Принцип становления

- Ну же, пошла!

Эту первую, единственную за два часа фразу, обращённую лично ко мне, услышала я от одного из полицейских по окончанию судебного заседания. Присутствующие на суде обычные граждане быстро, не переговариваясь, стали собираться домой, журналисты почти синхронно, словно подгоняемые кем-то невидимым, быстро начали складывать камеры и штативы в сумки, юристы, разложившие бумаги на столах во время заседания, сложили их в единую стопку. Подошедший к концу суд оставил неприятные отголоски внутри меня, словно выжег дыру где-то в сердце. Я словно забыла о требовании полицейского: медленными шагами подошла к стеклу, надеющимися глазами устремила взгляд в зал, через пласт стекла, отделяющий меня от зала суда, надеясь увидеть там пострадавших. Больно ёкнуло сердце моё, когда не удалось их там найти. Зал суда, медленно пустеющий, не мог предоставить мне во внимание потерпевших: там, на деревянных стульях, собравшихся в ряды, остались лишь журналисты...

- Пошла, кому говорят! – голос вновь раздался где-то рядом.

Послушно я сделала несколько шагов назад: шаги казались такими тяжёлыми, сделать каждый казалось мукой, стекло словно притягивало, манило к себе какой-то необъяснимой силой, которой сопротивляться я не могла.

Незаметно для себя мы с полицейскими вышли из зала суда.

***

Я еле волокла ноги по коридору, шагая в сторону камеры. Тошнотворный комок подкатил к горлу. Ощущала, как словно проваливалась в бесконечную темноту, бесконечное болото отчаяния. Я будто теряла контроль над жизнью, чувствами, словами. Стоило ли всё это таких жертв? Жертв совершенно невинных людей? Я так и не приходила в себя, даже когда мы шли возле камеры, из которой доносился гул неразборчивых голосов. Скорее, наоборот, моё сердце ушло в пятки. Неужели придётся как-то объяснить Лейле и Наде, что случилось? Придётся – а как?

Я не могла говорить с ними так, словно ничего не произошло. Не могла всё разрушить, не могла! У них и так много проблем. Я не имела права расстроить их – но и для лицемерия мне больше не хватало сил.

С невиданной силой меня затолкнули в камеру, с грохотом захлопнув дверь. Я прошла несколько шагов, остановилась, и моё сердце сжалось от грусти. Я схватилась за первую попавшуюся вещь – ею оказалась одна из двуспальных кроватей. Перед глазами мимолётом пронеслись тела погибших, с характерным грохотом падающие на школьный пол. Их больше нельзя было спасти. Нельзя. Я совершила ошибку. Ошибку, за которую буду расплачиваться до конца дней. Но не это было самым страшным, а то, что я убила людей, которые были совершенно не причастны к моим проблемам!

Едва подумав об этом, я, даже не думая, просто рухнула на кровать, и всё тело словно стало неподвластно мне.

- Их больше не вернуть... – шёпотом проговорила я собственные мысли.

Меня трясло изнутри. Я пыталась успокоиться, но не получалось. Со временем стало только хуже: руки дрожали, не слушались, ноги обмякли, я и вовсе перестала их чувствовать. Обхватив голову руками, я стала слегка покачиваться – было невозможно сидеть на одном месте, мало было понятно, что теперь делать. Крепко зажмурившись и скривившись от головной боли, я всё-таки сорвалась и заплакала. Солёные, горячие, как кипяток, слёзы, текли за шиворот, капали на колени, однако боль не утихала. Не выдержав, я тихо застонала сквозь крепко сомкнутые губы, хотя хотелось кричать, ударила кулаком о матрац кровати. Ещё раз – отчаяннее и болезненнее. Подавившись собственными слезами, я зашлась в кашле. Легче не становилось. Хотелось перестать. Нет, я совсем не желала плакать. Однако слёзы текли, а тело трясло, то ли жар заставлял, а может и холод, а в груди было как-то больно, так, что тело словно сжала чья-то тяжёлая, холодная рука. И мне становилось только хуже.

Я перестала плакать на секунду, на короткое мгновение. Я ощутила, как кто-то едва ощутимо, слегка и почти незаметно, гладит меня по плечу, стоя где-то рядом со мной, но всё-таки, не сидя на кровати. Слегка отведя ладони от лица, я, размытым от слёз взглядом, попыталась разглядеть, кто передо мной. И, получилось. То была Надя, она стояла, очевидно, перепуганная моими всхлипами, быстро-быстро гладила меня по плечу, словно пытаясь успокоить.

- Надь...

Лишь это смогла выдавить я, глядя на сокамерницу. Губы были словно и не мои вовсе, совсем не слушались, и сказать даже одно слово было почти что непосильной задачей.

- Да, да, это я.

Надя произнесла эти слова слишком тихо, однако в полной тишине, всё-таки, я смогла легко различить, что она сказала. Её поглаживания казались слишком нежными, совсем на неё непохожими – неужели теперь, в ночи, когда мы остались почти одни, ведь Лейла спала и нас не слышала, Надя вновь стала сама собой? Гадать не пришлось: было ясно, что Надя и так останется рядом со мной, значит, было время узнать.

От неожиданности было ощущение, что всё тело моё окоченело. Не то от неожиданности, не то от непонимания происходящего. Но Надя не уходила, видя моё плачевное состояние. Даже напротив, приняла какую-то странную, непохожую на неё, попытку сделать что-то лучше. Ничего не говоря, Надя села рядом со мной, однако почему-то перестала гладить моё плечо, остановилась, резко и молча убрав руку и смирно положив их на колени, словно пытаясь держать руки под контролем, словно боясь сделать какое-то лишнее движение. Медленно опустила голову, боясь даже взглянуть на меня.

- Надь, ты чего?

Надя так и не подняла головы, однако насторожилась. Шумно сглотнула, я увидела в неярком лунном свете, как дрогнули её ладони, лишь после этого раздался в глубокой, мёртвой тишине её шёпот:

- Я не должна была этого делать. Не должна была.

Я удивилась:

- Что именно?

- Я не должна была тебя трогать. Я не могла! Нет, нет, зачем я сделала это? – говорила Надя, чуть не задыхаясь.

Я поспешила возразить:

- Нет, всё в порядке. Ты не сделала мне плохо!

Самодовольное хмыканье раздалось совсем рядом. Его издала Надя, лицо её было полностью закрыто волнистыми кудрями, но почему-то я была полностью уверена, что на лице её после моих слов появилась ироничная насмешливая улыбка. Едва подумав об этом, я поспешила как-то успокоить Надю: даже приоткрыла рот, чтобы сказать то, что на уме, но Надя меня опередила:

- Зато себе плохо сделала! – зло прошипела она. – Нельзя так, нельзя! Иначе я привяжусь! Вдруг бы обняла.

- И что? – вырвалось из уст моих озлобленное возражение.

- А то, что тогда это будет значить, что я считаю тебя подругой! А я не знаю, не знаю, кого считаю, кого нет – уже запуталась, и не знаю, когда смогу понять свои чувства!

- Наверное, когда они будут настолько сильными, что у тебя больше не будет сомнений. – прошептала я.

- Может быть. Но сейчас у меня нет сильных чувств. Только одно было – волнение, когда я услышала, что ты плачешь. Думала, что-то серьёзное, всё ещё не могу понять, серьёзно ли это или нет.

- Ну, теперь тебе это не интересно – я вижу. – саркастично подметила я.

- Нет, клянусь, я ведь сижу здесь только ради того, чтобы услышать тебя! Я не могу даже подумать о том, что не услышу! Не знаю, почему, но меня почему-то волнует то, что с тобой будет.

Я тихо вздохнула и бросила короткий взгляд на Надю. Та всё ещё сидела рядом, сложив руки на коленях и заметно нервничала. Я могла видеть, как подрагивают её ладони. Вдруг, едва я ещё раз посмотрела на Надю, решаясь, говорить или нет, та тоже подняла взгляд: я увидела, как глаза её заблестели от слёз.

- Я впервые за кого-то так волнуюсь. – прошептала Надя. – Скажи, что с тобой. Почему ты плакала?

Вновь сделав глубокий вдох, так, что в груди как-то странно и болезненно потянуло, я, наконец, заговорила:

- Сегодня общалась с пострадавшей. Она сказала, что никогда меня не простит. Сказала, что убийц, таких, как я, простить никак нельзя. И, знаешь, я согласна с ней и...

Я замолчала, едва увидела взгляд Нади. Он был колючим, пронзительным, каким-то болезненным. Он словно кричал, всё громче и громче: "прекрати", вскоре и Надя сама озвучила, только разве что шептала:

- Не смей. Не смей такое говорить.

- Что? Почему?

- Потому что я думаю так же и о том, что сама сделала. Но если хочешь – говори. Прости, просто не смогла выдержать. Однако – думаю, ты больше не будешь разговаривать ни с кем из них.

- Так как же – не буду? Конечно, буду! Как иначе? Я же должна извиниться!

- А публично извиниться не можешь?

- Нет. Я хочу извиниться перед каждым индивидуально!

- И даже перед своими одноклассниками? Даже перед теми, кто над тобой издевался?

При каждом слове зрачки её расширялись, дыхание становилось злее, я видела, как раздувались ноздри Нади. В те минуты Надя была похожа на дракона, который вот-вот мог брызнуть в меня огнём. Единственное, что осталось в ней человечного – это глаза. Глаза, всё ещё блестящие слезами.

- А ты? – единственное спросила я, когда Надя закончила.

И вдруг она замолчала, безмолвно опустив голову. Яркие локоны, похожие на лучи солнца, вновь обрамили её вдруг ставшее красным, стыдливо пылающим, лицо.

- А я не знаю. – пробурчала Надя.

- Ну, как ты считаешь – тебе жаль тобою убитых и раненых людей, или всё-таки нет?

Надя с шумом вдохнула: очевидно, даже мысль об этом причиняла ей боль. Я знала это. Чувствовала. Потому что сама ощущала невыносимые муки от подобных размышлений, но Надя, вспыльчивая по натуре, не стала раскаиваться и плакать – скорее напротив, отчеканила:

- Жаль. Жаль так, что плохо от одной лишь мысли о них. – и лишь в конце голос её дрогнул.

Меня мгновенно бросило в жар, а желание сказать Наде всё, что думаю о ней, стало до безумия сильным. Я чуть не подавилась воздухом, прежде чем выдавить:

- Да? Но ты ведь не уверена!

- Жаль, Рая, очень жаль. Всё ещё прокручиваю в голове сюжеты того, как бы это можно было изменить. Скажи вот, а тебе жаль?

Я вздрогнула от неожиданности, зажмурившись и невольно затаив дыхание, слыша, как сердце разгоняется в ритме своего биения, казалось, его удар охватил меня где-то в горле, я не могла сказать ни слова, но что-то внутри заставляло. Я не знала, что именно – наверное, странное желание выговориться. Даже человеку, которого прежде не очень-то и любила.

- Нет, это не жалость. Это невыносимое раскаяние. Это сильные муки, Надя. Они сводят с ума, и галлюцинации вечные. Я умираю, Надя, умираю! – задыхаясь от какой-то невыносимой саднящей боли где-то в груди, прошептала я.

Надя молчала, опустив взгляд вниз, не перебивая и почти не двигаясь: лишь изредка я видела, как подрагивают её ладони. Между тем я продолжала:

- Это проклятие. Что же теперь делать? Что же делать?

Вдруг неожиданно Надя перебила меня – её тихий голос раздался в полной тишине; я вздрогнула, внимая каждому её слову:

- Что делать? Попробовать поговорить с кем-то ещё на следующем заседании. И пора уже спать. Я и так уже слишком долго с тобой сижу.

Я ничего ей не ответила – было ясно, что даже после этих слов Надя уходить не собирается. Мы совсем немного помолчали. Ни у меня, ни у Нади желания говорить не было, она сидела, послушно и аккуратно сложив ладони на коленях, в полном безмолвии. А у меня было тяжело на душе, мучительно тяжело. Словно тяжёлый камень надавил на грудь, мешая вздохнуть. Но можно ли было отодвинуть этот камень? Я не знала. И мысль о том, что я больше совсем не понимаю, что делать дальше, казалось, невидимыми руками толкала меня в вязкое болото, из которого наверняка я больше не смогла бы вынырнуть. Что-то внутри заставляло бороться, какой-то неясный, едва светящийся огонёк. Огонёк желания раскаяться действительно, по-настоящему. Но сил больше не хватало. А желание было, оно держало меня даже в ту ночь, ставшую для меня мучительно тяжёлой, я точно знала – завтра заседание. Я должна попробовать. Должна!

Погружённая в мысли, я совсем не замечала, как летит время. Взгляд мой, опущенный на неровную покатостями каменную поверхность пола, встречался с неярким лунным светом, едва освещающим камеру, эта картина казалась привычной, больше никаких изменений я замечать не хотела. Но пришлось, ведь меня буквально выдернуло из мыслей какое-то шебаршение с другой стороны кровати, где спала Лейла – и неприятное предчувствие в момент охватило меня!

- Лейла проснулась. – едва шевеля губами, просипела я.

Но опасения были ложны. Едва я прошептала это, шорохи затихли: Лейла вновь замерла, и теперь, прислушавшись, в полной тишине я могла лишь услышать её тихое и спокойное дыхание.

- Пока нет, не проснулась. – раздался внезапно голос Нади. – Но может, если мы будем продолжать так шептаться.

Я понимающе кивнула, полностью соглашаясь с Надей.

- Спокойной ночи. – вдруг быстро проговорила она.

Кровать вдруг скрипнула – я, удивлённая и встревоженная, метнулась взглядом на звук. Но ничего страшного не было, однако странным было то. Резко, совсем не предупредив, Надя сорвалась с места, встав с кровати и быстрыми шагами удаляясь от меня.

- Спокойной, Надь. – выдавила я.

Едва Надя ушла куда-то в глубь камеры, растворилась в этой бесконечной темноте, я почувствовала, как вязкие лапы мучительного чувства одиночества охватили моё сердце. Я вновь была одна, наедине с мыслями. Больше никто не мог их переговорить, не мог перекричать. Остались мы совсем одни, друг с другом. И я не знала, смогу ли в таких муках пережить эту ночь, дожить до спасительного рассвета.

Как-то незаметно для себя я уснула, погружённая в мучительно тяжёлые мысли, ощущая, как боль тонкой иглой пронзала всё тело.