Принцип становления

Разбудил меня странный шелест. Кажется, бумаг. Последний раз что-то наподобие, становилось предвестником приближающегося допроса, я невольно напряглась, и это вызвало несказанный интерес и какое-то странное волнение.

Стараясь не разбудить Лейлу, я тихо приподнялась на локтях и сердце моё, кажется, нервно сжалось от мучительного ожидания. Я метнулась глазами вправо – туда, откуда слышался шелест. Яркий лунный свет мягким светло-синим свечением осветил тёмный уголок комнаты – самую дальнюю двуспальную кровать. Там, куда нежным прикосновением дотронулся свет луны, сидела Надя. Она сидела, согнувшись почти до колен, окружённая бесконечным множеством бумаг, и что-то воодушевлённо писала шариковой ручкой на листке, который заботливо положила на колени и, кажется, не замечала ничего вокруг.

Я слегка наклонилась в её сторону, даже немного сощурилась, чтобы лучше разглядеть.

- Что ты делаешь?

Эти слова вырвались у меня совершенно случайно и как-то обеспокоенно.

Надя приподняла на меня искажённые удивлением глаза, и наши взгляды неожиданно для меня встретились.

- Пишу, конечно.

Она сказала это с привычным презрением в мою сторону, с какой-то надменной интонацией, как само собой разумеющееся, словно в этой темноте я и вправду должна была увидеть всё то, чем она занималась. Но, кажется, разговор наш не был закончен, ведь Надя, немного помолчав, шёпотом добавила:

- А ты что, не увидела?

Я лишь отрицательно покачала головой.

И вправду, ночь была такая тёмная, что разглядеть что-либо было достаточно сложно.

- Странно. – выдавила из себя Надя. – Тут вроде всё заметно.

Она каким-то потерявшимся в пространстве, совсем уж недоумённым взглядом обвела комнату, останавливаясь глазами на разбросанных по кровати бумагах, которые все были исписаны то ручкой, то карандашом, неразборчивым почерком Нади. Она была в замешательстве: не знала, как только я могла не заметить её записей и пометок, но я, которая в состоянии полусна едва могла хоть что-то соображать, заметила исписанные листы бумаги лишь тогда, когда на них взглядом показала мне Надя. Анализируя и постепенно осознавая это, я как-то само собой вдруг произнесла вопрос, заинтересовавший меня ещё с того момента, как я только начала диалог с Надей:

- А что ты пишешь?

Какой-то ядовитый, едкий, но совсем, почти незаметный сарказм, улыбкой расцвёл на лице Нади, она ещё крепче вцепилась пальцами в лист бумаги, казалось, едва не продырявив его ногтями, стыдливо, словно боясь встретиться со мной глазами, Надя опустила взгляд к листу, её глаза нервно забегали по строчкам, написанным на нём.

- Я... я пишу... пишу... – быстро-быстро говорила Надя, пока беглым взглядом окидывала написанное. – Я пишу рассказ. Мой рассказ. Он должен выйти крайне неплохим, я считаю.

- Рассказ? Ты пишешь рассказы? – удивилась я.

- Немного. Иногда. Когда есть вдохновение. Обычно ночью, в камере в это время суток писать куда сложнее, но я, к огромному своему счастью, нахожу возможность. Не представляешь, какого уровня радость, когда прикасаешься ручкой к листу и выводишь первую букву! Она совершенна, каждая буква совершенна! Каждое слово – искусство! Ты только представь: мы можем соединять буквы в целые слова, и так выражать свои безграничные чувства! Это ли не магия? Нет, это больше, чем магия! Но это вправду что-то волшебное, клянусь!

Пока всё это говорила Надя, я чувствовала, как постепенно она меняется. Из раздражённой, сражённой бесконечной агрессией и ненавистью ко всему миру, девушки, она превратилась в заинтересованную, воодушевлённую своим делом. Внутри неё словно разгорелся пожар какой-то немыслимой, непонятной мне страсти. Её щёки горели алым пламенем, глаза светились ярким блеском. Хотя ещё недавно от той девушки, которой я видела Надю той ночью, не было ничего, однако теперь и эта бессмысленная злость, и болезненный вид – бледные щёки, вечно подтянутые плечи, вечно дрожащие ладони – куда-то исчезли, испарились, ушли далеко, оттуда, где им, кажется, этой ночью места явно не было.

Ведь Наде было так хорошо: это читалось в каждом её движении, что ничто не могло сдвинуть её с этого настроя. Её глаза были устремлены куда-то вверх, словно она разговаривала и не со мной вовсе, и даже не находилась вниманием в камере, казалось, что она соединилась с чем-то высоким, с тем, что мне было пока неясно. Однако вскоре Надя утомилась, вздохнула, грудь её слегка приподнялась. Надя вновь продолжила:

- На самом деле, в писательстве есть и то, чего мне так не хватает: я сама могу придумать свою реальность, могу придумать хороший или плохой конец, а в жизни так не бывает. Скажи, а тебе нравится писать что-нибудь? Ты пробовала хоть раз?

Я так ничего и не поняла из слов Нади, лишь последний вопрос прозвучал как-то слишком отчётливо в моей голове, и я лишь коротко покачала головой в знак отрицания. Нужно было ответить хоть что-то, ведь иначе Наде можно было с таким же успехом говорить самой с собой.

- Ну, а о чём ты пишешь? – наконец спросила я после затянувшегося молчания.

Насмешливое выражение лица Нади вмиг вынырнуло из-под листа, прикрывающего половину лица её, взгляд её был каким-то легкомысленным, словно для неё мой вопрос не значил совершенно ничего.

- Сядь и посмотри, раз интересно. – не скрывая больше никакой насмешки, уверенно посоветовала мне Надя.

Я кивнула: хотелось скоротать ночь хотя бы за чем-то, что хотя бы немного не тяготило сознание и не возвращало к неприятным мыслям. Поэтому я, долго не думая, тихо поднялась с кровати, пытаясь не разбудить Лейлу, почти беззвучно прошлёпала босиком по каменному полу к концу комнаты, где и сидела Надя. Недолго постояла, слегка колеблясь в сомнениях, но, поняв, что эти сомнения абсолютно бессмысленны, плюхнулась на кровать рядом с Надей. Я слегка съёжилась, бросив на неё неосторожный взгляд. Очевидно, Надя действительно находилась в своём придуманном мире, лишь только ручка касалась листа, а реальность была для неё уже совершенно безразлична. И я, желая быстрее привести Надю в чувства, прошептала:

- Надя, а можешь пересказать, о чём ты пишешь? Я просто понять твой почерк не могу.

- А?

Лишь это проговорила Надя, слегка испугавшись неожиданности, со страхом подняла глаза на меня. Стыд внезапно начал терзать что-то внутри, стало совестно за то, что испугала Надю, и это чувство лишь усилилось, когда я увидела маленькую прозрачную капельку пота на лбу Нади, и то, что она побледнела, словно покойница.

- Повтори вопрос. – словно пытаясь делать вид, что ничего не происходит, негромко потребовала Надя.

- Перескажи, пожалуйста, о чём ты пишешь?

Этот вопрос, казалось, ввёл Надю в заблуждение. Она вновь опустила взгляд вниз, напряглась, изо рта её вырвалась короткая усмешка.

- Я пишу то, что тебе вряд ли понравится. Это такой неинтересный рассказ, что ты, наверное, уснёшь, пока я буду тебе пересказывать,- произнесла Надя.

- А я хочу послушать. Мне очень интересно, правда. Ты же не знаешь, вдруг мне наоборот, очень понравится, а если ты не покажешь, я не получу этих эмоций. – убеждала я Надю.

Она слегка встрепенулась, даже небольшое воодушевление сверкнуло в её глазах. Надя, казалось, вновь стала увереннее, она нетерпеливо заёрзала по кровати, словно пыталась подобрать нужные слова, и, наконец, когда они пришли ей в голову, произнесла:

- Ты серьёзно хочешь это слышать?

Она мимолётом окинула меня взглядом, полным недоверчивости, но я всё же решила попытаться её переубедить:

- Конечно. Очень хочу!

Я и вправду была в этом уверена, никакой лжи не было в этих словах. Знать, что Надя пишет рассказы, было очень необычно, а интересно было ещё и то, какие именно рассказы. Мой разгорячённый каким-то несказанным чувством любопытства разум никак не хотел сдаваться перед непреклонным характером Нади.

- Расскажи, пожалуйста, Надя, пожалуйста! – уже едва не умоляла Надю я.

Надя лишь отрицательно покачала головой.

Но сдаваться я и не думала.

- Расскажи, пожалуйста! Иначе я не уйду, и буду мешать тебе писать! – пыталась замотивировать Надю я.

Наконец, кажется, Надя сдалась:

- Ладно. Только не смейся над рассказом. Он ещё просто не готов.

Я усмехнулась.

- Не буду смеяться, зачем же? Буду лишь ждать, пока ты до конца закончишь этот рассказ и я, наконец, смогу его полностью прочитать!

Кивнув, Надя шумно выдохнула, словно на что-то решаясь, будто показать мне рассказ для неё было чем-то ужасно стыдным. Лишь тогда, когда ещё раз, словно в чём-то для самой себя, убеждаясь, Надя посмотрела на меня, быстро отвернулась. Взяв один из кипы бумаг, лист, с каким-то нежеланием протянула его мне.

- Держи. Но не думай, что мы после этого подруги! – предупредила Надя. – Тем более, даю тебе только один лист, остальное не доверяю!

Едва сдерживая смех от её слов, от того, как сильно она не хотела расставаться с образом надменной и высокомерной девчонки, я послушно взяла лист. Бережно положив его на колени, нагнулась и стала пытаться что-то в нём разглядеть.

Мелкие буквы скакали по всему листу, казалось, Надя совершенно не могла писать в одну строчку, и от этого было сложно прочитать что-либо, но только одно я смогла увидеть: едва заметное мокрое пятнышко с левой стороны листа.

- Ты плакала? – как-то незаметно для самой себя вырвалось у меня.

- Немного. Но не сильно. Просто писать сложно о том, о чём пишу. Вот так бывает иногда: вроде и не хочу писать, а вроде это единственное, что спасает.

- А о чём ты пишешь?

Казалось, Надю этот вопрос поставил в тупик. Она слегка напряглась, поджала губы, зажмурилась, так, словно больше всего на свете сейчас не хотела даже видеть меня. Её ладони, сжатые в кулаки, едва дрогнули, и лишь в этот момент Надя мне рассказала:

- Даже не знаю, с чего начать. Наверное, со своей истории, ведь именно этому и посвящён мой рассказ. У меня с пятого класса была подруга, Тася. Я буквально зависела от неё, не могла заснуть без её «спокойной ночи», которое она мне говорила своим приятным, мягким, любящим голосом перед сном в голосовых сообщениях. Мы очень много общались, абсолютно на разные темы. А ещё она любила обниматься. Очень любила. Кажется, я даже сейчас чувствую её объятия. Какие-то невидимые они, но такие, слишком прекрасные! Странно, но я не смогу, наверное, больше никого обнять. Только того, кого считаю подругой. Сейчас таких нет. Никого. Тем более, здесь, в камере! Ну, я отвлеклась. Мы были с ней очень близки, а потом появилась она. Даша. Я даже имя запомнила, хотя прошёл уже год. И эта Даша заменила ей меня. Они были лучшими подругами, а я была лишь запасным вариантом. Они даже не замечали меня, и так было от этого обидно! Я даже не знаю, что случилось. Но она сказала мне, что я просто ничтожество, и она больше не хочет дружить, и считает нашу дружбу ошибкой, причём сказала это при всём классе! Быть может, я просто стала ей не интересна.

Надя вдруг закончила говорить, последнюю фразу она произнесла как-то слишком быстро, и как-то тяжело вздохнула. Лишь в этот момент я как-то машинально повернула голову в сторону Нади, и увидела то, чего совсем не ожидала увидеть: она плакала. Даже, нет, рыдала! Тихо всхлипывала, закрыв лицо дрожащими ладонями. И я ощутила, как сердце словно замерло от какой-то невиданной жалости к Наде.

Нужно было что-то сказать, но разум, казалось, превратился в лужицу, я не могла ничего соображать. Я такого чувства не испытывала уже очень давно. От этого было ещё сложнее понять, что же нужно делать. И так бы я и продолжила просто сидеть и перебирать в мыслях различные варианты событий, если бы Надя вдруг не всхлипнула так громко, что невольно у меня даже заложило уши. Это было больше похоже на крик, наполненный такой сильной болью, что что-то внутри меня, казалось, тоже заболело: где-то в сердце больно кольнуло, я, даже не думая ни о чём больше, произнесла:

- Надя, значит, эта подруга, совершенно тебе не нужна! Зачем тебе предательница, ты мне объясни! Ну, зачем?

Однако Надя, казалось, не обращала на меня никакого внимания. Она замерла. Я бы подумала, что она потеряла сознание, но этого не давало сделать мне то, что Надя тихо, но всё же, повторяла одну и ту же фразу:

- Ненавижу... ненавижу... ненавижу...

Казалось, она даже не замечала, что говорит это вслух. Да и вообще, вряд ли могла даже контролировать себя. Словно сами по себе, её ладони медленно сползли по лицу. Я увидела, что она смотрела куда-то в пустоту, словно сквозь меня, будто видела кого-то возле стены, я больше не слышала её голоса – лишь была прикована взглядом к её лицу. И, глядя лишь в глаза ей, я тихо приблизилась и осторожно, мягко, встряхнула плечо Нади. Совсем аккуратно, осторожно, совершенно не желая делать Наде больно. И это подействовало: совсем скоро она словно пришла в себя, очнулась от наваждения, как-то недоумённо оглядела комнату. Наконец, взгляд её остановился на мне.

- Что произошло? – лишь смогла выдавить Надя.

- Не знаю. Это я у тебя хочу спросить: что случилось?

- Я не помню. А мы о чём-то говорили?

- Да. О твоей рукописи. О Даше.

Надя вновь опустила взгляд куда-то вниз, словно вспомнила о чём-то ужасном. Вновь эта пустота в глазах заволокла прежде вполне осознанный взгляд её. Надя снова сжала ладони в кулаки, да так, что костяшки её побелели. Казалось, она готова была обороняться, словно кто-то, сотканный из темноты, должен был вмиг появиться: такая же тень, но только уже связанная с Надей. Но ничего и никого не было видно, молчание вскоре прервал голос Нади:

- А я ведь так страдала из-за неё! А эта тётка воспользовалась этим! Воспользовалась и уничтожила меня, понимаешь? Уничтожила окончательно!

Я недоумевала.

- Кто? Какая тётка?

- А, я же тебе не рассказала! Наверное, это нужно было сказать при нашем знакомстве. Рассказать про эту лгунью, про этого ужасного человека, который сломал мне жизнь, заставил чувствовать себя так ужасно, как я ещё никогда себя не чувствовала!

Я кивнула, сама того не ожидая. Хотелось дать Наде шанс выговориться и хоть немного почувствовать себя счастливее, и поэтому я лишь решила послушать её.

Между тем Надя, набрав в лёгкие больше воздуха, начала говорить:

- После ссоры я нашла анонимный чат, и написала о своей проблеме. Там познакомилась с какой-то девушкой, она предложила знакомство. Ну, так я, ничего такого не подозревая, согласилась. Мы начали общение, но уже в личных сообщениях, она дала мне свой номер. Ну, так мы начали общаться! Я даже не подозревала того, как глупо поступила.

- Глупо? Ты что, дала ей номер карты? – не удержавшись от сарказма, сказала я.

- Нет, всё было куда хуже. После двух её банальных сообщений, я сначала рассказала о своей проблеме, а потом она как-то потихоньку стала выпытывать и другие мои потаённые болезненные истории, и я ей всё рассказывала, представляешь?

- Представляю, а что она тебе писала?

- Сначала сказала, что хочет со мной дружить, потом рассказала, что у неё совсем нет друзей, причём на жалость давила так естественно, представляешь? Так, что и вправду можно было поверить в то, что у неё нет друзей! И главное, мы словно мыслили в унисон, обе ненавидели одноклассников, однако очень хотели встретиться. И имя у неё было такое красивое – Иоанна! Я, правда, правда, хотела с ней дружить. И не так, как просто с подругой, а как с лучшей подругой! Так хотелось заполнить ту мучительную пустоту, что образовалась после отношений с Тасей! Заполнить и доказать себе, что мои отношения с новой подругой в миллиарды раз лучше, чем с Тасей, что я даже и не замечала того, во что меня вводит эта Иоанна. Теша себя какими-то бессмысленными иллюзиями, что она на самом деле сможет заменить мне Тасю, я закрывала глаза на происходящее в наших отношениях с новой подругой. А зря, очень зря!

Надя не договорила, на секунду замолчала, словно выдерживая паузу перед тем, чтобы сказать что-то серьёзное, то, что ещё никогда не говорила. Я боковым зрением могла заметить, как багровеют щёки Нади от волнения, чувствовала, как она шумно дышала, с избытком вдыхая воздух, словно ей никак его не хватало.

Я как-то неосознанно сжала руку Нади. Некрепко, так, что та вряд ли могла бы это заметить, совсем лёгким прикосновением, но столько поддержки и желания помочь было в нём, что даже Надя, казалось, почувствовала это и тихо пробурчала:

- Я была такой дурой! Рая, ты даже не представляешь. Если я тебе скажу, ты, наверное, меня засмеёшь.

Что-то мелькнуло в её взгляде: едва уловимое, печальное, какой-то искренний огонёк бесконечной глубины отчаяния, но он вмиг скрылся за глазами Нади, вмиг метнувшимися куда-то вниз, избегая встречи со мной. Но я успела заметить – успела, и внутри меня что-то неприятно укололо от какого-то невиданного сострадания к Наде, и появилось вдруг стойкое желание дать шанс ей выговориться и, может, если повезло бы, даже помочь.

Но прикосновение не было знаком помощи, Надя даже не обернулась в мою сторону, ничего не сказала, однако единственное, что я ощутила – её ровное дыхание. И ещё одно, менее ощутимое – слегка дрогнувшую её ладонь. Казалось, лёд в её сердце стал постепенно таять, но между нами, создавалось ощущение, была какая-то невидимая стена, сквозь которую я была не в силах пробраться. Хотелось выбить эту стену, разбить её на мелкие кусочки, наконец, заставить Надю сказать мне то, что она хочет рассказать и, может, это помогло бы Наде почувствовать себя чуть лучше, чем до этого. Такая мысль придала какой-то неуловимой уверенности, создалось вдруг ощущение, что кто-то невидимый едва ощутимо толкнул меня в спину, словно подгоняя: я даже слегка пошатнулась. Как-то инстинктивно взглянула на Надю, увидела её пустой взгляд и поняла, что пора что-то решать.

- Надя, расскажи мне, что с тобой происходит? – вкрадчиво спросила я, пытаясь говорить как можно спокойнее. – И что произошло с Иоанной?

Надя вновь дрогнула, но уже всем телом. Она ничего не ответила, лишь подвинулась ко мне чуть ближе, но всё ещё сохраняя небольшую дистанцию между нами. Почему-то в камере стало как-то сыро и холодно, ледяной, безумный страх неприятно охладил кожу. От этого мерзкого чувства я невольно затрясла головой, пытаясь от него избавиться. Казалось, что оно как-то по-своему заставляет меня действовать, а я не могла. Невозможно было даже задать вопрос. Но его нужно было задать – правильный вопрос, на который должен был быть правильный ответ;

Я на секунду представила себя в ситуации Нади, даже слегка прикрыла глаза. Ощутив неприятный укол где-то под ребром, я увидела, словно перед открытыми глазами, яркую вспышку. И Надю, радующуюся общению с новой подружкой. Мне казалось, она и вправду выглядела так, как я представила, хоть и сейчас на неё это было не похоже: в этой картинке, всплывшей моему воображению, подобно живой, глаза её ярко сияли, ладони крепко сжимали мобильник, а на лице была улыбка. Широкая, искренняя улыбка, казалось, вся Надя сияла от счастья. Было ощущение, что она вот-вот закружится в такт музыке в её голове, как тогда, в тот день, когда я пришла с последнего, на тот момент, заседания.

Казалось, я теперь точно поняла, с чего нужно начать. Эта радость невольно передалась и мне, хоть была лишь в моём воображении, я теперь знала, какой вопрос нужно задать. Понимала, что точно получу на него ответ.

- Что такого хорошего тебе писала Иоанна? – непроизвольно вырвалось у меня, едва сдерживающей нетерпение.

- О-о-о... - протянула Надя.

Она на секунду задержала дыхание, но вскоре выдохнула лишь:

- Это долгая история!

Её лицо вмиг посветлело, словно хорошие воспоминания охватили её, прежде окутанное печалью, сознание. Бросив на меня неторопливо мимолётный взор, Надя откинулась назад, крепко опёрлась о стену, так и замерла, наслаждаясь воспоминаниями. Создалось внезапно ощущение, что она испытывает их прямо сейчас, и словно собирает в кучу, чтобы после мне рассказать всё то, что я бы хотела слышать в качестве ответа.

Вдруг, совсем внезапно и неожиданно, глаза Нади засверкали, едва заметная улыбка осветила её лицо. Я прежде видела лишь восторженный взгляд, но и улыбки, по всей видимости, Надя сдерживать больше не могла. И именно в этом состоянии, Надя, наконец, задала вопрос, который, очевидно, был для неё поистине важен:

- Ты, правда, хочешь слышать?

Я даже не думала – ответ вылетел из уст моих восторженным, совсем не сдержанным от нетерпения:

- Конечно!

Надя тихо пробормотала себе что-то под нос, подвинулась ещё чуть ближе, словно желая получить ещё больше поддержки от меня, и решила уже ответить на вопрос.

- Это было волшебно! – приглушённым голосом начала Надя. – Вот представь – раннее утро. Надо вставать в школу, идти к нелюбимому классу, где Тася и Даша, и тебе ночью снятся ужасные сны о том, как они будут повержены оружием в твоих руках. Ты, как школьный стрелок, наверняка знаешь, каково это – такие сны!

Я как-то неосознанно закивала в ответ.

- Вот-вот, а у меня это было каждую ночь. – вдруг неожиданно продолжила Надя. – И эти сны определённо заставляют чувствовать себя ужасно весь день. Но у меня всё плохое настроение обрывалось на том моменте, когда я выходила из дома. Даже через травлю одноклассников светом в душе я проносила то, что заставляло меня избавиться от ужасного самочувствия – Иоанна. Каждое утро она писала мне добрые сообщения с поддержкой, желала доброго утра, иногда даже звонила по утрам с пожеланиями хорошего дня. И я забывала о проблемах. Те шесть месяцев, которые мы общались, я правда жила в эйфории. В ожидании того, как она приедет в мой город, и мы наконец встретимся. Обещала в эту зиму. Я не дождалась. Она показала истинное лицо. Но мне точно было хорошо полгода, и правда казалось, что даже и боль уже не такая сильная, как раньше, ведь у меня тоже есть подруга, и не какая-то там, а лучшая! Ведь никто кроме неё каждый день мне не писал, не расспрашивал о том, как у меня дела, и не делился советами, как плохое можно изменить. Она говорила, что моя ровесница – тоже семнадцать лет, тоже учится в одиннадцатом классе. Я доверяла ей больше, чем кому-либо! Хочешь, я пару сообщений тебе покажу?

Я кивнула, едва сдерживая нетерпение. Надя же стала быстро перебирать стопки из своих листов, и, найдя какой-то помятый лист картона, протянула его мне.

- Читай, Рая! Я переписала его, когда ещё могла посмотреть что-то в телефоне.

Я послушно взяла лист из некрепкой хватки Нади, и та без беспокойства отпустила его. Когда картон оказался в моих, слегка подрагивающих ладонях, я поняла, что вряд ли смогу разглядеть на нём даже одну букву. Почерк Нади, как и на её писательских черновиках, был неразборчив.

- Надь, я тут вряд ли что-нибудь пойму. – сказала я, глядя на Надю с нескрываемым смущением.

Надя понимающе закивала, бережно взяла в руки картон, будто боялась испортить, с какой-то грустной улыбкой приблизила его к лицу. Взгляд её медленно пополз по предложениям, она словно переживала заново каждую букву и, наконец, когда вновь рассмотрела весь текст, победно выдохнула:

- Сейчас я тебе всё прочту.

Я, опёршись о стену, нервно вздохнула, понимая, что, очевидно, придётся успокаивать Надю. Та, в свою очередь, даже не смотрела на меня, лишь плыла взглядом по словам переписки и рассказывала мне о том, что это была за переписка:

- Однажды, я помню, ещё в первый день нашего общения, я рассказала, какой сильной была боль моя от того, что меня предала подруга, и я в точности до мелочей рассказала, чем выражалось это предательство. Иоанна заверяла, что никогда так не поступит, и всегда будет лишь моей подругой. На эту тему мы проговорили всю ночь, я заснула лишь в четыре часа, обнимая телефон. Потом стали разговаривать о том, из каких мы обе городов. Она сказала, что до её города тысяча километров, и ещё пообещала приехать ко мне на зимних каникулах, на один день. Мы договорились даже книгу написать о том, как «две девочки провели один день». И сказала ещё так красиво: теперь мы вечно будем лучшими подругами. Потом мы показали друг другу нашу внешность, и Иоанна сказала, что я самый красивый человек, которого она вообще только могла встретить, именно в этот момент мой разум отключился полностью! Я перестала реагировать на то, что она постепенно манипулирует мной, ведь душу грели слова «...вечно лучшие подруги», и больше ничего не было важно! Ничего, ведь для человека, потерявшего внезапно лучшую подругу, больше ничего и не имело значения! А ещё мне было очень важно, чтобы мы переписывались каждый день – и мы переписывались. Она словно знала все мои слабые места и знала, как из минуса вывести всё в плюс. А я даже и не думала о том, что настолько идеальной подруги быть не может, и за всей этой идеальностью скрывается ужасный человек. А манипуляции были не такими уж и сложными, поначалу. Она лишь говорила что-то вроде: «Напиши мне в семь утра, только в семь, и никак больше! Иначе заблокирую, ведь ты не будешь больше истинной моей подругой!», я писала, ведь это было не так уж и настораживающе, как-то я даже и посмеивалась над этим, думала, что это лишь «маленькие странности»!

- Подожди, а как она объясняла то, зачем ей это? – как-то неконтролируемо вырвалось у меня.

- Никак.

Брови мои сами собой приподнялись от удивления, и я даже слегка приоткрыла рот, чтобы спросить то, что так сильно волновало меня, но Надя сделала это за меня. Едва увидела моё удивлённое лицо, лишь тяжело вздохнула и произнесла:

- Дело в том, что я даже не спрашивала у неё, это всё казалось каким-то посредственным, неважным, я просто наслаждалась появлением лучшей подруги, даже не думала, что эти странности – на самом деле манипуляции.

- А как тогда поняла, что она тобой манипулирует?

- Сама никак не поняла. Лишь при встрече с тюремным психиатром, рассказав эту историю, она объяснила, что это один из видов манипуляций. Сама я была уверена, что мы и впрямь подружки и всё то, что происходило, это нормально.

- А из манипуляций было только то, что она писала тебе в определённое время?

- Нет! Это было постоянно, но было и то, чего на постоянной основе не было, потому что это являлось слишком жестоким видом манипуляций.

- Например?

- Например, то, что она заставила меня вырезать на руке сердечко.

Я ощутила, как голова словно отяжелела, да так, что едва держалась, чтобы не наклониться назад. Удары сердца раздались где-то в ушах, быстрые-быстрые, руки сами собой сжались в кулаки. При всей моей ненависти к Наде, этот поступок Иоанны по-настоящему был жесток, я готова была защищать сокамерницу, даже несмотря на то, что она мне не очень нравилась. Да что там, будь Иоанна перед нами, я бы, наверное, в самом деле, стала бы защищать Надю, забыв о наших перепалках. От этих мыслей на лбу выступил холодный пот, в камере стало как-то невыносимо душно, однако отчего-то холодно. Вновь спина похолодела, но я уже не обращала внимания на тени, которые, наверное, явно появились в этой камере, мой взгляд был устремлён лишь на Надю, но та, казалось, не испытывала никаких эмоций. Когда мы встретились взглядами, я увидела глаза Нади: совершенно пустые и какие-то потерянные, словно эти воспоминания окончательно отрешили её от этого мира. Я очень хотела помочь Наде, очень, но вместо этого я смогла выдавить лишь жалкое:

- То есть?

Казалось, Надя заснула с открытыми глазами, ведь мой вопрос, совсем тихо раздавшийся рядом с ней, заставил её вздрогнуть от испуга, но именно эти мои слова словно заставили её очнуться от затянувшегося наваждения, и вновь вспомнить о нашем разговоре. Выдавив жалкую ухмылку, словно посмеиваясь над собой, Надя опустила взгляд вниз и что-то пробурчала себе под нос.

- Надя, пожалуйста, объясни мне, что всё это значит? Как так – вырезать что-то на руке? – натужно-ласковым тоном протянула я, но дрожь в голосе скрыть не получилось.

- Там была совсем другая история. Не злись. Дело в том, что Иоанна предложила мне сделать парные татуировки и обменяться фото. Но мне-то было семнадцать, в качественный тату-салон меня бы точно не пустили, а вот в какую-нибудь подпольную контору идти не хотелось уж совсем. И Иоанна поставила ультиматум: либо я делаю эту чёртову татуировку, либо мы больше никогда не будем общаться. – тихо проговорила Надя. – Ну а я сказала, что не знаю, что делать, ведь не хотела ничем заразиться от грязных игл. Тогда Иоанна стала подкидывать варианты. Первым же из них стало вырезать эту татуировку на руке. Не на венах, просто на любом месте на руке. И я, дура, согласилась.

- А прислать ей фото с интернета?

- Я не могла, понимаешь? Обмануть её для меня было смерти подобно. Я бы умерла от стыда, если бы так сделала. но сделала иначе – и тоже не очень хорошо. больно было просто до ужаса, пока я ножом пыталась вырезать половину сердечка. Как же я рыдала, Рая! Как же рыдала!

И тут она добавила вдруг то, чего я совсем не ожидала:

- У меня даже шрам остался.

Произнеся это упавшим и внезапно каким-то охрипшим голосом, Надя помрачнела ещё больше, чем чуть ранее; казалось, над её головой можно было увидеть даже очертания невидимой тучки, словно предвестницы жуткого, сильного ливня, коим с лёгкостью могли бы стать слёзы Нади. Я даже видела, как они застыли в её глазах, как проявились в содрогающихся губах!

Надя не стала спрашивать, показывать ли ей шрам, или нет, да и я бы сама не ответила, настолько сильным был шок от одного лишь факта того, что это было, а Надя даже не глядела в мою сторону. Вместо того лишь стала медленно, словно делала это уже неоднократно, приподнимать рукав кофты. Казалось, она и сама не хотела видеть ничего; я смогла мимолётным взглядом разглядеть, что Надя зажмурилась, да так, словно ощущала безумную боль в этот момент; она подняла рукав до плеча, лишь это заставило её ладонь замереть и отпустить крепко сжатую в ней ткань. Отпустила Надя её с тихим вздохом, со свистом вырвавшимся, казалось, из самих глубин души.

- Ну, вот, посмотри сама. – забормотала, заикаясь, Надя, бросая иногда на меня взгляд, полный какого-то животного ужаса и испуга.

Не желая сболтнуть чего-то лишнего, я лишь сжала губы и решилась на отчаянный шаг. Я неловкими поворотами головы стала поворачивать её к источнику звука – к Наде, которая только решилась показать мне шрам. Но мой испуг был безумен, он с невиданными прежде силами липкими лапами обхватил, казалось, всё моё тело, становился лишь больше и больше. Наконец мой испуганный взгляд встретился с глазами Нади, я всё же нашла в себе силы посмотреть на её руку. Я даже слегка сощурилась, чтобы лучше разглядеть.

- Не бойся.

Голос Нади донёсся до меня, словно через вату в ушах. Но именно он словно окатил холодной водой, заставил прийти в себя и посмотреть на руку Нади. Там, на бледной руке, слегка подрагивающей, едва заметными штрихами был белый-белый, словно снег, шрам в виде половины сердца, он был небольшим, но мне хватило и секунды представить, как Надя вырезала его ножом на руке, чтобы по-настоящему испугаться. Одна только мысль о том, что Надя и в самом деле сделала это – и я в самом деле не хотела верить в услышанное. Не хотела, но шрам на руке доказывал обратное, не давал полностью погрузиться в недоверие. Время словно замерло, тело пронзили всё тело. С каждой секундой сердце моё билось всё быстрее и быстрее, словно я сама на себе ощутила тот ужас, что пережила Надя, когда вырезала половину парной татуировки на теле. Представив всю картину и то, насколько же бедная Надя поверила Иоанне, сердце словно заполонило всю грудь. Стало вдруг почему-то вновь душно. Удары сердца прозвучали всё громче. Я не знала, что испытывала. Скорее, боль, шок и желание как-то помочь Наде смешались в одно сплошное чувство, и ладони мои вдруг задрожали, я как-то неконтролируемо вздрогнула всем телом.

- Прости, если напугала, просто ещё никому из знакомых в этом месте я не показывала этого. – заговорила Надя, с жалостью глядя на меня.

- Надя, почему ты сделала это? Зачем ты вырезала эту ерунду на теле? Так же нельзя, Надя, нельзя! – еле слышно бормотала я.

Надя лишь молчала, судорожно кивая и, казалось, не придавая моим словам никакого смысла, словно они были пустым звуком, шумом. Но мне было всё равно, настолько меня переполняли эмоции, что я продолжала и продолжала говорить:

- Ты понимаешь, Надя, что это неправильно? Ты же такая замечательная, зачем делаешь себе больно, Надь? Ну, посмотри же ты на меня!

Уже не контролируя себя, я подвинулась к Наде, значительно сократив расстояние между нами, щёлкнула пальцами возле её лица. И, казалось, это сработало: после моих действий она подняла на меня грустный взгляд, я увидела, что в её глазах блестели слёзы.

- Надя... – прошептала я.

Надя выдавила из себя жалкое подобие улыбки, однако взгляд всё ещё отражал такую глубокую безмерную тоску, что я, казалось, чуть не тонула в этом бесконечном омуте отчаяния.

- Дело в том, что конкретно в этой ситуации виновата я. – уверенно сказала Надя. – Можно было ведь отказаться!

Я перебила Надю, даже не дослушав:

- Да что ты такое говоришь, Надь? Ты не виновата, тобой просто манипулировали!

- Я уже мало что понимаю в этой теме. – еле слышно произнесла Надя. – И вряд ли когда-нибудь пойму. Но дело в том, что я не делала себе больно. Я просто не хотела обижать подругу. Она такое писала, даже не представляешь.

- Что? Что она писала?

- Писала, что в этом нет ничего страшного. Что это лишь дань дружбе. Что только после этого мы станем лучшими подругами. Что она поддерживает меня и сделает то же самое, только со своей рукой, я, правда, считала её подругой. Даже улыбалась, пока вырезала это сердечко, потому что, в самом деле, считала, что только после этого мы станем лучшими подругами.

Пока Надя это говорила, я, наконец, осознала, что такой Надю ещё не видела. Она не плакала, но было видно, как всё её скованное болью тело страдает. Лишь маленькая капля блеснула на её щеке, но Надя быстро смахнула её ладонью. Надя дрожала всем телом, пока рассказывала мне о своих мотивах, смотрела куда-то в никуда, в пустоту.

На секунду лишь Надя прервалась, чтобы вздохнуть, но после продолжила свой рассказ:

- Дальше было ещё хуже. Она мотивировала меня ломать вещи, ругаться с родителями, ссориться с Тасей и Дашей, я всё это выполняла, но с каждым днём, казалось, теряла себя. Казалось, меня больше не было – была лишь Иоанна, ну или имя того, кто на самом деле сидел по ту сторону монитора. И я уже могла выполнять всё то, что она мне скажет. Последние дни она не спрашивала: Иоанна знала, что я долгое время занималась стрельбой, и результаты были хорошие, поэтому даже рассказывать не стала. Произошло всё слишком быстро. Я лишь вышла во двор, а мне в руки какой-то мужчина на чёрном мерседесе сунул посылку в картонной коробке. И тяжёлая она была! Я сразу догадалась, что что-то не так, но тяготить никого этим не стала. Вместо этого отошла подальше от дороги и открыла: там была железная коробка, а рядом – бумажка с кодом. Ну, я, удивлённая происходящим, достала железную коробку, оказавшуюся сейфом, ввела код, даже запомнила- «453448», и там лежал пистолет и патроны к нему.

- И тебя это не смутило? – как-то само собой вырвалось у меня.

- Шутишь? Смутило – это не то слово. Я вообще сначала не думала, что посылка принадлежит мне, и уже хотела писать Иоанне о странной находке, как вдруг поняла, что она сама мне написала, причём одно только слово: «Получила?».

Я почувствовала, как мелкие мурашки пробегают по телу, я понимала, к чему идёт рассказ Нади, но перебивать её не стала, лишь сжала губы, надеясь, что это хоть чем-нибудь поможет.

- Я спросила, о чём она, но долго не получала ответа от Иоанны. Теперь я уже поняла, что она просто думала над ответом.

Я удивилась.

- Над ответом? Что она сделала? – неконтролируемо вырвалось у меня.

Вздохнув, Надя ответила:

- Оказалось, оружие прислала мне она. Иоанна. Любезно купила где-то, где, я так и не узнала. Не представляешь мой шок от того, что она написала это. Уже хотела выкинуть и оружие, и сейф, но очередное сообщение остановило. Иоанна написала о Даше и Тасе. Лишь эта мысль избавила меня от любого сострадания. Иоанна написала, что убить их – единственная возможность перестать страдать и, наконец, отомстить людям, которых ненавижу. Она просто жалко манипулировала мной, а я поверила! И после её сообщения такая злость, мучительная обида охватила меня, что я правда пошла на убийство. Даже дату запомнила – тринадцатое ноября. Её Иоанна предложила, а я спорить не стала. Вот только всё, как в тумане. Не помню, как зашла в школу, не помню, действительно ли я убила Дашу и Тасю. Но в полиции говорят, что эти два убийства действительно были. А я не помню. И боюсь вспоминать.

- Два? Разве не три?

Надя покачала головой.

- Нет, два. Это точный факт. А я поверить не могу, что из-за злости убила людей. Или из-за того, что слишком доверилась Иоанне, а та просто манипулировала мной. Кажется, что даже если бы никаких проблем не было, она всё равно бы заставила. Клянусь, мне очень жаль, если эти убийства, правда, были!

Надя вдруг резко одёрнула рукав кофты и согнулась, прикрывая ладонями лицо. Короткое, пронизанное болью, рыдание, внезапно огласило комнату. Плакала Надя, нет, даже не плакала, рыдала, я тоже ощутила, как по щекам быстрыми ручейками стекают обжигающе-горячие слёзы. Не знала я, из-за чего. Может, из-за того, что я вспомнила о своём преступлении, о том, что совершила, а может, из-за того, что видела, как рыдает Надя, и такая боль охватывала! А может, всё вместе, смешалось внутри в один огромный ком боли?

- Я так виновата, так виновата! Надо было сразу думать, а я доверилась. Просто так хотелось, чтобы у меня была подруга! – прошептала Надя так, что я едва расслышала.

- Надя, во всём виновата Иоанна! Она тобой манипулировала, воздействовала на тебя!

Это я закричала неожиданно громко для себя, так, что уши заложило. Даже показалось, что под моим криком содрогнулась кровать. Но уже терять было нечего: желая помочь Наде, я аккуратно убрала руки от её лица и так же мягко, пытаясь не навредить, повернула его к себе, и вдруг вздрогнула от той бесконечной боли, что увидела во взгляде Нади.

Казалось, в этой боли можно было утонуть.

- Надо было мстить по-другому. Убийство из-за ревности? Зачем? – спрашивала то ли у меня, то ли у себя, Надя.

- Ты же сама бы не пошла на это! Тебя толкнули на это убийство, почему ты не берёшь это во внимание, Надь?

- Потому что вина за убийство сильнее! – уверенным голосом произнесла Надя. – И я больше не могу так. Не могу делать вид, что такая грубая и бесчувственная. Это слишком сложно. Если честно, хочется просто бесконечное число часов просто рыдать из-за произошедшего!

Надя вдруг замерла, понуро опустила голову. Мне вдруг очень захотелось её утешить. В одну секунду я распахнула руки, чтобы обнять Надю, но произошло то, что привело меня в чувства: едва я приблизилась, она резко отстранилась, как-то даже слегка вздрогнула и, так и не подняв на меня взгляда, выставила вперёд ладонь, словно останавливая.

- Я не могу, Рая, прости. – почти не шевеля губами, прошептала Надя.

Я послушно отодвинулась от неё, совсем немного, но искренне пытаясь показать, что не хочу ей навредить. Надя и сама, кажется, это поняла, едва увидела, как я стремительно от неё отдалилась, не желая ей зла. Вспыхнули вдруг воспоминания о том, что Надя не любит объятия от людей, коих не считает подругами, стало вдруг по-настоящему стыдно, от этого я поспешила извиниться:

- Надь, прости, пожалуйста, я не хотела! – пролепетала я, заикаясь.

Надя с секунду посмотрела себе под ноги, а затем быстро подняла голову вверх и взглянула на меня. Не было злобы в этом взгляде, но определённо я читала в нём желание вновь рассказать что-то сокровенное.

- Ничего, Рая. Ничего страшного. Ты же не со зла! – с искренне доброй интонацией произнесла Надя.

Я кивнула.

- Конечно, не со зла! Ещё чего не хватало!

- Ну, вот и хорошо.

Надя недолго помолчала, но вскоре добавила:

- Я просто так устала носить эту маску, но иначе не могу. Боюсь, тогда вы просто не сможете меня вынести. И так уж не можете, а вот сейчас ещё больше я стану невыносима, если откроюсь полностью.

Я с удивлением взглянула на Надю.

- Пожалуйста, объясни мне, что это значит?

Я пыталась говорить как можно ласковее и, что сложнее, увереннее, чтобы Надя чувствовала, что я ни капли не боюсь и не волнуюсь. Но не получилось: на последнем слове голос мой дрогнул, пришлось замолчать;

- Я же не такая стерва, как ты думаешь. Я, правда, виню себя за произошедшее, за тот теракт, устроенный мной. Но эта вина слишком сильная, и она запросто может меня уничтожить. И поэтому я и такая злая, и бесчувственная, и веду себя ужасно! Но я не могу быть другой, это слишком сложно. Лучше носить маску бесчувственного стрелка, чем ощущать вину каждый день – такую мораль я для себя вынесла, и пока ей придерживаюсь.

Как-то неконтролируемо я стала трясти Надю за плечи.

- Приди в себя! О чём ты говоришь? Ты слишком искренне себя ведёшь, слишком искренне! Это явно никакая не «маска»! Кого ты пытаешься обмануть?

Надя усмехнулась.

- Себя. – лишь сказала она.

Я собрала последние нотки спокойствия и тихо произнесла, особо не надеясь на то, что Надя ответит:

- Почему ты считаешь, что мы с Лейлой настолько ужасны, чтобы тебе помочь?

Но, даже несмотря на мои неприятные мысли, ответ последовал незамедлительно:

- Ты не так меня понимаешь, Рая. Я ни в коем случае не считаю вас ужасными. Просто моя боль будет вас тяготить, понимаешь? А я не хочу причинять вам боли. Знаю же, что вы начнёте волноваться. Вот – ты уже волнуешься, понимаешь? Я поклялась никому не говорить об этих чувствах, но ты как-то заставила. Не знаю, что это я так разговорилась. Забудь. Просто давай уже спать, и больше никогда не вспомним об этом разговоре, по рукам?

Надя резким движением протянула мне ладонь, но я не приняла её: даже напротив, демонстративно убрав руки за спину, отрицательно покачала головой, в корне не согласная с предложением Нади. Оно казалось очень даже заманчивым для меня прошлой, но теперь, зная о том, что на самом деле происходит с Надей, её слова, словно молотом огрели по голове, причинили боль, но никак не заставили двинуться с места.

- Нет, я не хочу забывать. – настояла я.

Надя вздрогнула, очевидно, не ожидая моей настойчивости. От смущения, покрасневшими щеками проявившемся на её лице, Надя даже отвела от меня взгляд, куда-то вбок. Словно думая, что это избавит её от разговора.

- Надя, ответь мне, пожалуйста.

- Что? Что ответить? Я не понимаю, что тебе нужно, Рая. Наверное, никогда не пойму, да? Да, наверное, никогда. Но я ещё никогда так легко себя не чувствовала, клянусь. – заговорила Надя, не отводя взгляда от каменной стены слева от неё.

- Легко? И от чего же?

- Я впервые выговорилась кому-то. Впервые ненадолго почувствовала себя собой, а не какой-то злюкой, вечно недовольной всем вокруг. Не знаю, может, я именно этим и делаю хуже?

Я усмехнулась. Наконец услышав именно то, о чём и хотелось узнать, я ощутила это как прикосновение свежего воздуха, как распахнутое окно. Это заставило улыбку застыть на лице, ведь так хотелось, наконец, заставить Надю открыться и, что самое главное, самой открыться перед Надей.

- Надь, именно это я и хотела у тебя узнать. Думаешь ли ты сама, что делаешь этим хуже? – пытаясь говорить как можно доверительнее для Нади, произнесла я.

Надя судорожно закивала.

- Конечно, Рая. Это ведь не я настоящая, я теряю себя с каждым прожитым днём! – жалобно простонала она.

- У меня в таком случае возникает вопрос: зачем тогда притворяешься?

- Понимаешь, так лучше. Лучше для тебя, для меня и для Лейлы. Понимаешь, я могу быть намного хуже, чем та, которой ты привыкла меня видеть. Я не могу. Не знаю, когда смогу быть такой, какой на самом деле являюсь. И ты не заставишь меня сделать того, даже не пытайся, Рая. Может быть, когда-нибудь смогу. Но больше, чем открылась сегодня тебе – пока что, нет.

Я даже открыла рот, чтобы сказать что-то в ответ, но не смогла, не знала, что поможет Наде в такой ситуации, поэтому в смятении закрыла его обратно. Лишь с кровати не сдвинулась: хотелось сегодня побыть с Надей; мы немного помолчали. Мучительно тяжёлыми были те минуты или, даже секунды, время как назло двигалось очень-очень медленно, прошедшая секунда для меня становилась часом, и всё это от вины за то, что я не в силах была помочь Наде. Но вдруг, в одно мгновение, когда я уже не могла сосчитать, сколько времени прошло, Я услышала, что кровать едва ощутимо скрипнула, почувствовала, как Надя ещё немного подвинулась ко мне, больше не пугаясь, и ещё одно – её ладонь, внезапно сжавшую мою, немного дрогнувшую от неожиданности.

***

В полумраке зловещей и холодной камеры слышался наш шёпот. Надя многое рассказала мне и о том, как тут иногда бывает трудно ей, вдали от дома и семьи. Я рассказала вкратце ей и о своих переживаниях, но наш разговор вдруг стал совершенно о другом. Сначала я не поняла вопроса Нади, который она задала после минутного молчания:

- Помнишь этого психолога?

Этот вопрос меня испугал. Да так, что аж качнуло, как будто резко остановился автобус. Казалось, пальцы, которые вцепились мёртвой хваткой в матрас кровати, сделали в нём огромную дыру. Я не знала, о чём говорила Надя. Но, почему-то, было страшно узнавать.

- Прости. – внезапно извинилась Надя, увидев, что я ничего не поняла. – Нужно задать вопрос иначе: помнишь Майкла?

Я поспешно стала кивать головой. Обрывки воспоминаний, точно фотографиями, мелькали перед глазами.

- Так вот: он осуждён за множества изнасилований. Теперь у нас новый психолог. И это всё благодаря Свете.

«Света... Света...»

Я тысячу раз произнесла её имя в голове, точно пробуя ещё и ещё, с новой и новой интонацией. А голос, мой, внутренний, точно кричал, переливаясь на тысячу ладов, имя Светы. Казалось, даже сорвался на фальцет – и замолчал. Тогда я стала быстро-быстро шевелить губами, почти шептать. Благодаря Свете! Неужели она рассказала о том, что сказала ей я?

Но спрашивать не пришлось. Надя первая ответила, точно прочитала мои мысли:

- Она провела целое расследование, в результате которого доказала вину этого Майкла. Она начала, а закончила расследование её подруга. Представляешь?

Я лишь кивала и улыбалась.

***

- Рая, – раздался шёпот Нади над моим ухом, – что мы всё про меня, да про меня? Давай ты о себе расскажешь, о том, кто толкнул тебя на... ну, ты поняла. Давай?

Эти слова Нади словно иглой укололи моё сердце, задели его раны. Я отвернулась, закрыла лицо ладонями, пытаясь скрыть мучительный вид. Но Надя спросила – и спросила сразу же, едва я повернула голову в другую сторону:

- Ты не хочешь говорить?

Видимо, Наде было невдомёк, в насколько безвыходную ситуацию она меня загнала. Конечно, говорить не хотелось, но с другой стороны, выговориться хоть кому-то хотелось уже очень давно и я, сама того не желая, вдруг ответила:

- Хочу.

И добавила:

- Очень.

Взбудораженная заинтересованностью в моей ситуации, Надя тихо хлопнула в ладоши: я видела, как загорелись её глаза, как из страдальца она постепенно стала превращаться в заинтересованного человека, и мне почему-то, в самом деле, вдруг очень захотелось с ней поговорить.

- Ну, о чём ты хочешь поговорить, Надь?

Она вздохнула, слегка прикусила губу, словно обдумывая вопрос и, наконец, поняв, что именно хочет узнать, проговорила:

- Прости, что напоминаю: там, на допросе, у тебя спрашивали, кто первый предложил идею теракта, и ты, я так понимаю, соврала.

Я кивнула.

- А раз ты соврала, значит, идея была не твоя. Это получается, твой сообщник тебя настроил на то, что ты должна это сделать?

Какая-то горькая усмешка появилась на моём лице. Внезапно вся камера превратилась в ещё более мрачное и холодное место, чем до этого, ведь именно этого вопроса я никак не ожидала. А вдруг Надя расскажет, если я ей скажу правду? Ну и что? Наверняка Дима уже сознался и всё рассказал, это и так ясно: он расскажет. В любом случае, когда ещё удастся так поговорить с Надей? И когда ещё я смогу высказать хоть кому-то то, что чувствую?

Из размышлений меня вывел голос Нади:

- Ладно, прости. Не хочешь, не говори, правда. Честно-честно, я просто спросила, прости!

- Ничего страшного, Надь. – поспешила я успокоить сокамерницу. – Я бы очень хотела с тобой поговорить.

Глаза её в одну минуту вдруг вспыхнули, нескрываемый интерес читался даже в её сбивчивом дыхании и, опёршись о холодную стену, Надя осторожно задала вопрос:

- Рая, это твоя была идея, или нет?

Я лишь еле заметно покачала головой.

- А зачем ты тогда согласилась, если нет? Ты же знала, Рая, чем это всё закончится! Но ты согласилась! И зачем?

Этот вопрос заставил меня врасплох: чтобы сосредоточиться, я вынула руку из кармана и взглянула на пальцы. Я даже несколько раз моргнула, проверяя, галлюцинации это, или же нет: на секунду вдруг померещилось, что на безымянном пальце я увидела блеснувшее на миг кольцо, подаренное Димой в один из дней нашей дружбы. Немного поглядев на пальцы и поняв, что это всё не взаправду, я ощутила то, чего никак не ожидала – резкий укол боли. Совсем было неясно, где именно было больно, это чувство просто распространилось по всему телу, такая неприятная, едкая боль, а ещё больше и заметнее – невыносимая вина, такая сильная, что я едва не закричала.

- Я не смогла его отговорить. И сама себя не отговорила. – прошептала я. – А нужно было. Я ведь могла ещё, сопротивлялась же изначально. А потом какая-то обида захлестнула. Это я во всём виновата, Надь. А Диму жаль просто.

- Ты что, ненормальная?

Надя прошипела это как-то даже злобно, возмущённо, словно змея, после чего, на секунду замерев, словно несколько раз ещё обдумывая следующие свои действия, неожиданно ласково произнесла:

- Рая, это была его идея. Он тебе предложил. Просто буллинг – твоя уязвимая точка. На неё было слишком легко надавить, чтобы заставить тебя.

Я покачала головой.

- Меня даже уговаривать не пришлось, Надь.

- Ну, ты же не сама не это решилась. Значит, Дима виноват в том, что предложил тебе это всё. И зачем он тебя в это ввязал, а? Сам боялся, что ли?

- Я не знаю. Не спрашивала. Но точно знаю, что в любом случае он хотел, как лучше. – и добавила: – это наш общий теракт. Я тоже виновата во всём этом, Надь. Не стоит говорить, что я не виновата, я так же виновна, как и Дима! Надо было его отговорить, надо было, а я! Только о себе подумала.

- Рая, в том, что он на это решился, нет твоей вины! Но что случилось, объясни! Как он тебе всё это предложил, что произошло?

Я на секунду замолчала, обдумывая ответ. Передо мной было два варианта: рассказать правду или соврать. Второй казался более безопасным, но тяготил душу. Я, сама того не подозревая, решилась выдохнуть правду:

- Он предложил мне устроить теракт на тренировке. По фигурному катанию.

Надя слегка приблизилась ко мне, удивлённо взглянула на меня и захлопала ресницами.

- Как так? Прямо на тренировке? Там же столько людей, как он осмелился даже?

Я слегка призадумалась после слов Нади, о том, о чём никак не задумывалась: действительно, неужели Дима настолько осмелел, что решил при всех спросить у меня о теракте. Но, едва эта мысль пришла ко мне, я поспешила отогнать её от себя, ибо вспомнила то, что Надя не взяла в счёт, ведь не знала:

- Мы были одними из первых, кто пришёл. В тот момент на катке почти совсем не было людей, поэтому Дима спокойно всё это предложил. – вспомнила я.

- Ну, а был хоть кто-то? Я очень недоумеваю, ведь это невозможно – при людях найти в себе смелости такое сказать, предложить! Даже не знаю, как у него смелости на такое хватило!

- Хватило, Надь. Несколько человек, конечно, было. Ну, никак без этого. Каток всё-таки, а у меня не у первой же тренировка, да и не у единственной! И всё-таки, даже это его не остановило, а я в тот момент такая обиженная была на свой класс, такая обиженная! За день до предложения Димы ведь одноклассница мне учебником по голове ударила за то, что я подсказала ей неправильный ответ по задаче, и я просто не могла здраво оценивать ситуацию. А Дима, он предложил. А я согласилась.

Неожиданно для себя я разрыдалась. И сильно так, что остановиться не могла. Если раньше, после суда, я не могла плакать, теперь слёзы хлынули рекой из глаз, словно и за те секунды после заседания. Воспоминания вспышками проносили и лица погибших, они были такими реальными, и каждому хотелось сказать свои слова раскаяния, но я не могла. Лишь только горячие и солёные слёзы обжигали щёки, а я могла лишь размазывать их по лицу дрожащими ладонями. Прижавшись к ледяной стене и ощущая мурашки и привычный холодок спины.

Я прижималась ещё крепче и крепче, искренне надеясь, что удастся навсегда замуровать себя в этой стене, чтобы больше никто и не вспомнил о существовании Раи Томпевой, чтобы спасти себя от того, что эти имя и фамилия действительно принадлежат мне. Но не удавалось: я всё ещё сидела в камере, рядом с Надей, и не могла ничего слышать. В уши словно затолкали пробки, глубоко, так, что я, казалось, начала слышать внутренний голос, отдававшийся в голове лишь звонким шумом, походившим на звон разбивающегося стекла.

Но недолго я сидела так, глядя расфокусированным взглядом куда-то вперёд: к реальности меня вернули ощущения. Я почувствовала лёгкий толчок ладонью куда-то вбок. Он был достаточно слаб, я почти даже не качнулась, но зато после услышала голос, он прорвался через весь тот гам, что царил в ушах:

- Рая, Рая, ты меня слышишь?

Обеспокоенный голос Нади, абсолютно контрастирующий с тем, который я привыкла слышать довольно часто, пока находилась в камере, раздался словно через вату, но я смогла расслышать, поэтому как-то инстинктивно смахнула с щеки очередную слезу и резко обернулась в сторону Нади.

- Прости, Надь, ты меня звала?

Надя выдавила из себя ироничную усмешку.

- Звала – не то слово. Едва кричать не стала. Хорошо, что ты отозвалась, а то бы Лейлу разбудили. Ты как? Что с тобой произошло? Как это понимать, почему ты заплакала?

Эти вопросы, словно тысяча пуль, полетели в меня, пронзая насквозь колющей болей. Я не знала, как ответить на каждый из них, пыталась собрать мысли в кучу, но они разбивались, разлетались кто куда, и я выдавила лишь то, что единственной чёткой мыслью возникло в моей голове:

- Дима.

- Этот твой Дима...

- Я не могу больше о нём. Слишком люблю его, и эти разговоры причиняют мне боль, прости, Надь, давай о чём-нибудь другом. Только бы не о теракте и Диме! Ещё не смогла пока переболеть.

Надя понимающе закивала.

- Конечно, конечно. Прости, что начала всё это. Расскажи тогда, чем занималась, пока находилась в розыске? Ну, в то время, когда сбежала.

Хотелось ещё чуть подольше поговорить с Надей, поэтому тема, которую она предложила, вполне меня устроила. В любом случае, лучше, чем разговоры о Диме и о том, кто как решил совершить преступление, и я уже открыла рот, чтобы начать говорить, но Надя взяла инициативу на себя:

- У тебя были друзья там, на свободе?

Я взглянула на Надю, погружаясь в воспоминания, даже не поняла сначала того, как на лице моём еле заметной дугой появилась радостная улыбка счастливых дней с тем человеком, который очень был мне дорог.

- Была. Молли. – как-то даже неожиданно для себя произнесла я.

- Подруга, да?

- Подруга. Но очень хорошая, правда. Она так мне помогала, Надь! Да и весь класс хороший стал, я даже не могу сказать, что недовольна этими днями на свободе. Могу поклясться, Надь, что на данный момент это лучший период моей жизни.

Надя усмехнулась.

- Это всё потому, что ты стала увереннее, вот и они за тобой потянулись. Вот только – что тебя сделало увереннее? – спросила она.

В ответ я лишь пожала плечами, не зная даже и того, когда именно эта уверенность появилась во мне, но Надя и не спрашивала об этом больше ничего, наоборот, задала следующий вопрос:

- И что, вообще проблем не было?

- Надь, ну были, конечно! Просто они слишком быстро забывались на фоне тех радостных событий, которые происходили. А может, и не такие уж и радостные они были, просто я слишком была счастлива!

Надя вздохнула, словно на что-то решаясь, а потом вдруг проговорила:

- Рая, ты очень хорошая. Спасибо. Я давно так хорошо себя не чувствовала.

- Ты тоже очень хорошая, правда.

Сказав это, я замолчала.

Надя, казалось, тоже не очень хотела продолжения разговора. Ведь всё было и так понятно: после этих слов, что мы с Надей как бы невзначай сказали друг другу, в смятении больше не о чем было говорить. Но мы, даже несмотря на это, всё равно умудрялись улыбаться. Я чувствовала, как улыбка ползёт всё выше и выше, а я даже и не сопротивлялась. Да, мне и вправду было хорошо, но невозможно было избавиться от нехорошего чувства сегодняшнего заседания. Оно, как капля тёмной краски в белой, подмешивало какую-то горькую боль в то хорошее настроение, которое у меня изначально было после слов Нади. От него было не скрыться и не убежать, а я даже и не пыталась. И ничего странного в ситуации не было – действительно, за такое ужасное преступление обязательно должно было быть раскаяние. Без него было никак, оно просто обязано было быть после совершения чего-то подобного. Даже ни одной хорошей мысли не приходило в голову, ведь всю её заняли размышления о том, насколько же сильны мои сожаления о том, что я сделала. И почему-то о чём-то другом думать совсем не получалось, даже разговор с Надей как-то слишком быстро вылетел из головы.

Минут пятнадцать мы с Надей сидели и ни о чём не разговаривали. Молчание прервал тот момент, когда в коридоре раздался достаточно шумный звук, в один момент, врезавшийся в уши: этим звуком был хлопок закрывающейся железной двери камеры, а затем – чьи-то, разносимые эхом голоса, прокатились по всему коридору, долетая и до нашей камеры. Вновь неприятные мысли посетили голову, и, как бы я не старалась, отогнать от себя их никак не получалось, и я, надеясь на то, что отвлекусь, снова обратилась к Наде:

- Можно потом прочитать твою рукопись? Когда она будет готова, конечно.

Это желание было искренним, я давно уже хотела попросить Надю об этом, однако на мой вопрос ответа не последовало. Тогда я задала его ещё раз, тоже тихо, чтобы не разбудить Лейлу, лишь слегка громче, но и тогда я не услышала от Нади ни звука, и искреннее беспокойство за сокамерницу вдруг охватило меня.

Я повернулась к Наде, в надежде, что с ней всё в порядке. Так и оказалось: прижавшись к стене, Надя тихо сопела, замерев в одной позе и закрыв глаза. Она забылась сном, но её лицо всё ещё отражало добрую Надю, ту, которой сегодня она открылась передо мной. Я с секунду посмотрела на неё, желая убедиться, что она и в самом деле спит, а после поднялась с кровати и, желая отвлечься, осмотрелась, не сделав ни шагу от кровати.

В воздухе, душном и каком-то пыльном, парил странный запах сырости, в котором чувствовались нотки чего-то непонятного, но в то же самое время уже привычного. Обшарпанный, стёртый почти до дыр пол навивал ещё большую боль, нежели она была раньше, а выкрашенные в какую-то блеклую грязно-серую краску стены, словно тисками сжали всё тело, не позволяя даже вздохнуть полной грудью.

Мрачный сумрачный лунный свет сквозил через давно уже заржавевшие решётки на окне, которые лишь немного позволяли ему проникнуть в комнату, не оставляя меня и сокамерниц в полной темноте.

Я сделала шаг вперёд. Пол незамедлительно скрипнул подо мной.

Сегодня хотелось больше всего обдумать всё произошедшее, подумать о погибших и о том, что же всё-таки произошло.

Эту ночь мне предстояло провести в угнетающей атмосфере безнадёжности, отчаяния и безграничной боли.

И эту боль я чувствовала уже сейчас. Она, как огромная, длинная змея, обвивала всё моё тело, стало вдруг очень трудно даже вздохнуть. Спина вновь похолодела, покрываясь мурашками – я точно поняла, что тени здесь, я ещё не могла разглядеть их из-за того, что стояла в самом тёмном углу камеры, но знала, что они обязательно будут сегодня рядом, как неизменные спутники моих ужасных воспоминаний. Но это было ничтожностью в сравнении с моими мыслями, они уничтожали, поедали изнутри, оставляя боль, но интересно – впервые сегодня я им не сопротивлялась, позволила овладеть собой, больше и не думая ни о чём обратном.

Я сделала ещё один шаг, вновь ещё один хруст под ногами слегка шелохнул кокон тишины. Я ещё раз остановилась, но, что странно, ненадолго; едва я замерла, буквально на секунду, неяркий лунный свет пробился через решётки, еле освещая комнату: он словно нарочно тусклым лучом бросился к стене слева, и там мой мимолётный взгляд заметил тень. Высокую, похожую на силуэт Виолетты. Вдруг показалось мне, что этот силуэт даже дрогнул.

Я помотала головой. Неосознанно, совсем невзначай, лишь бы избавиться от наваждения. Но тени не исчезли, даже, казалось, приблизились, ведь спина похолодела так, словно к ней приложили глыбу льда, и, казалось, я даже услышала отчётливый топот детских ножек по направлению ко мне. Нет, с этим нужно было прекращать, иначе недалеко было и с ума сойти. Но прекращать почему-то не хотелось, совершенно. Было какое-то навязчивое ощущение, что только так я смогу в полной мере осознать вину и сделать верные выводы.

Именно это ощущение заставило меня сделать ещё один шаг вперёд, а затем ещё и ещё один. И вот – я уже стояла посреди комнаты, в полном безмолвии – сквозь него прорывался лишь быстрый стук сердца. Тук-тук – стучало оно в груди и, казалось, даже отдавалось в ушах, а я шагнула ещё раз, и медленно пошла по комнате, подгоняемая тенями, которые, казалось, беззвучно шли за мной.

Мысли быстрыми вспышками головной боли сменяли друг друга. Но удавалось на них задержать внимание, огромными усилиями, но я могла обдумать каждую и не отвлекаться. Сначала в голове промелькнуло: «А зачем же я это сделала?», тут же что-то внутри подсказывало: «... из-за травли одноклассников», я прошлая могла бы согласиться, но не нынешняя, ведь была какая-то недосказанность во всём этом, и лишь через всю эту тишину новой вспышкой боли пронеслось...

- Хотелось доказать, что я ничего не боюсь, что не опасаюсь травли! – как-то неосознанно вырвалось у меня.

Но эта напускная храбрость привела в тупик – теперь о ней нужно было думать, чувствовать себя виноватой и, что самое главное – быть убийцей. Это казалось страшным сном, но что-то внутри говорило, что никакого сна в этом нет, и мои фантазии не помогут скрыть правды. После этих мыслей пришла новая, кажется, главная для меня: «Что же говорить пострадавшим?». Но я уже не хотела что-то скрывать, прятать, было желание, наконец, рассказать им обо всём так, как оно было на самом деле, и рассказать о своих чувствах, о том, что на самом деле я ощущаю после произошедшего, я, наконец, решилась: «Нужно сказать правду». – отчётливо прозвучало в голове эхом, словно из тысячи разных голосов. Это невозможно было не запомнить: свои планы решила я осуществить на завтрашнем заседании; подумав об этом, я вновь сделала шаг по каменному полу.

Не сразу ко мне пришло осознание того, что я просто безумно хожу по камере взад-вперёд, пряча слегка замёрзшие руки в карманы кофты. Я поняла это лишь тогда, когда, мимолётом бросив взгляд на окно, остановилась, увидев, что там. Где-то за решёткой замаячили ярко-алые лучи рассветного солнца. Лишь в тот момент в моей голове промелькнула беспощадная мысль о том, сколько времени уже прошло с ночи; нужно было спать, иначе ни о каких планах и речи идти не могло бы, поэтому я как-то сама собой оставила все мысли на потом.

Рассветное солнце вновь ударило в глаза и я, желая, наконец, заставить себя уснуть, взглянула на спящую Надю и почти не шевелящуюся во сне Лейлу. От этих миловидных девчонок и самой вдруг невольно захотелось подремать, хотя бы до звонка: я тихо зевнула, ноги слегка подкосились от усталости, кое-как удалось пройти к кровати и, покачнувшись, упасть на неё без сил, даже обуви не сняв.

Недолго и тревожно спала я сегодня, поминутно просыпаясь и беспокойно глядя куда-то в сторону дверей камеры. Я заснула только через, наверное, два часа. Болезненно ахнула, когда услышала звонок, вмиг разбудивший меня, однако Надя и Лейла, казалось, совсем того не замечали и мирно сопели, иногда вздрагивая во сне.

«Сегодня заседание» – застыла единственная мысль.

И эта мысль заставила меня проснуться полностью; что-то едко, как кипятком горячо, обожгло лицо и ярким жёлтым светом застлало глаза пеленой. Поморщилась, вновь прокручивая в голове события прошлой ночи, и, наконец, обрывки этих воспоминаний восстановились, именно в этот момент спать расхотелось окончательно: я слегка приоткрыла глаза, взгляд едва осмотрел уже привычную камеру и, уже полностью проснувшись, распахнула их. Неясная туманная пелена слёз стала постепенно рассеиваться, и что-то больно укололо сердце: я вдруг увидела рукописи Нади и вспомнила о размышлениях вчерашней ночи. Почему-то вновь захотелось подумать об этом, довести эту мысль до конца.

"Как же я виновата перед учителями и учениками, перед всеми теми, кто находился в тот день теракта в этой школе" – промелькнула, казалось, ужасно обидная мысль. Чувство этой невыносимой вины и раскаяния было настолько сильным, что контролировать себя было уже невозможно. Решение всё обдумать, касательно сегодняшнего заседания, возникло в голове само собой, как вполне разумная вещь, которой не нужно было доказательств. И, не думая ни о чём другом, я быстро поднялась с кровати, коротким взором глянула на оконную решётку, яркий луч солнца снова на миг ослепил, заставив отвернуться, и, вздохнув, сделала шаг. И ещё один, а затем ещё.

В камере вновь было безумно холодно, ужасно холодно, словно меня ненадолго поместили в морозильную камеру. Было как-то зябко. А ещё невыносимое чувство вины, какая-то ужасная боль внутри, чувство, словно я тонула в бесконечной глубине вязкого болота и, может, от этого и холодно – душа замерзала.

Холодно, затем жарко, потом вновь, а ещё неистово хотелось поговорить с пострадавшими.

И за что же я так с ними? В чём они были виноваты передо мной, не заслужили же ни ранений, ни смерти, никакой боли не заслужили! Так бы хотелось вернуть всё назад и всё изменить! Как же я права была в тот момент, когда сказала, что не устрою теракт, и попыталась остановить Диму! Нет же, злость всё же переломила здравый смысл!

Что же теперь делать?

Как поступить?

Где же искать решение проблемы?

Я точно знала, что никогда не смогу полностью избавиться от этой вины, она слишком тяжёлым камнем легла на душу. Казалось, этот булыжник сдвинуть было невозможно, а мне было больно, очень больно. Я не знала, как извиниться, не знала, как быть, решение говорить искренне было для меня нелёгким, но казалось самым правильным!

Но слов извинений не хватало, чтобы сказать, насколько сильно я чувствую себя виноватой перед пострадавшими! А я так была зла на этих одноклассников, уничтожавших меня на протяжении нескольких лет, что даже забыла о том, что, в самом деле, чувствую!

Казалось, этот теракт был выходом: он казался, в самом деле, чем-то заманчивым, однако выхода я не видела, да и не было его вовсе – ведь после этого теракта не было ничего, только разрушение, а эти одноклассники так ничего и не осознали!

Мало того, что они ничего не осознали, так ещё и невинные пострадали!

Как же я не могла сейчас понять своих мотивов! Но, наконец, погрузившись в мысли, я осознала. Я бежала не только за местью, но и за тем, чтобы доказать всем, и самой себе то, что могу сделать то, что сделать ранее боялась.

Это чувство словно окрылило на неделю, заставило чувствовать себя сильнее ситуации, что овладела мною, а я, даже не пытаясь сбежать от этого чувства, которое казалось в тот момент самым лучшим: было ощущение, что теракт – и вправду хорошее решение, и отдавалась всем нахлынувшим чувствам, даже нет, я жила ими! Но это было лишь мгновение.

Это чувство было, словно наркотик. Оно давало ощущение какой-то защиты, безмолвного ожидания скорой расправы, но это ощущение было недолгим. После совершения преступления всё стало только хуже, гораздо хуже. И лишь после осознания того, как я узнала о двадцати убийствах, которые мы с Димой совершили, это чувство испарилось, выкинуло к ощущению вины, безумного раскаяния и бесконечной боли.

Шаг – ещё один. Холод вновь мурашками пронёсся по спине, очень больно было где-то внутри, но я не хотела отказываться от этих чувств. Было ощущение, что лишь эти чувства смогут привести меня к истинному раскаянию. Сил больше не было. Ещё холоднее. Как-то сыро. Тело всё замёрзло, почти окоченело, шагала я, словно робот, выполняющий программу. Больно, больно и такая сильная вина вдруг овладела мной, и что делать? А что делать? Выход один – сказать пострадавшим всё, что внутри меня, то истинное раскаяние, разрастающееся ещё и ещё больше.

Я брела тихо по камере, даже не замечая, что хожу кругами, по ледяной погодой камере, где ходила и ночью, но чувства мои немного отличались. Сейчас я, погружённая в воспоминания, думала о том, как бы сложилась моя жизнь, не согласись я на предложение Димы. Думала, как бы я была счастлива без этого камня на душе. Однако, ничего изменить больше было нельзя. Что теперь? Больше никак ничего не изменить!

Вон где-то рядом со стеной мелькнула тень, пронеслась и исчезла где-то в утреннем солнце, пронеслась как-то по-своему печально, траурно, и я вздрогнула: вдруг повеяло необъяснимым холодом. Шагнула ещё раз, подумала о том, как сейчас мои одноклассники. Может, живут как раньше – это было бы хорошо, но вряд ли. Молли такого бы не позволила. Подумав об этом, какая-то горькая усмешка появилась на лице, но, содрогнувшись, исчезла сама по себе. Хотелось бы, чтоб ребята жили, как обычно, но этого, скорее всего, быть не могло!

«Лучше уж так, чем жить в безумном страхе происходящего» – подумала я, искренне надеясь на то, что и Молли это понимает. Пусть хоть мои одноклассники будут счастливы! А я чувствовала себя куклой, сломанной куклой, и чувствовала, как медленно продолжаю ломать сама себя.

Холодно в камере – было и в душе холодно.

Выхода не было – пострадавшие должны были знать о том, что в душе, о том, что я чувствовала.

Но слов извинений не хватало, чтобы сказать, насколько сильно я чувствую себя виноватой перед пострадавшими! А я так была зла на этих одноклассников, уничтожавших меня на протяжении нескольких лет, что даже забыла о том, что чувствовала!

Казалось, этот теракт был выходом: он казался, в самом деле, чем-то заманчивым, однако выхода я не видела, да и не было его вовсе! Ведь после этого теракта не было ничего, только разрушение, а эти одноклассники так ничего толком и не осознали!

Мало того, что они ничего не осознали, так ещё и невинные пострадали!

Как же я не могла сейчас понять своих мотивов! Но, наконец, погрузившись в мысли, я осознала. Я бежала не только за местью, но и за тем, чтобы доказать всем, и самой себе то, что могу сделать то, что сделать ранее боялась.

Он был крайне обеспокоенным, похожим совершенно на тот, которым она в полной взволнованности рассказывала о том, что произошло с ней и Иоанной, я сразу же поняла, что Надя испугана. Этот голос раздался так, словно я была на дне озера, а Надя – где-то на берегу, но я всё же расслышала, и как-то инстинктивно вздрогнула от недоумения и резко обернулась в сторону Нади.

Надя была не похожа сама на себя. На ней не было лица. Её взгляд быстро метался по сторонам, а пальцы всё крепче сжимали уголки одеяла, скомкивая его в ладонях. Плечи её слегка подрагивали, как и губы её, и ощущение было, что Надя вот-вот заплачет. Казалось, она чем-то напугана, но я не могла понять, что случилось.

- Что с тобой, Рая? – вопросила Надя.

Я выдавила из себя ироничную усмешку.

- Думала о сегодняшнем заседании. – сказала я и рухнула на кровать рядом с Надей.

Она слегка подвинулась ко мне, вытащила ноги с кровати и с громким стуком поставила на пол. С секунду посмотрев куда-то вниз, Надя метнулась взглядом ко мне и вопросила:

- А сегодня у тебя заседание?

Я кивнула.

- Во сколько? – прошептала Надя.

- Не помню. Вроде в девять, но я не очень уверена.

Надя ещё сильнее сжала пальцы на складках одеяла.

- Ты не спала всю ночь? – ещё более взволнованно спросила она.

- Да. – без лишних сомнений ответила я.

И мы, не переставая, смотреть друг на друга, ненадолго замолчали.

Секунда – и Надя стала безумно грустной, словно в её мыслях произошли какие-то необратимые печальные перемены. Она стала не взволнованной, но хмурой, непохожей на себя, как в тот момент, когда я подсела к ней в самом начале разговора ночью. Естественно, я не могла оставить это незамеченным, поэтому произнесла:

- Ты чего? Что произошло?

- Рая, – сказала Надя, – возможно, я начну тебя раздражать, как покажется тебе, что я тебя ненавижу, но я думаю, что ты понимаешь, что спать очень важно. Тем более, перед таким важным событием, как судебное заседание! А ещё, я очень волнуюсь, Рая! Вдруг тебе станет плохо!

"...волнуюсь?".

Эти слова заставили меня невольно улыбнуться. Казалось, лёд, глыба, что находилась в её израненном травмой после ужасной дружбы сердце, постепенно начал таять, что стена, что столько времени находилась между нами, кажется, стала разрушаться.

- А чего улыбаешься? – продолжала Надя. – Понимаешь, как такое может сказаться на твоём здоровье? Мне что, следить за тобой? Я, правда, очень не хочу, чтобы тебе было нехорошо. Не заставляй меня переживать за тебя, пожалуйста! Я ведь волнуюсь!

- Надь, не волнуйся за меня, пожалуйста!

- Да как я могу не волноваться? Ты же всё-таки мне не чужой человек. Наверное, выгляжу очень странно. Я не знаю, почему, не понимаю, когда так произошло, но мне почему-то не всё равно на тебя. И...

Она не договорила того, чего, очевидно хотела. Шумно сглотнула, словно очнулась от наваждения, помотала головой взад-вперёд, будто пытаясь что-то вспомнить.

- Чёрт, я и вправду взболтнула лишнего! – произнесла она.

Надя нервно усмехнулась.

Она опустила голову вниз, я видела, как лицо Нади горело то ли от стыда, то ли от злости на саму себя, но вот только за что – я так и не смогла понять.

- А вообще, забудь. – сквозь зубы процедила Надя. – Я не обязана ничего тебе говорить!

Удивлённая такими словами Нади, я как-то инстинктивно отклонилась назад, чувствуя явную опасность от неё. Но злости не было: я понимала, что Наде просто ещё не хватает смелости в полной мере довериться мне, и я молчала, не зная, что ещё произнести.

- Чего ты ждёшь? Я не буду перед тобой оправдываться, никогда! И что глазами хлопаешь, я просто немного забылась! Со всеми ведь бывает!

Действительно, такая перемена в поведении Нади застала меня врасплох; не знала, хлопала ли я глазами, или просто сидела статуей на кровати, не в силах пошевелиться, удивлённая словами Нади, не обратила внимания. Что-то странное поселилось внутри, какое-то невообразимое желание помочь Наде, пожалеть, но точно не сейчас, ведь я видела, что она не готова. И лишь события прошедшей ночи заставляли меня понимать, что Надя на самом деле не та, за кого себя выдаёт – и я готова была ей подыграть.

- Прости, если огорчила. – сказала я, пытаясь успокоить Надю.

Она махнула рукой прямо перед моим лицом.

- Мне всё равно. Ты не можешь меня огорчить. Ничто не может. Просто перестань говорить на эту тему, вот и всё.

Я кивнула. Правда, можно было и не продолжать, совсем никаких проблем не было в этом, да и не очень было нужно всё это обсуждать, поэтому я и не стала, даже ни слова не сказала.

Я кивнула.

Наконец в полной мере всё осознав, я замолчала. Надя, казалось, больше не хотела продолжать разговор. Понятное дело, после того, как она чуть не открылась мне и была в замешательстве, ей, наверное, было очень трудно произнести и одно слово, а Надя ещё умудрялась сохранять спокойствие, хотя видно было, что она крайне сдерживается. Да, я бы очень хотела всё обсудить, спросить, почему она так боится что-то мне рассказать, но с другой стороны и давить на Надю очень не хотелось, ведь она только-только начала мне немного доверять, поэтому я приняла хоть и сложное, но осознанное решение – не отвлекать Надю от её мыслей. Да, это было трудно, но я знала – смогла бы и такое сделать. Не хотела рушить то, что ночью так усердно строила.

Минут пятнадцать мы сидели и ни о чём не разговаривали. Молчание прервал тот момент, когда кровать где-то рядом скрипнула, нарушив эту мёртвую тишину, наступившую так внезапно. Кроме нас в камере могла быть лишь Лейла и, в принципе, меня не волновало то, что она проснулась, однако я не могла же знать, как Лейла отреагирует на то, что Надя находится в таком ужасном состоянии. Какие-то неприятные мысли посетили мою голову, но я быстро отправила их в пропасть, заменив негативные на позитивные раздумья.

Кровать скрипнула во второй раз, быстрые шаги раздались где-то поблизости, но не хватило сил даже на то, чтобы посмотреть, кто это, но то сделать всё равно пришлось – кто-то некрепко сжал мою ладонь, я невольно обернулась. Рядом со мной и Надей сидела Лейла, она ласково и едва заметно улыбалась мне. Ещё крепче сжав мою руку, она слегка подвинулась чуть ближе.

- Доброе утро. – прошептала Лейла.

- Доброе. – произнесла я, всё ещё пытаясь забыть о том, что Надя так быстро переменилась в эмоциях.

Я натянуто улыбнулась, желая не портить настроение Лейле.

- Ты сегодня в хорошем настроении, я смотрю. – с улыбкой говорила я.

- Ага. Хорошие сны снились, даже, я бы сказала, очень хорошие. Снилась моя семья, очень уже хочется скорее домой. И какая-то надежда даже появилась, как думаешь, удастся выйти по условно-досрочному?

- Конечно, Лейла! Если будешь верить в то, что всё получится, это обязательно случится!

Лейла ещё крепче сжала мою ладонь. Однако, одна секунда – и Лейла как-то погрустнела, словно вспомнила о чём-то ужасном и грустном. Казалось, что именно после моих слов надежда на скорую встречу с семьёй и исчезла. Она стала хмурой, странно непохожей на себя, и я как-то внезапно произнесла:

- Ты чего, что случилось?

- Раечка! – сказала Лейла. – Возможно, это прозвучит странно, как покажется тебе, но я безумно скучаю по семье. Я так соскучилась, так хочется когда-нибудь их обнять, я так соскучилась.

- Почему же странно?

Лейла рассмеялась.

- Я думала, ты, как Надя, начнёшь осуждать, говорить, что я слишком странная, что только о семье и думаю.

- Это же хорошо, когда ты кого-то любишь!

Лейла улыбнулась и прижалась ко мне, отчего и у меня на лице появилась улыбка.

- Кстати, ты как сегодня спала ночью? Снилось что-нибудь хоть? – спросила Лейла.

Я нервно сглотнула, проклиная себя за то, что вообще начала весь этот разговор. Но отвечать всё равно пришлось: заинтересованный взгляд Нади постепенно прожигал пламенную дыру где-то у меня внутри.

- Нет, было слишком трудно заснуть. – робко начала я. – Ибо у меня сегодня заседание. Думала только о том, как бы извиниться перед пострадавшими, а ещё, сегодня будут зачитывать показания раненых и всех тех, кто находился в тот день в школе, ну, очень хотелось бы попросить прощения!

Лейла дрожащей ладонью погладила меня по плечу, успокаивая: от этих прикосновений по телу пробежали электрические разряды. Горячая слеза побежала по моей щеке.

- Ты должна сказать только то, что у тебя внутри, Рая. Понимаешь, если ты действительно испытываешь искреннее раскаяние, ты обязательно найдёшь слова, чтобы сказать о своих искренних чувствах. Ты не должна бояться. Сегодня твой шанс обо всём рассказать.

"Сегодня шанс... шанс...". – отголоски слов Лейлы эхом пронеслись в голове.

На тысячи ладов разнеслось ещё и ещё раз эти слова Лейлы. Робость, прежде как марионеткой манипулирующая мной и не дававшая вздохнуть, как-то сама по себе испарилась, и на её место пришло...

- Я всё им расскажу, всё, что чувствую! – неосознанно сказала я мысли.

Лейла едва заметно улыбнулась.

- Я знала, Рая. И ещё одно: постарайся сегодня не терять сознание на заседании.

- Ну, постараюсь.

Я рассмеялась.

- Но не обещаю. – добавила я. – Ведь не могу этого знать. Невозможно это контролировать. Особенно, когда в одном со мной зале сидят пострадавшие!

- У меня иногда такое тоже было! – молвила Лейла. – Но потом как-то само по себе прошло, может и у тебя будет так же.

Вздохнув, я инстинктивно опустила голову и прошептала:

- А я не хочу.

- Чего?

- Я не хочу, чтобы это проходило. Это чувство раскаяния заставило меня многое понять, Лейла.

Лейла как-то неожиданно слегка подвинулась ко мне и крепко обняла меня, чуть не задушив в своих объятиях.

- Быть такого не может! – воскликнула она.

- Может, Лейла. Я не хочу переставать это чувствовать.

- Как так – не хочешь? Тебе, неужели, нравится мучиться? Почему же так, Раечка, ты меня пугаешь!

- Не мучиться. Просто это раскаяние – это особенное чувство. Знаю, тебе не понятно. Но и я объяснить не могу. Просто это как будто кажется мне естественным. Вина за такой поступок вполне реальна и должна быть, как иначе, Лейла?

- Бедная!

Восклицание Лейлы словно рассекло осязаемую материю тишины, сквозь которую мог прорваться лишь наш шёпот, в камере. Произнеся одно лишь слово, Надя крепко сжала мои плечи и взглянула, мне показалось, прямо в душу.

- Рая...

Я нахмурилась, ожидая, что она скажет ещё.

Но Лейла не успела, хотя явно хотела.

С громким скрипом отворилась железная дверь и ударилась о стену, заставляя вздрогнуть. В этот момент, я поняла это сразу, моё спокойствие закончилось. Как-то инстинктивно и медленно я стала оборачиваться в сторону двери. Увидела двух полицейских, они, не говоря ни слова, молча терпеливо ждали меня, ни одной эмоции не было на их лицах. Коротко переглянувшись с Лейлой и услышав тихое: «удачи» от неё, я послушно встала с кровати, как-то даже не сопротивляясь, словно всё идёт, как и должно быть – вот, даже и холод вновь мурашками поселился на спине. Я сделала ещё один шаг, и что-то больно кольнуло сердце.

- Рая, если ты заплачешь из-за них – расстреляю каждого. – тихо произнесла Надя, но я смогла расслышать.

Я как-то неконтролируемо кивнула и настороженно шагнула ещё раз. На слова Нади даже и внимания не обратил, ведь где-то в моей голове раздался короткий всхлип, разнёсшийся эхом в моих ушах. Я узнала его, то был всхлип Сэнди перед самым падением. Это укрепило во мне уверенность, что я не должна отступать и бежать от заседания. Оно казалось спасительным брёвнышком у меня, утопающей в этом раскаянии, ведь именно сегодня был дан мне шанс сказать то, что я так давно хотела сказать.

Ещё один шаг. Я думала, меня начнут поторапливаться, но царило молчание. В полной тишине, которую нарушали лишь мои шаги, я добралась до двери, на девочек смотреть не могла – так не хотелось встречаться с их грустными взглядами, отвечать на них своим, отчаянным!

Шум закрывающейся двери ненадолго оглушил меня, едва переступившую порог, разделяющий камеру и мрачный коридор. «Ну, вот и всё». – лишь успела я подумать перед тем, как мы по каменному полу быстро направились к залу суда.