этот звук казался болью. Сожалением. Раскаянием.

Что-то, какая-то невиданная сила полного бесстрашия, заставила меня обернуться. Сквозь неистовую боль в руках, сквозь сомкнутые до боли губы и горько-солёный привкус крови во рту, сквозь пелену в глазах, я резко повернула голову. Не знала, что хотела я там увидеть, даже не думала- просто хотела повернуться и посмотреть. Лишь после промелькнула в голове мысль: "А вдруг я увижу там пострадавших?". Но на прежнем месте их не было. Лишь в темноте коридора удалось мне заметить удаляющийся силуэт Наи.

Ни на что больше не надеясь, я медленно развернулась, не желая больше даже видеть «аквариума». Там, без тех, кому я бы хотела что-то сказать, не было места моему взгляду, который тотчас же устремился в пол. Каменный, серый, потрескавшийся от времени, он встретил меня холодным равнодушием; Связка ключей металлическим звоном прозвучала где-то рядом. Я услышала, как эхом по коридору разнеслись размеренные шаги одного из полицейских. Его сильная, тяжёлая ладонь, слегка подтолкнула меня за плечо, заставив сделать шаг.

- Почему вы вырвались?

Он спросил это словно с какой-то иронией, с какой-то ледяной насмешкой, словно хотел, чтобы я прочувствовала эту боль ещё сильнее, а я не смогла не ответить:

- Я хотела ещё подольше с ними поговорить, я так хотела, так хотела им сказать! Теперь, наверное, больше не получится! Никогда. – тихо проговорила я.

- Ну, почему же «никогда»? – усмехнувшись, произнёс полицейский. – Может быть, когда-нибудь скоро получится. Не могу обещать, что сегодня-завтра, но, возможно, они сами вновь захотят вас увидеть и поговорить, ведь и такое бывает.

- А сегодня что?

- А что сегодня, Томпева?

- Сегодня они пришли по собственному желанию?

- Да. Быть может, ещё захотят прийти. Думаю, если они, правда, заинтересованы в беседе, они придут. Только больше не вырывайтесь, а то мы можем сломать вам что-нибудь, надеюсь, вы поняли.

Я кивнула, мол, понимаю.

- Всё, довольно разговоров – пойдёмте. И так много времени на вас потратили.

Я сделала несколько неуверенных шагов вперёд, ненадолго остановилась, но, едва ощутила, как тяжёлая, сильная рука, дотронулась до моей спины, как-то инстинктивно быстро зашагала по тёмному, мрачному, пугающему коридору с белыми стенами. Сначала я старалась смотреть только в пол, но с каждой секундой это становилось лишь сложнее и сложнее. Повсюду мелькали мрачные тени, они ни на секунду меня не отпускали, и их становилось только больше. Едва я моргала, всё исчезало, но возобновлялось с невообразимой быстротой, а я уже не боялась: скорее, напротив, хотелось, чтобы эти тени существовали, как можно дольше: быть может, они хотя бы так почувствовали бы, как сильно я раскаиваюсь? Зато так не могли бы понять моё раскаяние пострадавшие! А так хотелось им сказать, но время остановило. Как теперь вновь с ними встретиться, я не знала. Ведь моё раскаяние в словах могло быть ещё сильнее!