Принцип становления

Я следила глазами за каменными неровностями, опустив голову вниз. Я не чувствовала никакой надежды на то, что меня простят пострадавшие, но очень хотелось сказать им обо всём, пеняя на любой результат. Но смогу ли я вообще что-нибудь сказать, едва встречусь с их грустными взглядами?

Но факт оставался фактом – я должна была хотя бы попробовать. Вновь окружили меня тени, что невольно заставили меня поёжиться. Этот день, казалось, стал для меня особенным. Не только потому, что сегодня я могла сказать пострадавшим всё, что думаю, но и потому, что уже ничего не боялась.

Мы вдруг остановились возле уже знакомой мне двери с золотыми ажурными ручками, в которых отразились неточными силуэтами я и двое полицейских, стоявших сзади меня.

- Томпева, сегодня журналисты смогут задать вам вопросы.

Грубый голос раздался прямо над моим ухом крайне внезапно.

Я вскинула брови.

- Как так? А раньше что, не могли? – с удивлением в голосе спросила я.

- Могли, но времени на это у них было недостаточно. Дело в том, что сегодня заседание задерживают на двадцать минут, а все уже пришли, поэтому вопросов можно задать чуть больше, чем обычно. – отчеканил один из полицейских.

Я быстро закивала головой, мол, поняла, хотя на самом деле внутри меня что-то оборвалось: выходит, пообщаться с пострадавшими не получилось бы и пришлось бы только отвечать на вопросы журналистов?

Но задавать этого вопроса я уже не стала, ведь и сама понимала – журналисты займут всё время до начала суда, этого не избежать. Значит, никуда не деться от этого.

От этой мысли что-то больно кольнуло внутри.

- И не дерзи журналистам. – добавил полицейский.

- Думаете, я собиралась?

Хмыкнув, кто-то сзади тяжёлой мужской рукой подтолкнул меня ближе к двери. Я замерла, не в силах открыть дверь – руки за спиной никак не могли освободиться сами собой, и поэтому я молча стояла, ожидая, когда кто-нибудь из полицейских, наконец, запустит меня в зал суда.

- Открой ей дверь. – велел один из правоохранителей второму.

Ответа не последовало.

- Ну же, быстрее! – скомандовал тот ещё раз.

- Сейчас.

Пока я стояла у двери и думала, как бы всё-таки извиниться перед пострадавшими, но не быть под прицелом камер, дверь открылась. Я подталкиваемая одним из полицейских, перешагнула порог и оказалась в зале суда. Нога моя коснулась плитки, но я не услышала никакого звука – в уши словно воткнули вату. И я сделала ещё один шаг.

- Быстрее.

Голос одного из полицейских раздался словно со дна какого-то глубокого колодца.

Я сделала ещё один шаг.

Затем ещё один – и мы углубились в зал. Впереди – один из полицейских, делающий размеренные шаги, словно у него в голове звучал метроном, сзади шёл второй, и я семенила посередине. Уже где-то вдалеке казался силуэт Димы. Мои глаза застлали слёзы, но я словно в тумане могла разглядеть, и сердце моё замерло от осознания того, что наконец-то я его встречу, увижу и, может, удалось бы пообщаться.

Я торопливо повторяла в голове: "Простите меня, простите", но недолгими были эти мои повторяющиеся мысли – меня вновь подтолкнули тяжёлой, сильной рукой куда-то вперёд, резким толчком, затем – какой-то шум с рядов зала суда, а после – звук открывающейся двери, словно с каким-то свистом она открыла передо мной свою громадную пасть, словно готова заглотить меня, как крохотную рыбёшку. Кто-то вновь подтолкнул, я сделала несколько шагов вперёд, сила полицейского позади, нарастала. Словно в тумане, на почти негнущихся ногах, я перешагнула порог и прошла в стеклянный куб, расположенный совсем рядом. Вновь камеры ослепили меня, какой-то ярко-белый свет затмил мои непроизвольно зажмуренные от непривычки глаза.

Внезапный шёпот полицейского раздался совсем рядом: он был слишком тихим, но мне показалось, что он кричит, да так, что дрожат стены. Слова о том, что сейчас со мной хотят пообщаться журналисты, заставили меня выплыть из омута бесконечных мыслей. Как-то, даже не задумываясь, я открыла глаза.

- Уже сейчас.

Эти слова вырвались у меня непроизвольно, едва эта мысль появилась в голове. Что-то внутри меня оборвалось – знала, что ситуация безвыходная, нужно отвечать, однако так не хотелось говорить о том, что произошло.

- Томпева! Она здесь!

Визг девичьего голоса, словно игла, уколол непривыкшие к такому, уши. В одну секунду я резко подняла голову и встретилась взглядом с другим: заинтересованным, горящим. Передо мной стояла невысокая брюнетка, держащая на вытянутой руке микрофон и, казалось, прислушивающаяся даже к моему дыханию. Я сразу поняла: журналистка, как-то неосознанно отшатнулась назад.

- Томпева, вам снятся убитые вами дети?

Я молчала, не зная, что и ответить на подобное.

- Вам снятся погибшие дети? – задала похожий вопрос уже другая журналистка, стоящая где-то позади.

Я как-то нервно оглядела периметр зала, ощущая, как холодная капля пота выступила на лбу, как непривычно затряслись в мучительной дрожи мои ладони: не хотелось отвечать, совсем не хотелось. Да и не могла, словно забыла, как это – говорить. Язык не слушался, а мысли свернулись в один большой клубок, лишь в беззвучии я приоткрыла рот и выдавила:

- А?

- Вам снятся погибшие дети? – вновь, словно громовым раскатом, раздался злополучный вопрос.

После этих слов я вдруг ощутила уже привычный холодок спины, слегка повела глазами влево: да, не ошиблась, тёмная фигура, силуэт тени, с невиданной быстротой скользнул по стене, и через недолгое время исчез.

- Они мне не снятся. Они всегда рядом. – как-то неосознанно выдавила я.

Журналистка, казалось, ещё что-то говорила: я слышала её голос, но не могла разобрать слов. Они стали словно шумом, как помехами из радио, да и я не прислушивалась: всё внимание моё было устремлено лишь на одного человека; там, за стеклом, я встречалась с другой стеклянной стеной. За ней, прозрачной и мучительно разделяющей, стоял человек, безмерно любимый мной.

Я видела там Диму, и что-то внутри непроизвольно сжалось от его вида. Там, за стеклом, я могла разглядеть, как Дима быстро-быстро шагал взад-вперёд по периметру комнаты. Нет, он не шагал – метался, и были бы там какие-то вещи, он, наверное, с лёгкостью втоптал бы их в пол. Взгляд Димы был таким ужасным, страшным, совсем безумным: он даже не смотрел никуда, лишь бездумно глядел куда-то в пол, совсем не обращая внимания ни на кого больше, на меня он даже мельком не бросил взгляда. И так он и ходил бы, едва не бежал, если бы не вопрос, раздавшийся рядом с ним – вопрос от одного из журналистов:

- Скажите, почему вы это сделали?

Дима даже ничего не ответил, словно не услышал. Тогда вопрос раздался во второй раз, уже с нарастающей силой:

- Подскажите, пожалуйста, зачем вы это сделали?

Он недолго продолжил шагать по камере, как загнанный зверь, какая-то резкая боль пронзила меня при его виде. Что-то, какая-то невиданная, неизведанная мною сила, а может, просто вопросы журналистов, заставили Димку остановиться: резко, совсем недолгое время понадобилось ему для этого. За секунду он затормозил, выставив ногу вперёд, ненадолго замер.

- Хватит устраивать здесь цирк! – едва не прорычал он сквозь зубы, резко повернув голову к журналистам.

Послышались щёлканья фотоаппаратов; журналисты, собравшиеся вокруг камеры Димы, пытались, казалось, снять каждое его движение, толкая друг друга. Кто-то щёлкнул фотоаппаратом ещё один раз. Вслед за ним последовали и другие журналисты. Яркие- яркие, почти белые вспышки осветили лицо Димки.

- Скажите, зачем вы хотели взять в сообщники именно Томпеву? – мужской голос журналиста задал вдруг вопрос.

- Почему вы не перешли в другую школу, если была травля? – задала вопрос журналистка со звонким голосом.

- На каком основании вы выбирали классы, в которые пойдёте? – раздался ещё один вопрос.

И вдруг все вопросы смешались в гам. Каждый пытался сказать что-то своё, но слов было не разобрать: они перестали быть словами, и в этом шуме были лишь звуками; вновь камеры вспыхнули ярко-белыми вспышками, такими ослепительными, что и я сама слегка пошатнулась, а Дима лишь слегка прикрыл глаза, резко шагнул назад и, выставив руку вперёд, прокричал:

- Уберите камеры!

Его ладонь, плавно ведущая от одного к другому журналисту, казалось, была совсем напряжена. Я Диму совершенно не узнавала: передо мной стоял совершенно другой человек, я совсем не могла даже в полной мере осознать, Дима это, или нет. Вот, глаза его. Тело – тоже. Да и ладони его. Но что-то в нём кардинально поменялось, вместо раскаявшегося, сожалеющего о поступке человека, я видела злобного, беспощадного монстра. И от этого было так больно, да и так сложно признать, что Димка стал таким!

Я хотела что-то сказать, что-то произнести, зачем-то показать Диме на своё существование, но не могла. Казалось, я забыла, как говорить. Вроде и хотела – но тело как будто не слушалось. Я лишь приоткрыла рот, совсем немного вдохнула воздуха, но так и не смогла ничего сказать.

Казалось, теперь я потеряла и любимого человека.

- Томпева!

Голос одного из полицейских, раздавшийся совсем внезапно, вмиг вернул меня из долгих, бесконечных размышлений о Диме.

- Что? – тихо пролепетала я.

На большее меня не хватило. Казалось, и губы, и язык, будто парализовало после этого слова, и невозможно было больше ничего сказать. Повернуть голову было ещё сложнее: встретиться взглядом с ещё одним журналистом совсем не хотелось, особенно после того, что Дима стал так громко возмущаться. Но вопреки моим ожиданиям это не оставили равнодушным. Едва прошло секунд пять, мужской голос раздался ещё раз, вот только на этот раз чуть громче:

- Томпева, повернитесь: с вами хочет поговорить одна из пострадавших.

Душевная и физическая боль затуманили мой разум, теперь я слышала только звон в ушах вперемешку со стуками своего сердца, которое билось, как ненормальное. Но кое-что заставило меня прийти в себя- полицейский: он, едва увидев, что я замерла и совсем не поворачиваюсь в сторону пострадавшей, резким движением ударил меня по плечу. И я повернулась, более уже ни на что не надеясь...

- Ну, здравствуй, Рая.

Эти слова произнесла раненая в теракте учительница истории, Дина Сергеевна, едва я повернулась в её сторону. Она стояла, сжав ладони в кулаки, почти совсем не дыша – я бы даже с лёгкостью могла бы принять её за куклу, если бы не то, что она иногда моргала, и её взгляд – такой невозможно было сделать ни у одной игрушки: злобный, суровый, мечтающий о возмездии. И вновь говорить стало невозможно, хотя я мечтала о том, чтобы раскаяться. Но могла лишь стоять и смотреть на Дину Сергеевну, хотя раньше я ждала этого момента.

Кашлянув, наверное, пытаясь проглотить ком, подкативший к горлу, Дина Сергеевна вновь стала говорить. Тихо-тихо, так, что было сложно разобрать слова, но, прислушавшись, я услышала:

- Я даже не знаю, что и сказать. Так больно.

Едва Дина Сергеевна замолчала, я слегка подняла глаза, чтобы увидеть её.

Бедная, бедная Дина Сергеевна! Она закрыла своё измученное болью лицо ладонями и тихо зарыдала после этих слов! Наверное, снова вспомнила о произошедшем теракте, как и я. Теперь, когда я ощутила это раскаяние, точно была уверена в том, что готова поменяться с погибшими и пострадавшими местами, умереть и пострадать вместо них, лишь бы только у этих людей было всё хорошо, лишь бы они вновь жили счастливо!

Что-то тёплое потекло по щеке: слеза. Она почему-то обжигала, единственная, и больше не было слёз. Они едкой болью прожигали глаза, однако наружу не выливались, лишь только маленькая слезинка скользнула по щеке и утонула в чёрной копне волос. А я всё ещё ничего не говорила, лишь прикусила губу, ощущая во рту неприятный, горько-солёный привкус крови.

- Томпева, ты молчишь, а я из-за тебя три месяца в больнице пролежала! И не на курорте, а с простреленным плечом, мучаясь от боли! А ты думаешь о тех, кто погиб? О тех, кто вообще больше никогда не сможет ничего тебе сказать? Думала? Вряд ли. А я думала. Знаешь, я знала каждого из них, и так больно было! Представь, как больно их родителям! А ты молчишь! Сказать нечего! Даже не можешь ничего произнести в оправдание! Потому что нет тебе оправдания! Хотя ты точно сейчас начнёшь оправдываться какими-нибудь глупостями!

Всё это говорила Дина Сергеевна, почти не дыша. Я не дышала вместе с ней. Боль, ужасная, нестерпимая боль пронзала тело: я едва не кричала. Единственное, что сдерживало – это то, что почему-то я не могла. И я кричала где-то внутри. Безмолвно. Беззвучно. Словно вновь что-то раскололось внутри, как стекло, разлетелось в стороны, и укололо неприятной болью. Каждое её слово эхом отдалось в голове, разлетелось на миллионы ладов, казалось, эти слова кто-то или что-то впечатал внутрь меня. Они больше не могли исчезнуть.

И лишь едва что-то внутри меня всколыхнулось после последних строк о том, что я, по мнению Дины, точно начну оправдываться, сразу захотелось доказать обратное, показать, что это точно не то, о чём я хотела бы с ней поговорить. И я возразила:

- Оправдываться? Ни в коем случае!

Самодовольное хмыканье раздалось прямо рядом со мной. Если бы не понимание того, что за человек стоит передо мной, его точно можно было бы счесть за ледяную, суровую насмешку, но я знала – Дина просто не доверяла мне. Да и возможно ли вообще было довериться человеку, который совсем недавно ранил, чуть не убил, а теперь говорит какие-то глупости и возражения одной строчкой, потому что иных слов не может сказать? Ведь я была не Надей: я не умела красиво излагать мысли, не могла говорить о раскаянии, но ощущала его каждой клеткой тела. Оно сидело во мне, и становилось лишь больше и шире. Казалось, расти во мне оно могло вечно, но разве можно было как-то объяснить это Дине Сергеевне и другим пострадавшим?

- Мне так жаль! – лишь смогла пролепетать я.

Оно становилось сильнее – это ощущение, это чувство. У него не было названия, это не было ни раскаянием, ни сожалением. Оно просто было, и оно крепло с каждой секундой. Кажется, все негативные чувства смешались в одно, образовали густой тёмный комок где-то внутри меня – и, казалось, я сама вдруг ощутила какую-то безумную потребность об этом сказать.

- Оно сидит вот здесь! – тихо прошептала я.

Как-то непроизвольно почему-то я дотронулась до места, где находилось сердце, слабо постукивая в груди, что-то там неприятно укололо, словно иголкой.

-... и не отпускает. – закончила я наконец.

Дину Сергеевну, по всей видимости, не сильно, но заинтересовали мои слова. Она слегка отвела ладони от лица. Я смогла увидеть её заплаканные красные глаза.

- Кто? – лишь сказала Дина.

- Это ощущение. Это не раскаяние, не сожаление. Я даже не знаю, что это. Но я хочу извиниться. Правда. Искренне хочу. Считайте, мой разговор с вами – мечта, которая, наконец, исполнилась. Если бы был шанс, чтобы все остались живы, а я должна при этом выстрелить себе в голову, знаете, что? Я бы согласилась. Незамедлительно. Даже не думая. Клянусь!

Выдохнув, я продолжила:

Но я так не могу. Хочу, но не могу. Не могу их воскресить, не могу и вернуться назад. Это произошло. Но как загладить, как искупить эту страшную ошибку? Раскаяние так глубоко, а боль от этой ситуации разрывает душу. Чёрт возьми, если можно получить хоть какой-то шанс на прощение, пусть самый ничтожный, я буду ждать. Я буду ждать прощения столько времени, сколько понадобится, чтобы доказать моё искреннее раскаяние! И я готова ждать, клянусь! Готова сделать всё, чтобы вы все меня простили!

Что-то в горле помешало сказать дальше и я, уже едва не кричавшая, то ли прошипела, то ли просипела последние слова. Хотелось сказать ещё, ещё и ещё, но, казалось, Дину Сергеевну это мало интересовало. Ей было не важно, сколько ещё слов раскаяния я сказала бы: потерянный взгляд Дины медленно проплывал по стенам, иногда останавливался на пострадавших, но на меня не было брошено ни одного её, даже краткого взора. Впервые за долгое время мне было всё равно, простят меня или нет. Мне было не понять, отчего так быстро ушло это ощущение, но теперь единственное, чего я хотела – это того, чтобы меня выслушали.

Я открыла рот и, едва простояв в таком положении несколько секунд, закрыла: ничего сказать вновь было нельзя. Из горла выдавился лишь жалобный не то стон, не то хрип, однако внимание Дины Сергеевны было на то обращено:

- Что случилось? Нечего больше сказать, да? – круто развернувшись, с иронией подметила она.

Я лишь в отрицании быстро-быстро покачала головой.

- Знаешь, Томпева, я не могу понять наверняка, что там у тебя, но точно знаю свои чувства: я зла на тебя. И ничего даже слушать не хочу. Ничего, ясно? Ты для меня всегда убийца, а разве можно простить убийство?

Пока она говорила это, я ощущала, как всё больше и больше в глазах накипают слёзы. Не в силах я была смотреть на Дину Сергеевну, боялась даже взглядом нечаянно столкнуться с ней, как-то невольно я опустила голову. Что-то поплыло перед глазами. Пол, стекло, что разделяло меня с Диной Сергеевной, чьи-то голоса впереди, на рядах в зале суда, стали, словно помехами на радио: я не различала слов. Было ощущение, что все эти люди говорили одними лишь бессвязными звуками. Что-то горячее, солёное на вкус, покатилось из глаз и слегка намочило губы. Всё лицо отчего-то обожгло. Я и раньше плакала, плакала долго, но сегодня, словно все эти слёзы слились в единое целое, боль стала одним единым комом где-то в груди. Это были совсем не привычные для меня слёзы, хоть и раньше я тоже ощущала раскаяние, именно в сегодняшний день слова Дины Сергеевны сделали своё – это раскаяние стало ещё сильнее и, казалось, достигло уже своего пика. Казалось, что-то внутри меня оборвалось. А потом ещё, ещё и ещё одно. Какая-то невыносимая пустота вдруг образовалась где-то в душе. Больше не слышала ничего, словно уши наглухо забили пробкой, даже шума не слышала – просто пустота, чувство было такое, будто я в один момент совсем внезапно оглохла. И лишь один голос раздался чётко, ясно, словно у меня в голове – голос Дины Сергеевны:

- Скажи, можно ли простить убийство невинных людей? Людей, которые ничего тебе не сделали – даже в глаза не видели? Да даже твои одноклассники? Можно ли простить убийство даже их?

Я тихо проговорила:

- Нет.

Эти слова словно сами собой вырвались у меня, будто я произнесла собственные мысли. Кажется, мне даже не пришлось задумываться: для меня этот ответ был настолько очевиден, что всплыл в голове сам собой; голова вдруг начала пульсировать, внутри что-то заныло едкой болью, захотелось разрыдаться прямо здесь, в зале суда, но отчего-то не получилось. Внутри была лишь жгучая боль, а в голове эхом раздавалось, переливаясь на тысячу ладов: «...можно ли простить убийство невинных людей?». Нет, нельзя! Нельзя!

- А раз нет, то почему ты пытаешься оправдаться? – с какой-то едкой иронией вопрошала Дина.

- Потому что я не оправдываюсь. – тихо произнесла я, боясь даже взглянуть на Дину Сергеевну.

- Да? Неужели?

Я кивнула.

- Но ведь это выглядит, как то, что ты пытаешься оправдаться. Пытаешься рассказать о своих чувствах? Что с того? О каких чувствах идти может речь, если ты – убийца? Какие чувства могут у тебя быть, Томпева?

Что-то всколыхнулось внутри меня: горячее, возмущённое. Оно несколько болезненно прокатилось по моему телу, ударило куда-то в голову. В ней колокольчиком прозвучали слова Дины Сергеевны, её звонкий, однако кажущийся мне раскатистым, как гремящий гром, прозвучали. Отчего-то стало больно до невыносимости, так, что до безумия захотелось что-то доказать, но нельзя было показать Дине Сергеевне всё то, что я чувствую. Я попросту не могла того, ведь единственное, что у меня было сейчас внутри, это...

- Раскаяние. – само собой вырвалось из моих уст.

Или что-то вроде него. Оно не было чистым раскаянием, чистой виной за произошедшую трагедию. Это было новое чувство, совсем новое. Но легче было думать о том, что это раскаяние, нежели размышлять, что нового, кроме него, колыхалось ярко-красным пламенем всепоглощающего огня где-то внутри;

- Что «раскаяние»?

Спросив это, Дина Сергеевна подняла на меня колкий, непонимающий взгляд. От полного, ледяного бесчувствия в нём, казалось для меня, в зале суда температура резко, быстро понизилась до минусовой. Я вздрогнула, едва ощутимый укол холодка и, отчего-то необъяснимой тревоги и страха резко и быстро уколол где-то под ребром.

Голос Дины Сергеевны раздался вновь:

- О каком раскаянии ты говоришь, Томпева? О каком раскаянии?

Раздирающее, ужасное рыдание, вырвалось тогда, казалось, из груди моей. Тогда, после слов Дины Сергеевны, я не могла больше держать того в себе, слёзы градом брызнули и покатились по щекам. Совсем не контролируя себя, я бросилась к стеклу куба, крепко вжалась в него всем телом, да так, что, казалось, я едва не выдавила его наружу. Дрожащий, трепещущий голос мой раздался уже чуть ближе к Дине Сергеевне:

- О каком раскаянии? Вы не понимаете, что я безумно сожалею о том, что произошло? Мне жаль и вас, и детей, и взрослых, что находились в школе в тот ужасный день! Не представляете, как же сильно я хочу вернуть всё назад! Как хочу, чтобы всего этого не произошло!

Сначала говорить было трудно. Да что там, ужасно трудно: даже вздохнуть давалось с неимоверным трудом. Однако, в неожиданности для самой себя, я стала говорить уверенно. Что самое главное, как раз то, что было у меня внутри. Дина Сергеевна слушала, не перебивая, и лишь когда я закончила, произнесла:

- А разве ты думаешь, что это меняет ситуацию?

Я быстро-быстро покачала головой, отрицая. Конечно, не меняет, но сказать пострадавшим о своих чувствах я считала собственным долгом и, что самое главное, просто что-то внутри умоляло меня сказать, что-то необъяснимое, неощутимое. И я сказала. Ещё не всё, но столько, сколько ещё не говорила – и почему-то хотелось говорить ещё и ещё.

- Что ты головой качаешь-то?

Теперь мне было уже точно ясно, что Дина возмущена, после этих её слов.

- Простите. – поспешила извиниться я. – Просто мне очень нужно вам сказать о том, что я чувствую. Я пытаюсь, но всё ещё не могу! Не представляете, как тяжело мне будет, если не скажу об этих чувствах вам!

Дина Сергеевна как-то недоверчиво хмыкнула, словно не надеясь на то, что я что-то скажу. Но я знала – должна сказать, иначе, зачем тогда вообще начала весь этот разговор? Она должна была узнать. И остальные пострадавшие должны были.

- Это очень важно, послушайте меня, пожалуйста, внимательнее. Я горько сожалею о том, что сделала всё это, что причинила вам и многим другим людям боль. Я бы была в таком ужасе, если бы что-то такое произошло со мной, если бы я вместо вас находилась на волоске от смерти! Я полностью раскаиваюсь, это правда! Из-за того, что всё это сделала, я чувствую себя просто невыносимо! Клянусь, мне очень жаль! Знаю, эти слова больше никому не помогут, но я лишь хочу сказать об этом. Я так волнуюсь, переживаю, корю себя за всё то, что сделала! Я так благодарю вас за то, что имеете такой сильный характер и нереальное благородство, благодаря которым вы ещё не сделали со мной ничего страшного! Простите меня. Честное слово, я теперь уверена, что каждый человек заслуживает жизни. Как же я корю себя за то, что не поняла этого раньше!

Я сказала это на одном дыхании, сделала первый глоток воздуха только после того, как перестала говорить. Что-то внутри меня было ещё, что-то хотелось сказать, больше, чем уже было сказано, но почему-то я не смогла. Это было что-то неуловимое, едва колышущееся внутри меня. Было невозможно понять, что именно. Но Дина Сергеевна, казалось, уже довольствовалась и сказанным. Ни тени не промелькнуло на её лице, никаких изменений я не заметила. И лишь приглядевшись, что-то, да увидела: показалось, что во взгляде её мелькнуло какое-то странное сочувствие, которое Дина Сергеевна, резко моргнув, скрыла под маской полного безразличия. Больше вглядываться в её лицо не было времени. Круто развернувшись и мимолётом бросив на меня ледяной взгляд, Дина Сергеевна молча, лишь цокая каблуками, прошла к своему месту.

С другими пострадавшими тоже поговорить я не успела: в зал суда, громко хлопнув дверью, вошёл судья, и началось очередное заседание.