Принцип становления

Я приподнялась на локтях и в тот же момент обнаружила, что уже ночь.

Лунный свет мягко падал на дверь, освещал стены, где не было уже полицейского, не было и следователя, табурет брошено стоял вплотную к стене, и только тогда я осознала, что без сознания находилась несколько часов.

Я невольно повернулась вправо: то, что там увидела, не вызвало особых впечатлений. На кровати, рядом со мной, мирно сопела Лейла. Её губы во сне иногда слегка вздрагивали, но она, казалось, даже не заметила того, как я проснулась. Тем лучше, ведь хотелось побыть одной и хоть немного подумать о чём-то своём, однако взгляд вновь оборачивался к Лейле. Всё-таки, она тоже иногда бывает милой, хотя обычно бесчувственна, как кремень и было не добиться от неё никаких эмоций. Будучи спящей, Лейла выглядела совсем не защищённой, ласковой, однако, очень привлекательной. Ладони Лейла подложила под щёку, повернувшись на бок и слегка согнув ноги в коленях. И эта, казалось бы, крайне обычная вещь, как сон, в исполнении Лейлы для меня играла чем- то, новым, но поистине волшебным, тем, от чего на лице моём непроизвольно расцвела улыбка, даже после напряжённого допроса.

Я уже собиралась лечь обратно и вновь попробовать заснуть, чтобы не отвлекать Лейлу от сновидений, но та проснулась сама, словно почувствовала мой взгляд, открыла глаза, и нежно, искренне, мне улыбнулась.

- Уже проснулась? – спросила Лейла, усмехнувшись.

Я молча кивнула.

- Надеюсь, тебе не сильно плохо от сегодняшнего допроса. Я видела, как ты страдала. Честно, очень хотелось помочь, но я не знала, как. Прости, пожалуйста, я не хотела. Честное слово, больше всего на свете я не хотела, чтобы ты страдала, клянусь, Рая!

- Всё в порядке, Лейла. Не беспокойся.

Не было сил ни успокаивать Лейлу, ни говорить с ней о чём-то. Было ощущение, что внутри меня что-то оборвалось. И больно так, противно. Словно чего-то недоставало во мне, чего-то очень важного, словно я потеряла частичку этого пазла, но никак не могла отыскать. После допроса, кажется, я потеряла всякую надежду на то, что всё будет только лучше и лучше. Внутри была мучительная пустота. И я не знала, чем я могла её заполнить. Поэтому, в этом незнании, я лишь сидела на кровати, отрешённо глядя на дверь в полном безразличии того, что будет происходить дальше.

- Рая! – вдруг нарушил тишину голос Лейлы.

Я не смотрела на неё, но, кажется, Лейла слегка приподнялась: я почувствовала, как под сильным упором её локтей на кровать слегка продавился матрац. Она чуть подвинулась ко мне и неловким движением пальцев попыталась взять меня за руку. Я даже не пыталась сопротивляться: молча подала Лейле ладонь и почувствовала, как она некрепко сжимает её, словно пытается меня успокоить. Лейла вновь слегка придвинулась ко мне, однако теперь уже, очевидно, не смогла сдержать желания поговорить со мной, и произнесла:

- Да что с тобой происходит, Рая? Объясни мне, что с тобой? Я могу помочь, но ты совершенно не хочешь это признавать! Считаешь, я не могу тебе помочь? Клянусь, я могу сделать это лучше, чем кто-либо! Потому что хочу тебе помочь! Доверься, пожалуйста! Я же вижу, что с тобой что-то не так! Знаешь, что мы здесь будем очень долго, и должны доверять друг другу? Я знаю, что должны, но ты даже не хочешь об этом думать! Ну, куда же тебе до такой, как я? Я права, Рая? Ты просто пытаешься сделать так, чтобы я перед тобой за что-то извинялась? Но за что?

Её голос, кажется, ударил по моим ушам. Она не кричала – визжала, да так, что казалось, под её возмущённым визгом дрожали стены. Мне чудилось, что ещё секунда – и с потолка стала бы сыпаться штукатурка. Представляла, как он упал бы вниз, скрывая и меня, и Лейлу, и Надю, под своим весом. Но это были лишь фантазии, а на самом деле даже сердце моё замерло от этого крика: я никогда не видела Лейлу настолько возмущённой. Лейлу, такую спокойную Лейлу, теперь заменила копия Нади. Щёки Лейлы рдели от возмущения, на лбу стали видны вены, и казалось, что Лейла сейчас взорвётся. Однако я попыталась её успокоить, приняла наивную попытку что-то поменять: когда Лейла на секунду прервала свой яростный монолог, я, даже не думая о последующей реакции, сказала:

- Я доверяю тебе, Лейла. Честно, доверяю. Просто мне как-то нехорошо. Такое состояние началось после допроса, и оно продолжается даже сейчас.

Вдруг лицо Лейлы изменилось. Мои слова каким-то волшебным образом подействовали на неё, Лейла вдруг суетливо огляделась по сторонам, крепче сжала мою ладонь и трепещущим голосом проговорила:

- Нехорошо? А что с тобой такое?

Я пожала плечами.

- Как так "не знаешь"?

Недоумённо хлопая ресницами, она недолго подумала и, словно на что-то решаясь, тяжело вздохнула. На её щёки вновь наполз лёгкий румянец, только теперь, как показалось мне, от стыда: она словно хотела сделать что-то постыдное. Но я не сопротивлялась. Кажется, мне было всё равно на то, что происходит. А Лейла, в свою очередь, недолго думая, зажмурилась и слегка дотронулась до моего лба. От её прикосновений остался холодный след, я вздрогнула от неожиданности.

- Тебе плохо! И ты мне врёшь!

Я усмехнулась.

- Я не вру, Лейла. Мне не плохо. Просто нехорошо, вот и всё.

Лейла вновь вспыхнула от возмущения.

- Но ты больна! Может, я смогу чем-то помочь?

- Нет, Лейла, ничем ты тут не поможешь. Вот могла бы ты переносить людей в прошлое, вот тогда бы это действительно была бы помощь. Другого варианта нет. И не будет.

- В прошлое? Зачем тебе?

Я вздохнула. Кажется, Лейле было невдомёк, в какую ситуацию она меня загнала. Этот вопрос поставил меня в тупик, я не могла бы уйти от ответа, но он так больно царапал так и не зажившие ещё раны, словно проводил по ним острием ножа.

Желая, чтобы всё это быстрее закончилось, я выпалила:

- Чтобы изменить тот день.

А Лейла всё не отставала:

- Какой? Какой день?

- День, когда мы с Димой пришли в школу и...

Ком в горле не дал договорить: я, чувствуя, как слёзы подступили к глазам, закашлялась. Но сил на то, чтобы кашлять, совсем не было. Я лишь немного покачнулась, упав в объятия Лейлы, так и замерла, чувствуя, как она пытается меня успокоить, мягко поглаживая по плечу.

- Ну, ну, пожалуйста, успокаивайся, Раечка.

Произносила она это не один раз, я даже запуталась, сколько. В один момент, на втором разе, я и вовсе перестала считать и вообще замечать, что говорит Лейла. Однако с каждым повторением фразы её прикосновения становились нежнее и мягче, а поглаживания, казалось, могли помочь лучше любой терапии, настолько в них вложили искреннюю заботу и ласку. Впервые я видела Лейлу такой заботливой: почему-то от её объятий, которые становились всё крепче, однако были такими же ласковыми, что и секунду до этого, и стало вдруг тепло на душе. Словно эти секунды вмиг стали постепенно вытеснять из памяти неприятный день. Я лишь крепче прижалась к Лейле, понимая, как сильно мне не хватало именно её в двадцать один день. Ведь ни у кого из моих подруг ещё не было настолько искренне тёплых прикосновений, лишь только у Лейлы. И когда я это осознала, почему-то как-то даже хорошо стало внутри. Теперь мы сокамерницы, можем много времени проводить вместе. От этой мысли на лице невольно расцвела улыбка. Я сама сначала не заметила, как она появилась, настолько мне казалось её присутствие естественным. Казалось, именно ради этой обстановки мне нужно было проснуться не утром, а сегодня ночью. Я вовсе больше не жалела о том, что это произошло. А Лейла всё продолжала обнимать меня, медленно поглаживая и по ладоням, по плечам, только теперь уже молча. Но едва я почувствовала, что засыпаю, раздался её тихий шёпот:

- Ты уже хотя бы немного успокоилась, Рая? Я очень переживаю, прямо места не могу себе отыскать! Ты как, лучше стало? Я хоть ещё час так просижу, только ты мне ответь!

И она не соврала: действительно, словно готовая к тому, что ей придётся сидеть тут ещё не одну минуту, Лейла уселась удобнее, скрестив ноги, в готовности услышать мой ответ в любую секунду. Я не стала томить её долгими ожиданиями и так же тихо, как и Лейла, таким же шёпотом, произнесла:

- Я спокойна, Лейла. Ты можешь не переживать за меня. – сказала я.

Но эта фраза не шла от сердца, её словно продиктовал мне разум, а губы, почти не шевелясь, выдохнули её, словно робот, выполняющий заранее внесённые в него программы. Я до безумия хотела немного посидеть с Лейлой, почувствовать её поддержку, не хотелось оставаться с проблемой один на один. Всё внутри меня, казалось, сжалось от осознания того, что теперь приходилось уснуть с какой-то необъяснимой тяжестью на душе, такой невыносимой, что плакать хотелось уже тогда. Я, с готовностью в любой момент вновь лечь на неудобный матрац, сейчас отчего-то показавшийся мне почти что каменным, украдкой взглянула на Лейлу, пытаясь вложить в этот взгляд всю мольбу о том, чтобы она не слушала меня и всё-таки осталась рядом. Я так и поглядывала на неё, боясь сказать что-либо, ожидая реакции Лейлы. Однако та, в отличие от тех мыслей, что уже явно выстраивали всю цепочку событий в моей голове, лишь усмехнулась и произнесла:

- Слушай, Рая, а, может, ну его, этот сон? Может быть, лучше поболтаем? Расскажешь мне хоть, как у тебя дела. Я ведь так давно с тобой не виделась! А я тебе о себе расскажу, давай?

Кажется, Лейла, словно прочитала мои мысли. Рана на сердце словно зажила, расцвела. Вместо неё расцвёл красивый, благоухающий цветок. Всё моё существо прониклось этой невинной, детской радостью, я даже как-то глупо начала хлопать в ладоши, улыбаясь ещё шире, чем ранее. Целая ночь впереди, да ещё и какая ночь! Действительно, я узнала бы о Лейле многое, и может, нам и вправду удалось бы стать хорошими подругами? От этих мыслей, от одних лишь положительных эмоций предстоящей ночи, я, без особых раздумий, сказала:

- Давай! Только думаю, нам нужно сначала лечь на кровать. А то вдруг замёрзнешь. Или я замёрзну.

Лицо Лейлы, прежде спокойное и сосредоточенное, озарила едва заметная улыбка. Кажется, я даже заметила радостный огонёк нетерпения в её глазах, от которого и у меня на душе вдруг стало ещё лучше. Она, ничего не говоря, лишь усмехнулась и, прижав меня к себе чуть крепче, упала на кровать, повалив меня, ничего не подозревающую, за собой, разразившись смехом: звонким, наполненным искренней радостью. От него и я заразилась. Тоже расхохоталась.

Даже твёрдый неудобный матрац теперь казался чем-то уютным, мягким, атмосферным. Местом, где я хотела полежать чуть подольше. Это был первый раз за день, когда я рассмеялась. И нисколько не пожалела, что причиной для смеха стала такая мелочь.

- Ну что, я начну? Или ты хочешь рассказать первой? – наконец спросила Лейла, едва подавив смех.

- Давай-ка ты первая. Очень уж хочу тебя послушать!

Лейла рассмеялась.

- Нет, давай ты! Я за тобой так скучала, мне не терпится послушать! Расскажи, пожалуйста, пожалуйста, Рая!

Я коротко кивнула, и набрала в лёгкие больше воздуха, чтобы, наконец, начать говорить; в непроглядном мраке камеры, слышался лишь наш шёпот, перебивающий всеобщую тишину. Лейла расспрашивала меня о Диме, о фигурном катании, о том, что же всё-таки такое "принцип становления". Я ей рассказывала о том, как подружилась с одноклассниками, как Люда пыталась покрасить мои и без того тёмные волосы на тон темнее, сделав их полностью чёрными. Рассказала и о том, насколько строга была Вероника, о том, как предала меня Алина, о первом месте на соревнованиях и о том, как проходили у меня дела со "становлением". Я не замолкала в своём рассказе, лишь изредка делала небольшие паузы, чтобы сделать вдох. Лейла же не перебивала. Иногда кивая, она слушала мой рассказ с интересом. Казалось, моя жизнь была совсем незнакома ей, человеку, который на второй же неделе сознался полиции, очевидно, не выдержав натиска собственной вины за преступление. Однако и Лейле нашлось, что рассказать: едва я замолкла, она, рассказывая о своей жизни с необычайным интересом, иногда даже проглатывала слова, но я слишком хорошо прислушивалась для того, чтобы разобрать то, о чём она говорила. Лейла слишком увлеклась воспоминаниями, и её взгляд стал, кажется, отрешённым от всего, словно она погрузилась в глубины своего внутреннего мира, она даже не пыталась смотреть на меня: лишь глядела куда-то в пустоту, рассказывая о своей жизни. С особенным увлечением она говорила о своей собаке – дворняге Симе. О, как же она горячо любила эту собаку. Говорила, что ненавидела себя за то, что оставила её одну, наедине с младшим братом, который часто устраивал всякие шалости по отношению к ней: то за хвост дёрнет, то фломастером попытается изрисовать ей всю шерсть, то просто будет, словно безумный, бегать за ней по всей квартире, изматывая бедное животное. Лейла говорила, что без этой собаки ей бывало тоскливо в холодной камере.

- Лишь бы быстрее уже прошли эти десять лет, я бы, наконец, вернулась к Симе! – шептала Лейла. – Я надеюсь, что наступит тот день, когда меня выпустят, что я снова с ней увижусь! Я представляю, как буду с ней играть, гладить её и выводить на прогулку! Честно, я об этом так сильно мечтаю, ты даже не представляешь, Рая, ты не представляешь, какой грустный взгляд у неё бывал, когда я уезжала на море или куда-то в другую далёкую поездку! А тут она даже не знает! однако ты только представь, как она меня будет встречать! Я буду лежать на кровати, обниматься с нею так долго, как только смогу! Ты представляешь? – с каким-то невообразимым счастьем говорила Лейла.

Я видела, как разгорались в темноте её глаза, как восторженно они сверкали радостным блеском, словно она в один момент переместилась в тот миг, в будущее, когда она играла бы с любимым питомцем. И я её понимала. Никакое чувство вины не могло заглушить ощущение мучительной разлуки с Сашей и Димой. Казалось, без них моя жизнь кардинально поменялась. Нет, я всё ещё жила, но чего-то в этой жизни недоставало, и поэтому я могла только понимающе кивать сокамернице, даже не понимая, что ответить: а что я могла сказать, какие слова поддержки, если сама находилась в такой же ситуации? Наверное, могла бы, но вместо этого я, как только услышала, что Лейла закончила говорить, смогла лишь тихо проговорить:

- Я тоже скучаю по сестре.

Я увидела, как лицо Лейлы вмиг приобрело удивлённое выражение, словно она совершенно не ожидала от меня такого ответа. Она крепче сжала мою ладонь, заглянула мне в глаза сверлящим, пронизывающим взглядом, казалось, устремившимся мне в самую душу. Казалось, больше она не отдавала отчёта своим действиям: Лейла придвинулась ещё ближе, тихо-тихо, так, что я едва могла расслышать, прошептала:

- По сестре?

Из моих уст вырвалась нервная усмешка.

- По сестре. – подтвердила я свои слова, сказанные ранее.

Она удивлённо разглядывала меня, словно пыталась прочитать мысли, а я молчала. Странное чувство вызвал в Лейле факт того, что у меня есть сестра! Может, Лейл попросту забыла?

- Расскажи про неё, пожалуйста! – едва ли не взмолилась Лейла.

Я кивнула, ведь была вовсе не против ещё раз вспомнить любимую Сашеньку. Я рассказала ей о том, как мы с ней встретились, как Мария Анатольевна была сначала против этого, а потом даже поддержала мою идею видеться с сестрой. Рассказала, как подарила Саше собаку, про то, как защищала её от пьяной матери и о том, как больно было видеть её взгляд в декабре, когда она с Марией пришли меня навестить.

Лейла слушала очень внимательно, она кивала головой в знак того, что слушает. Я же, опустив голову, лишь изредка бросала незаинтересованный взгляд в сторону Лейлы: всё моё внимание было на Саше. Казалось, что она сразу же материализуется передо мной, настолько живым вспыхнул в голове её образ. В ушах негромко звенел её смех, переливался на тысячи ладов, он бил тонкими иглами по сердцу, царапал самые потаённые уголки души. Но я всё продолжала рассказывать, было больно, но я говорила, боялась, что замолкну – и больше не будет этой странной надежды на то, что мы с Сашей увидимся. Однако наступил момент, когда рассказывать было больше нечего. Мой рассказ зашёл в тупик, пришёл к логическому завершению: я остановилась на моменте, где уже рассказывать про Сашу было нечего, на моменте, когда уже попала в эту камеру. В беззвучии открыла рот, в искреннем желании попробовать вспомнить ещё хоть что-то, но ничего в голову не шло. Я лишь сидела с приоткрытым ртом и надеялась, что ещё хоть немного смогу поговорить о Саше.

- Твоя сестра, она правда тебя простила? – удивлённо проговорила Лейла, тотчас же добавила: –Мой брат меня даже на порог не пустил, стал какими-то угрозами кидаться, а я и не зашла.

- Простила. – с уверенностью сказала ей я. – А ты пробовала поговорить со своим братом, что-то ему сказать, объяснить? Или просто стояла и хлопала глазами, пока он говорил тебе эти угрозы? Конкретизируй, пожалуйста.

- А я и не помню, Рая. Просто обидно даже, что я не смогла сохранить такие отношения, а ведь я его правда любила, может моей любви попросту недостаточно?

- Нет, не в тебе дело. Он просто был шокирован происходящим. Вот скажи мне, сколько ему лет?

- Шесть. В этом году семь будет.

- Ну конечно, он просто был в шоке от того, что происходит с тобой. Наверняка ещё кто-то из взрослых про тебя что-то наговорил, вот у него и сложилось такое мнение о тебе.

И я, чувствуя, что больше не справлюсь, не смогу говорить с Лейлой, добавила:

- Ну, наверное, давай уже ложиться спать?

Лейла коротко кивнула и, очевидно, думая, что я не замечу, смахнула со щеки единственную слезу. Она оставила небольшой мокрый след на её бледном лице, у меня вдруг сердце сжалось от того, как выглядела Лейла тогда: её взгляд метался из стороны в сторону, ладонь, сжимающая моё запястье, иногда подрагивала, в её глазах читалась вселенская печаль, я лишь чуть крепче обняла Лейлу и прошептала:

- Всё будет хорошо, слышишь? Я уверена, твой брат тебя очень любит и точно не хотел бы, чтобы ты сейчас из-за него расстраивалась! Да и ты сама пойми, что ты слезами ничему не поможешь! Сейчас, наоборот, нельзя плакать, ни в коем случае! Знаешь, почему? Потому что мы и так находимся не в лучшей обстановке, и поэтому нельзя отчаиваться!

Лейла наконец подняла на меня глаза, блестящие от слёз.

- Ты хочешь окончательно погрузиться в отчаяние? – задала вопрос я Лейле.

Она коротко покачала головой в знак отрицания.

- Тогда, пожалуйста, не надо плакать! Да и вообще, грустить! Это не стоит того, слышишь? Пожалуйста, не грусти!

Лейла тихо хихикнула.

- Рая, какая же ты хорошая! – произнесла она, улыбаясь.

- И ты!

Мы замолчали, лишь чуть сильнее обнялись, наконец, уснули, кажется, совсем поздно. Каждая из нас уносилась в мир сновидений своими же мечтами и мыслями о том, как бы всё могло получиться, если бы в один момент можно было бы принять другое решение.

Мне, например, снилась школа в жаркий день, наверное, конец весны. Школьники и учителя, бесконечным количеством, бегущие на уроки, ребята из моего класса, в том числе и Молли, радостной улыбкой озаряя всё вокруг. А возле ворот школы играла в мячик моя любимая Сашенька, смеясь и гоняясь за ним по всей улице. Тут же и Дима, помогающий ей достать маленький мячик, закатившийся далеко под чью-то машину. «Но где же я?» – мелькнуло болезненно у меня в мыслях. Только тогда я поняла: та высокая девушка в красном платье, усыпанном рисунками цветов, это я, Рая. Да, она и вправду похожа на меня, это точно я – вот, рядом со мной стоит и усмехается Лейла, а кругом нас деревья, шелестящие зелёными кронами, цветы на клумбах, они словно улыбаются вместе с нами!

***

«Кайся за все свои деяния!».

Голос раздался в голове так громко, что сквозь сон я ощутила, как по телу пробежала мелкая дрожь. Она была сродни с тем, если бы по моей спине пробежали сотни, тысячи лап небольших насекомых. Я знала, кто это сказал. Уже неоднократно слышала этот голос во снах. Образ сказавшей болезненные слова, словно наяву, стал вырисовываться в голове. Сначала он был нечётким, словно я видела эту незнакомку сквозь туман. А потом дым рассеялся. Словно вышедшая из снов, претворившаяся в реальности, возникла Наталина. А рядом с ней – Инна.

Короткое, судорожное рыдание – моё – разнеслось по камере. Широко распахнула глаза, сквозь пелену слёз попыталась рассмотреть камеру. Но отвлечься не получалось. Они, все они: Наталина, Инна, Мира, Сэнди, все погибшие, словно наяву стояли пред моими глазами и не исчезали. Я попыталась закричать, но ничего не вышло: этот крик был похож на хрип или даже стон.

Когда раздался спасительный звонок, взывающий к пробуждению, я сидела, не шевелясь, на кровати. Мыслями я была не здесь, в сырой и холодной камере, а там, девятнадцатого декабря, у школы, рядом с Димой. Там, где тёплый ветер развевал волосы. Там, где по школьному двору ещё могли пробежать с громким визгом и заливистым смехом погибшие в день того теракта!

Сколько можно было изменить в тот день!

Невидящим взглядом я смотрела в никуда, мимолётом глядя на очертания Нади и Лейлы, быстро встающих с кровати. Я не чувствовала Лейл за спиной, не почувствовала, как немного продавилась моя постель от веса Лейлы; очнулась лишь тогда, когда ощутила мягкие, нежные объятия её со спины.

- Лейла? – сразу догадалась я.

Я не видела её лица, не могла разглядеть её глаз, однако точно знала: там, за моей спиной, Лейл широко улыбнулась.

- А кто ещё? – произнесла Лейла. – У тебя сегодня второй допрос, да? Дали бы тебе хотя бы чуть отдохнуть!

Я молча кивнула.

- Но я больше не боюсь, Лейл. Это заслуженно. К тому же, теперь точно знаю, как это будет происходить.

Тишина воцарилась между нами. Даже борзая Надя затихла. Казалось, она даже не дышала – лишь молча сидела на кровати, глядя куда-то в пустоту. В те минуты можно было спутать её с очень привлекательной статуей. Лишь глаза отличали её от безжизненной скульптуры. Глаза, в которых плескалось целое море чувств. Да таких, что и я не могла рассмотреть. Это был шторм. Буря. А я не знала, как это остановить; Лейла сидела, хлопая ресницами и глядя на Надю. Лейл побледнела, даже розоватый румянец сошёл с её щёк. Лейла была холодная, словно только оживший мертвец. Казалось, я единственная не была погружена в свои мысли. Хотела, но боялась. Очень боялась оставаться наедине с тем, что стояло за моей спиной. Знала – тени. Они вновь пришли. Они не покидали ни на секунду, однако подкрались слишком близко и сжали мои плечи. Сжали в болезненной хватке, впились ногтями. Казалось, на этих ногтях был яд, который неминуемо оказался где-то под кожей. Больно. Очень больно. И вновь, образы погибших захватывали разум. Казалось, они тянули вниз. Куда-то далеко, словно в болото. Вот, оно, вязкое, уже охватило ноги. Стало холодно, но, отчего-то, спокойно. Казалось, в воду погрузились и кисти рук. На плечи словно давил воздух, он словно погружал, заставлял тонуть...

Короткая, звучащая подобно мышиному писку, трель звонка, казалось, спасительным гулом ударила по ушам. Она прозвучала совсем не долго, но этого хватило, чтобы рывком вытащить себя из губительных мыслей. И вот, я вновь оказалась в камере, рядом со знакомыми людьми. Никаких теней. Никакого болота. Лишь звонок, оповещающий о том, что мы с охранниками должны пройти в столовую;

Совсем скоро мы уже торопливо шагали по коридору. Вокруг нас шли люди, о чём-то беседуя. Их голоса почти перекрывали мой собственный голос. Голос, повторяющий только одно: «Кайся за все свои деяния!». И он звучал так громко, что, казалось, каждый, кто проходил мимо, говорил эти слова. Вот, прошли две девушки – и я услышала, что словно они синхронно повторили эту фразу. Прислушалась: нет, они, тихо смеясь, обсуждали домашних животных друг друга. Вот, показалось, что эту фразу сказала Лейла, негромко, словно желая, чтобы я это услышала. Громко вопросила – и получила лишь:

- Раечка, тебе точно нужен психиатр!

Хотелось зажать уши, не слышать – но этот голос был и в голове;

Мучаясь от странного чувства, странного голоса, странных людей вокруг, я дошла до столовой. Она шумела голосами людей, их криками, смехом и рыданиями. Шумела работой поваров. Шумела бесконечным топотом и звуками шагов. Казалось, всё было так, как обычно. А у меня всё внутри перевернулось. Этот переворот случился уже давно – девятнадцатого декабря, однако больно было и сейчас!

Я не видела, что было на столах, не слышала, о чём говорят мои сокамерницы. Я всё ещё была там, девятнадцатого декабря, то в школе, то на суде. Картинки бесконечностью сменяли друг друга, быстро проносились перед глазами.

- Мне мама письмо отправила, представляешь, Рая? – громким гулом раздался голос Лейл.

- Мне тоже! Один из охранников ночью передал. И длинное такое! А я такой же длинный ответ написала! – оживлённо, с гордостью, точно выдохнула Надя.

Я лишь молча кивала и пыталась как-то слабо улыбнуться.

Тотчас же, когда тепло столовой сменилось прохладой коридора, когда ещё не успели мы дойти до камеры, меня окликнул один из полицейских:

- Томпева, на допрос!

По коридору, в одной руке сжимая папку, наполненную различными бумагами, шагал уже знакомый мне мужчина. Высокий и худой, его глаза были скрыты под толстыми линзами очков, он сразу напомнил мне о том, кем является. То был следователь, который, казалось, был ещё злее, чем на прошлом допросе.

Я остановилась и вопросила:

- Как так? Допрос что, не в камере будет?

- Нет, в 13 кабинете. – был дан мне уверенный ответ.

Вздохнув, молча шагнула вперёд.

***

На этот раз следователь долго не разговаривал со мной, лишь достал биту и закрыл дверь, лишь пропустив в кабинет охранников. Он быстро достал из папки лист, исписанный синей пастой ручки. С минуту пробежавшись по нему глазами, начал:

- Что Смирнов делал на чердаке?

Ожидала чего угодно, но не вопроса о Диме. Любовь к нему заставила храбриться. Поняв, что не ответить не получится, собралась с силами и почти не дрожащим голосом выдохнула правду:

- Я была без сознания. Не знаю. Я же говорила.

А следователь продолжал:

- А когда пришли в сознание?

- Не помню.

Следователь яростно схватился за листок. Он молча стал мерять комнату шагами. Слышала его злое дыхание, чувствовала каждой клеткой тела, как ему не хотелось слышать всё это. Казалось, весь пол под его ходьбой стёрся бы в мелкий порошок. В крошку, похожую на песок.

А я молчала, не желая выдавать возлюбленного.

Дима, любимый мой Дима. Как он там? Страдал, думалось мне, точно страдал! Может, уже столько раз пожалел обо всём! Так разве могла бы я, его возлюбленная, совершить страшное предательство – заставить Диму страдать ещё больше? Нет, нет!

- Томпева!

Кулак следователя грозно, с грохотом, подобным лишь взрыву, упал на стол. Казалось, тот и вовсе покосился и едва не разбился на половины от удара. Я дрогнула от неожиданности всем телом. Дрогнула, удивлённо глядя в бесчувственные глаза следователя, но не выдавила ни единого звука. В голове был лишь Дима. И действия были все только ради него.

- Томпева, отвечайте! Что делал Смирнов, там, рядом с вами, на чердаке?

Следователь рывком вдохнул ставший в секунду душным воздух. Он продолжил странным, натужно-ласковым тоном:

- Смирнову ничего за это не будет.

Казалось, даже стены в маленькой комнатке смотрели на меня зловеще. Смотрели и, точно скандируя, требовали от меня ответа. Чудилось, требовали и стол, и стулья, и огромное зарешёченное окно, и сам следователь. Хотелось зажать уши, но руки, скованные крепкой сталью наручников, мешали. Зажмурилась и крепко сжала губы: ощутила, как во рту появился солёно-горький привкус крови.

Нельзя было ничего говорить о Диме. Ничего. Я готова была вытерпеть любые муки, лишь бы с Димкой всё было в порядке. И я точно знала, что яркое, обжигающее пламя любви, облегчит допрос.

***

- Вставай же, Рая, подъём, нам не с кем больше поговорить! – раздался где-то с конца комнаты знакомый крик Нади.

Я открыла глаза.

У раковины, расположенной в конце камеры, вели оживлённую беседу Надя и Лейла. Надя, своим привычным высокомерным тоном пыталась что-то растолковать Лейле, надменно глядя на последнюю. Та, согнувшись, что-то пыталась сделать с раковиной, шевеля кран, ругалась себе под нос. Но Надя, казалось, совсем не замечала того, как напряглась Лейла, и говорила лишь о своих делах:

- Ты даже не представляешь! Это не сон – это ужас! Ты только представь – тебе снятся одноклассники! Странно, что я им сразу же кипятком в лицо не брызнула, а просто стояла и рассматривала! Вот это точно ошибка!

Лейла усмехнулась.

- Ну, или не выстрелила им в лоб, Надя.

- Да, это и вправду странно. А что ты там делаешь, кстати? Сдалась тебе эта раковина!

Надя вздохнула и слегка нагнулась, чтобы посмотреть: там, на ножке раковины, образовалась небольшая трещина, да и сама раковина, очевидно, не работала: из открытого крана лишь изредка можно было увидеть маленькую каплю воды, с шумом, ударяющуюся о мраморную поверхность раковины.

- Чёрт! – едва слышно выругалась Лейла. – Даже не представляешь, Надь, что я хочу сделать с водопроводчиком этого места!

Надя едва слышно усмехнулась, словно не до конца веря в слова Лейлы. Она как-то по-особенному, по-доброму, нежно похлопала Лейлу по плечу, будто пытаясь подбодрить, но Лейла, казалось, не слышала и не видела ничего вокруг себя. Я даже с конца камеры могла видеть, как всё её тело сжалось от напряжения, ей было явно непросто пытаться что-то изменить, но она всё ещё пыталась, разглядывая ножку раковины и проводя по ней пальцами, словно вслепую, пытаясь отыскать что-то нужное. Надя не мешала ей, лишь аккуратно, почти не делая никаких лишних движений, села на корточки и стала молча рассматривать вместе с Лейлой проблему, что произошла с раковиной. И такая тишина, такой покой воцарился в комнате, что невольно я даже стала задумываться, а не привиделось ли мне то, что Надя – яростная и вечно недовольная девочка? Сейчас она была сосредоточенной, даже не пыталась критиковать Лейлу по поводу и без, словно влилась в общую работу с ней и забыла о прежней злости; они, казалось, даже не шевелились, лишь в один момент Надя едва заметно вздрогнула и выставила палец вперёд. Он коснулся мраморной поверхности, аккуратно повёл по потрескавшейся части. Лейла, кивнув сокамернице, так же провела пальцем по мрамору, задумчиво хмыкнула и произнесла:

- Слушай, я даже не понимаю, что с этим делать, Надь. Какой-то ужас. У меня никогда не было опыта в сантехнике, клянусь! Да и вообще я не думала, что мне придётся когда-либо этим заниматься!

Возмущённая, Лейла переносила вес то на пятку, то на носок, пока, театрально размахивая руками, жаловалась Наде. Та же, в свою очередь, никак не злилась и не раздражалась эмоциям Лейлы. Лишь, уперев взгляд в каменный пол, мягко, медленно, поддерживала Лейлу, очевидно, пытаясь успокоить:

- Ну, тише. – шептала Надя. – Я уверена, что всё получится, Лейл. Да и я могу помочь, если ты хочешь.

Лейла коротко кивнула.

- Хочу. – сказала она.

Я увидела, как Лейла встрепенулась от восторга и безумного удовольствия от довольно заманчивого предложения Нади. Последняя же, долго не думая, жестом ладони заставила Лейлу уйти в сторону, а сама на корточках доковыляла до раковины и, шумно вздохнув, стала разбираться, в чём же там проблема.

- Слушай, а ты не думала, что могли просто воду отключить, вот и всё? – вопросила Надя. – Может, по всему городу отключили, как думаешь?

Лейла лишь пожала плечами.

- Не знаю. – ответила она. – Может быть. Но я уже так устала, а ещё очень соскучилась по семье, друзьям, по нормальной жизни!

- Я тоже, Лейла. Мы все. Это нормально, Лейл. Я думаю, что скоро ты просто привыкнешь ко всему этому, и не мне уже будет дана возможность тебя переубеждать!

- Не знаю, я просто...

Лейла не успела ничего ответить, ведь дверь слегка скрипнула, кто-то там, по ту сторону железной двери, стал поворачивать ключ в замочной скважине с характерным неприятным скрипом, что-то кричать. Общающиеся Лейла и Надя, словно по рефлексу, одномоментно встали с пола, отряхнули руки и, слегка отпрянув от двери, замерли в ожидании. Я не знала, кто придёт и, поэтому, сама, нервно оглядываясь по сторонам, невольно застыла. Мне приходилось после вчерашнего допроса ждать только худшего, мысли в голове роились. Я уже запуталась, чего ожидаю. Я не осмелилась встать рядом с девочками: так и осталась лежать на кровати, молча глядя то на дверь, то на Лейлу и Надю.

Вскоре в комнату вошли двое: знакомый мне следователь и полицейский, сжимающий в ладонях кипу бумаг. От мерзкого чувства ожидания того, что сейчас, скорее всего, будет допрос, ладони мои слегка дрогнули. Шумно сглотнув, я зажала рот обеими руками, которые, словно онемев от страха, почти меня не слушались, чтобы не закричать. В это время я смогла заметить, насколько и Лейла, и Надя, стали скованны и бледны, и лишь то, что они держали друг друга за руки, кажется, давало им маленький шанс не упасть. Я не знала, что происходит, но пока не спешила ничего говорить, да что там, говорить, даже шевелиться лишний раз не спешила, разум мой отчаянно сопротивлялся этому поступку, и единственное, на что я была в состоянии – это смотреть за поведением сокамерниц. Надя торопливо стала что-то разъяснять полицейским, однако тараторила так, что я едва могла разобрать то, что это не какой-то ею придуманный язык. До меня долетали обрывки слов, но всё остальное казалось просто шумом, через который я различала движение и со стороны Лейлы: пока Надя взбудоражено пыталась что-то доказать, Лейла, взволнованно метая взгляд по всему периметру комнаты, отшатнулась на несколько шагов назад, так и замерла, опёршись о холодную поверхность стены.

Наблюдая за пока что непонятными мне действиями, я даже и думать не думала о том, что нахожусь у всех на виду. Что стоило бы поздороваться с гостями, и просто смотрела на то, как Надя, словно защищаясь, пыталась яростно объяснить пришедшим в камеру мужчинам, что никак не может сейчас спокойно поговорить, ведь проблемы с раковиной нужно срочно, немедленно решать, а кроме неё это сделать в камере больше никто не в состоянии. Однако лишь тогда, когда яростный звон голоса Нади, наконец, утих. И она, и Лейла, и следователь с незнакомым мне полицейским повернулись ко мне, которая в ступоре лишь слегка приподнялась с кровати, нервно теребя края одеяла. Не знала, что ответить на то ли осуждающие, то ли удивлённые взгляды, устремлённые в мою сторону: они как иглы, казалось, впивались в меня и проходили внутрь, пронзали насквозь.

- Рая, тут новость такая, не лучшая! А ты молчишь! Скажи хоть что-нибудь, а! – возмутилась наконец Надя, вернувшись в своё привычное яростное состояние. – Тебе как будто пушку к голове приставили!

Дальнейшего продолжения фразы я так и не узнала, ведь Надю, уже воодушевлённую своей речью и едва открывшую рот, вновь желая поразить меня метафорами, которые только что пришли к ней на ум, остановил следователь. Он, боковым зрением увидев полную готовности Надю, ничего не говоря, выставил ладонь вперёд, заставив последнюю послушно замолчать, устремив взгляд куда-то в пол.

- Ну, правда, Рая, ты какая-то странная! – поддержала Надю Лейла.

Я с удивлением оглядела девочек, всё ещё не в силах произнести ни звука. Я точно знала, что каждый мой писк может обернуться против меня, поэтому лишь смотрела на сокамерниц, изредка бросая взгляд на полицейских. В это время Надя, уже очень возмущённая ситуацией, о которой я так и не узнала, пыталась говорить контраргументы, но это не слишком ей помогало: следователь лишь крепче взял ручку и, по всей видимости, даже не слушая, стал заполнять бумаги.

- Ты ничего не слышала, Рая? – удивилась Лейла. – Иначе, почему ты такая спокойная, скажи мне, пожалуйста.

Тело словно не слушалось, огромных усилий стоило мне покачать головой. Надя, недоумённо хлопая глазами, взглянула на меня. Кажется, про то, что кроме нас троих в камере ещё находятся следователь и полицейский, она, очевидно, совершенно забыла, теперь сделала глубокий вдох, очевидно, готовясь к конфликту. Но повода, кажется, совсем не было, однако взгляд её всё же метал в мою сторону злые огоньки, и Надя, наконец, собравшись с мыслями, произнесла:

- У тебя заседание сегодня.

- В десять. – добавил полицейский.

Я обомлела. Даже показалось, что я перестала чувствовать собственное тело. Внутри меня всё обмерло, в камере стало как-то более душно, я почувствовала, как холодеют пальцы рук и то, как перед глазами начинает всё вертеться, подобно карусели!

- Заседание? – тихо просипела я.

- Да, Томпева, заседание. Выслушаем свидетелей, да и вас, может, послушаем.

Я ощутила, как внутри меня словно что-то разбивается на части. Кажется, осколки царапали сердце, застряли в горле, мешая что-либо сказать. Я лишь сидела, опустив взгляд. Пыталась отвлечься, рассматривая белое одеяло: сначала даже показалось, что это снег. Очнулась я лишь тогда, когда услышала хлопок закрывающейся двери, а потом – чью-то руку на плече. Я сначала вздрогнула, но голос Лейлы успокоил:

- Рая, ты как?

Ну вот, и Лейла пришла с расспросами! Я даже не знала, что говорить: внутри стало как-то пусто, ни боли, ни страха не было. Даже голова стала пуста от мыслей. Только похолодевшая спина стала единственным чувством, которое я испытывала: невыносимый, леденящий холод. Камера, вроде и не такая тёмная, с четырьмя двуспальными кроватями, вдруг стала похожа на мрачный склеп. Потолок, словно медленно начал опускаться, было ощущение, что он давил на плечи.

- Рая, что с тобой? – вновь раздался вопрос Лейлы.

Я, кажется, разучилась говорить. Лишь открыла рот в безмолвии, но тут же закрыла его, не в силах даже пошевелиться. Теперь я сегодня увижу свидетелей трагедии декабря. И не знала, как даже посмотреть им в глаза. Ведь вина перед каждым из них была сильнее любых моих чувств, которых я когда-либо испытывала. Не знала, что теперь делать.

- Рая. – вновь позвала меня Лейла.

Но не успела она задать ещё один вопрос, как раздался звук, на секунду оглушивший меня. Он был знаком мне, я слышала его ещё до побега: звук, собиравший заключённых в столовой. Звонкий звук звонка, казалось, резанул по ушам, эхом раздался в голове, но он спас меня от ненужного диалога, позволил наконец-то погрузиться в мысли.

Я даже не заметила, как я, Лейла и Надя, в сопровождении мужчин в форме, дошли до столовой. Лишь обрывки помнила: вроде как, тускло освещённый коридор, множество железных дверей в камеры, вроде как, из них выводили девушек-заключённых, но всё это было, как в тумане.

Двери казались лишь странными размытыми прямоугольниками, а лица девушек были совсем незаметны, ведь глаза мои застлали слёзы. Ничего не видя перед собой, практически вслепую, с туманом в глазах, я ощутила слабый толчок в спину. Дверь в столовую, которую нам любезно открыл один из полицейских, открылась со звонким скрипом, я, не чувствуя ног, кажется, перешагнула порог, очутившись в душной столовой. Шаги сокамерниц слышались где-то позади, а я сделала ещё один шаг. Пробираться было трудно, так, словно я пробиралась по болоту. Но это почти не тяготило: гораздо больнее мне были негромко, эхом раздававшиеся в ушах крики погибших в декабре школьников и учителей. Они оглушали, заставляли вздрагивать. Хоть я знала, что это происходило не взаправду, что тогда этого не было, ощущение вины преследовало, а вместе с ней приходило и ощущение, что все эти крики реальны, а убийства происходят сейчас. Но мои чувства были лишь душевной болью, криком безысходности, мучительной пустотой, создающими в моей голове это эхо безысходных воплей умирающих. Это прошлое словно камнем застыло в груди.

Тьма, застлавшая глаза, заставляла продвигаться в толпу, куда-то вдаль. Лишь шаги позади заставляли не потерять сознание, а едва слышные голоса Нади и Лейлы как-то по-своему помогали удержаться в реальности.

Шагая среди толпы, среди, кажется, совершенно одинаковых людей, я пыталась смириться с мыслью, что больше ничего изменить нельзя. Что после декабрьского происшествия я должна буду нести вину всю жизнь, что больше убитых не воскресить, никогда. Всё светлое и радостное завершилось девятнадцатого декабря: даже время первого убийства запомнила на настенных часах классной комнаты "9:45". Раньше, после побега, какой-то свет где-то во тьме моей души ещё был, словно луч солнца, освещающий тёмную комнату, но сейчас всё навсегда завершилось. Вместе со мной осталась лишь вина за то, что случилось в декабре. И непреодолимое, но невозможное желание всё изменить.

Когда Лейла и Надя подошли чуть ближе и шутливо подтолкнули меня к одному из столов, я послушно шагнула вслед за ними. Их спины, слегка содрогающиеся от смеха, громкого, звонкого, кажется, искреннего, виднелись впереди. А я, словно робот, выполняющий команды, делала неспешные шаги, но было сложно: к ногам словно прикрепили тяжёлые гири. И лишь когда мы сели на места, я всё ещё не могла полностью погрузиться в мысли – в столовой царил такой шум, что было трудно сосредоточиться. Этот шум был полным контрастом с тем, что в коридоре с множеством камер, и от непривычки даже сначала слегка заложило уши.

И сквозь весь этот бесконечный гул, через множество женских голосов, донёсся до меня голос Лейлы:

- Рая, ты чего?

Я нервно передёрнула плечами, даже не ожидая такого вопроса.

- А что я? Всё в порядке, Лейла, не беспокойся. – быстро проговорила я, желая поскорее отвязаться от вопросов.

И больше я не разговаривала ни с Лейлой, ни с Надей. Молча возила ложкой в тарелке. Я медленно и послушно ела, только не очень было понятно, что именно, внимание было настроено вовсе не на это. Вот, ложка вновь опустилась на дно чего-то вязкого, белёсого. В дрожащей ладони точно я сжимала салфетку, рядом, я была уверена, стоял стеклянный стакан. Но вот неизвестно было, что в нём находилось – чай или что-то иное, я тоже не смогла понять. Сидящие напротив Лейла и Надя пили, тогда я тоже пила, ели – и я ела вместе с ними, но не потому, что хотела, а потому что так, казалось мне, нужно.

Я встала с места, только когда Лейла и Надя, не прекращая разговаривать, медленно направились в сторону выхода.

Пока сокамерницы шагали в сторону камеры, я шла вслед за ними и думала, что будет дальше. Тюрьма, суды, допросы – всё это я пережила бы, уже два дня же как-то продержалась. Но показания свидетелей... нет, может быть, притвориться мёртвой, спящей или потерявшей сознание? Тем более, видеть лица этих людей для меня будет равносильно самой мучительной пытке. Может быть, надо мной сжалятся и послушают показания без моего присутствия? Это было бы хорошо. Может, я там вообще не нужна. Но, скорее всего, даже просить будет бесполезно. Наверное, придётся принять происходящее, но мне будет так сложно видеть лица пострадавших!

Девчонки, захотевшие вмиг пойти со мной наравне и поговорить втроём, одномоментно повернулись в мою сторону и одним голосом попросили пойти быстрее. Покорно выполнив это желание Лейлы и Нади, совсем не желая сейчас с ними ссориться, я с каждым шагом удивлялась, почему так устаю, ведь ничего, что могло бы утяжелить мою ходьбу, не было. Ноги были освобождены от любых грузов – но даже при усталости я всё рано шла, встала вровень с Надей и Лейлой. Под шум их утомляющих разговоров думать было сложнее, но ничто не могло в полной мере вытянуть меня из мыслей.

Что же я буду делать, когда всё же увижу пострадавших. Кто-то из них спросит: "Почему ты это сделала"? Ведь кто-то точно спросит, даже если не жертвы, журналисты будут тут как тут – вот, наживка на громком деле, они точно не упустят эту возможность.

Я мысленно взмолилась: "Пусть суд пройдёт без моего участия! Пожалуйста, пусть со мной произойдёт всё, что угодно, лишь бы только не видеть никого из тех, кто пострадал в том ужасном теракте!". Да, это неправильно, но я не настолько сильная, чтобы вынести эти взгляды, наполненные презрением и ненавистью, что окутают меня на суде. Конечно, в ненависти ко мне мы очень похожи. Но именно поэтому и будет сложнее выдержать суд. Пусть произойдёт что угодно, лишь бы не спрашивали! Но вопросы будут! Конечно, будут! А что ответить на вполне разумный вопрос: "Зачем"? Ну, вправду, зачем я согласилась на это треклятое предложение Димы, почему не подумала о невинных людях и не отговорила Диму?

От этих мыслей я пошла чуть быстрее, пытаясь убежать. Но они всё настигали, казалось, я даже чувствовала их присутствие, и от этого я шагала ещё быстрее, едва не бежала. Сжала руки в кулаки, до боли прикусила губу, вдруг, против своей воли, вздрогнула – где-то позади, раздался негромкий девичий голос:

- Рая, ты чего?

Теперь Лейла вновь побеспокоилась о моём состоянии. Но я не знала, что ей ответить, совсем не понимала, ведь сама не могла определить даже собственных чувств. Лишь только одно знала: чувствовала себя ужасным существом, чудовищем, и моё желание исправиться, стать хорошей, меркло пред декабрьским происшествием. У этого события не было времени. Это – часть моей жизни, и как бы я не хотела забыть, ничего не выходило. Но вербально высказать всё это я никак не могла, голос, словно пропал. Я только замедлила шаг, уставившись перед собой.

- Рая, мы волнуемся. – раздался ещё один голос, уже только Нади.

Я только кивнула, не в силах сделать что-либо ещё: внутренняя пустота как-то странно влияла на меня, я забыла даже, как говорить, не могла даже вздохнуть нормально, лишь только шла бездумно, словно по инерции. Вдруг я почувствовала, как Лейла мягко положила руку на плечо и, нежно поглаживая, стала говорить на ухо то, что хочет слышать, что происходит, но в моих силах было лишь слегка приподнять плечи.

Зато Надя быстро дошла до нас и, скрестив руки на груди, замедлив походку, стала осыпать меня какими-то вопросами. Я не слышала, какими именно. Не обращала внимания. Всё моё существо вниманием было приковано только к тому, как Лейла, даже что-то отвечающая Наде, всё равно волновалась: я чувствовала, как на моём плече подрагивает её рука. И, кое-как заставив Надю замолчать, Лейла вновь вернулась ко мне и, окатив меня с ног до головы испуганным взглядом, прошептала:

- Пойдём, ты нам в камере всё расскажешь, хорошо?

Я кивнула, не в силах уже отказывать вновь, а Лейла, увидев то, что я согласна, крепко сжала мою ладонь и почти что потащила вперёд;

Я и не заметила, как оказалась в камере. Тёмный коридор, множество дверей с камерами и табличками на них, хлопок железной двери и звук поворота ключа в замочной скважине – всё это пронеслось перед глазами, как на фотоплёнке. Холодный воздух камеры прикоснулся ко мне, окутал волной непривычного холода. Я оказалась на кровати – Лейла и Надя заботливо усадили меня, а сами сели по обеим сторонам кровати: Лейла – с правой, а Надя, соответственно, с левой.

- Объясни мне, что с тобой происходит. Мне очень важно знать, Рая! – нежно проговорила Лейла, словно успокаивая.

"Я так себя веду, потому что испытываю вину за теракт, который совершила". – силилась ответить я, повторяя несколько раз, и словно "вина" каждый раз звучало всё громче и громче, так, что я едва не заткнула уши. Этот громкий звук казался отнюдь не чем-то приятным, он громовым раскатом несколько раз прокатился по ушам, но иначе объяснить я ничего не могла. Тогда я решила ответить: "волнуюсь из-за суда", но слова, словно не хотели вырываться изо рта, губы сомкнулись ещё сильнее, но вдруг какая-то неуловимая мысль промелькнула в голове, я выдохнула:

- Не важно.

- Как так "не важно"? Очень даже важно, что с тобой происходит, Рая. Я не понимаю тебя. Ты обеспокоена, с утра какая-то странная. Тебе сон какой-то снился, что ли? Скажи, пожалуйста! – уже едва не срывая голос, кричала на меня Надя.

Я вздрогнула, не в силах поднять на Надю взгляда. Казалось, голова в один момент отяжелела так, что казалось, через недолгое время вовсе переломит шею. Я бы очень хотела ответить Наде, но не знала, что говорить, упрямо старалась подобрать слова, цеплялась взглядом за всё в этой камере, но нигде не находила ответа. Я надеялась, что найду его хотя бы где-нибудь, если не в голове, то хотя бы где-то поблизости.

- Рая, ответь.

Я покачала головой.

А Лейла не отступала: лишь дышала злее да крепче сжимала мою ладонь, словно боялась, что, отпустив, убьёт меня. Я чувствовала, как её обеспокоенное дыхание едва шевелило мои волосы, ощущала непривычную напряжённость в её теле. Казалось, она была напряжена каждой клеткой тела. Какое-то странное чувство стыда клокотало где-то в груди. Я знала, что нужно ответить ей. Знала, что по-другому никак. Что она всё равно не отстанет. "Всё равно ведь придётся ответить, придётся!". – эта мысль внезапно осенила меня. Я слишком ещё дорожила дружбой с Надей и Лейлой, чтобы колебаться в решении.

- Ну, я просто волнуюсь. Сегодня ведь будут давать показания пострадавшие. – выдохнула я правду, которую так долго выжидали девчонки.

Между тем Лейла и Надя как-то недобро переглянулись между собой, кивнули друг другу, а затем с обеих сторон уставились на меня. Надя, поражённая и, кажется вновь разозлившаяся, из-за моей правды, с секунду вглядывалась в меня, словно пыталась что-то прочитать, а затем медленно стала бледнеть, и очень скоро стала белее своего браслета на запястье, представляющим собой маленькие белые камни. Я видела, как её лицо меняется, искажаясь в удивлении. Не знаю, сколько минут прошло: быть может, даже и десяти секунд не было, а может, пролетел целый час перед тем, как Надя сказала о причинах своего беспокойства:

- Ты, главное, не волнуйся. А то не выдержишь.

От её дрожащего голоса, кажется, дрогнули стены, потолок и пол. Дрогнула и я сама, совсем не ожидая, что бесчувственная и не эмоциональная, как камень, Надя, может действительно за кого-то волноваться. Однако причина её столь бурных эмоций была мне не совсем ясна, я, надеясь на ответ, произнесла:

- Чего я не выдержу?

Надя скривилась. Было очевидно, что мой вопрос поставил её в тупик: от досады она прикусила губу, прежде вглядываясь в меня, она резко отвернулась в другую сторону, словно не желая встречаться со мной взглядом. Видимо, что-то стыдливое было припрятано где-то в глубине её души, теперь, наконец, выплеснулось наружу.

- Вдруг тебя начнут поливать грязью или что-то подобное. Всё-таки, я не хочу, чтобы тебя унижали.

Я кивнула, всё ещё ощущая странный осадок от поведения Нади: было чувство, что она скрывает от меня какую-то тайну, но разбираться в этом, играть в следователя не было ни желания, ни сил.

***

- Томпева!

Голос громовым раскатом прокатился по комнате. Он заставил вздрогнуть, остался болью и неприятным, режущим звоном в ушах. Это был крик одного из полицейских. Я сразу же поняла, в чём дело: сейчас заседание, и я не смотря ни на что должна туда идти, что бы ни случилось, должна. Меня охватывал едкий, неприятный страх, он, казалось, окатил волной, оставил след. Я предвидела, что это заседание для меня будет явно не лучшим.

"Но ведь я должна туда идти, нужно извиниться перед погибшими!". – промелькнула, кажется, самая мотивирующая меня мысль. Чувство раскаяния было настолько сильным, что сопротивляться ему было невозможно: решение послушно пройти в зал суда возникло в голове само собой, как вполне разумная вещь, которой не нужно было каких-то иных аргументов. И, не откладывая своего решения, я послушно встала с кровати, бросила короткий взор на Надю и Лейлу, встретившись взглядом с их обеспокоенными моей ситуацией лицами. Быстрым шагом, под строгим надзором полицейских, выскользнула из камеры, не проронив при том ни слова.

Знакомые коридоры замелькали перед глазами, такой же, уже приевшийся, знакомый тусклый свет беспощадно бил в лицо. Спина вновь похолодела, но сегодня я слишком боялась, чтобы обращать внимания на тени: да, иногда они мелькали совсем близко. Тогда я вздрагивала от неожиданности, но после трёх таких раз лишь опустила взгляд в пол, стараясь отвлечься. На нём, сделанном из камня, видны были разноцветные вкрапления: серые, белые, тёмные и совсем уж чёрные.

***

Даже не удалось мне заметить, как мы с полицейскими, наконец, пришли к нужному кабинету. Таких было три: они располагались на одной, правой стороне коридора, мы остановились около второй, что находилась посередине других двух. Я послушно, но со страхом, остановилась у двери. Пока звон железных ключей слышался у меня за спиной, я торопливо читала мысленно одно и то же: "Пусть это будет лучше, чем я себе представляю!". Но долго это произносить в своих мыслях мне никак не удалось – последовал резкий толчок в спину, затем – шум открывающейся с резким, режущим скрипом, двери, и вот – я уже оказалась в зале суда, переполненном людьми. Яркий свет вспышек фото и видеокамер заставил на секунду зажмуриться, глаза застлало белым. Кто-то вновь толкнул в спину, с такой же силой. Я, наощупь, с закрытыми глазами, прошла в стеклянный куб, расположенный совсем рядом.

Кто-то внезапно прокричал, что пострадавшие сейчас смогут со мной пообщаться – суд отложили на десять минут – и эти слова заставили меня открыть глаза. Но погрузиться в свои мысли мне, к сожалению, не удалось: передо мной стояла женщина, одетая в чёрное платье, и бросала на меня недобрый взгляд. Волосы её были взлохмачены и кое-как заплетены в неаккуратный пучок, а глаза раскраснелись, очевидно, от слёз. Я не решалась заговорить первой, но она сделала это за меня:

- Ну, что, хорошо тебе? – задала незнакомка вопрос, уколовший меня в самое сердце.

- Нет. – потупив взгляд, ответила я робким голосом. – Совсем не хорошо. Мне очень жаль, что так произошло, правда, очень жаль! Я не знаю, зачем я это сделала! Теперь я так сожалею, Вы даже не представляете! Простите меня, пожалуйста, простите!

- Нет, Томпева, ты не заслужила прощения.

Она не успела и рта раскрыть, как перед камерой появилась бледная женщина: казалось, она только что восстала из мёртвых, мне чудилось, что в копне её чёрных волос мелькает кладбищенская земля. Я сразу узнала эту женщину. Её блестящее чёрное платье, в котором она проводила каждый из уроков. Я даже не могла вспомнить того, когда она последний раз ходила в чём-то ином, её волосы, сразу показали мне то, кто стоял передо мной. То была наша физичка, вот только теперь мы встретились, когда я больше не была Ванессой. Когда не видела её прежде доброжелательного взгляда, а в её глазах читалась только нескрываемая ненависть. Она подняла на меня сердитые, злые глаза, в коих не было ни капли сомнения. И от её не самого позитивного настроя даже та, кто подошёл ко мне первой, нервно отшатнулась и быстро, не оборачиваясь, пошла к своему месту.

Я тихо подошла к стеклу, прижала к нему ладони так, что было ощущение, я выдавлю его наружу: поверить не могла – свидетель трагедии, моя любимая учительница физики, которую я едва ранила во время декабрьского происшествия в кабинете истории, стояла передо мной близко-близко, вытирая слёзы со щёк носовым платком, усыпанным цветами. Я не решалась издать звука, но она сделала это за меня:

- Уверена, ты так до конца и не осознаёшь, что сделала.

И добавила:

- Для тебя этот суд – ничто, я вижу это даже по твоему взгляду. А у меня дочь убили.

Я ощутила, как моё тело будто обмякло. Руки неконтролируемо стали сползать со стекла, а я не могла их остановить. Меня как будто парализовало, хотелось больше ничего и никого не слышать, да что там, хотелось больше этого не чувствовать, не стоять под прицелом этого сверлящего взгляда. И боль, невыносимая, терзающая боль вины снова пронзила меня, как будто копьём. От этих ощущений я даже тихо выдохнула, не в силах закричать.

- Я не знала, что на меня нашло. – начала я дрожащим голосом. – И я вернулась, чтобы искупить вину. Вернулась сюда, хотя могла жить на свободе.

- Ты считаешь, что это оправдывает тебя, Томпева?

В лице её мелькнуло ещё большее недоумение.

- Нет! Ни в коем случае я так не считаю!

- Так почему тогда сбежала?

Я молчала, мучительно краснея.

- Ты хоть понимаешь, какой ужас сотворила? Понимаешь, сколькие погибли из-за твоей глупости? Если бы нас не разделяло это стекло, разорвала б тебя в клочья, ни сколько не пожалела бы! – грозно произнесла учительница.

- Понимаю, но я не знаю, как могу всё изменить и...

- Довольно с меня этих разговоров! Сейчас начинается суд, надеюсь, тебе наконец-то вынесут приговор пожизненного. – строго закончила она.

Я замерла. Слышать эти слова было так обидно, так больно, но я точно знала, что это справедливо, однако что-то больно царапнуло сердце. Мысль о том, что это уже слишком, мельком пронеслась в моей голове, и глаза больно обожгли слёзы. Но воспоминания об убитых вмиг испарили сами собой мою жалость к себе. Осознание, что я терплю за настоящее преступление, за убийство, заставило перестать, даже думать о том, чтобы заслужить расположение пострадавших.

И, стойко удержавшись от непреодолимого желания сказать ей все свои мысли, то, что я чувствую, я, словно придя в себя, быстро отошла от стекла и, вновь опёршись на стену, стала ждать начала суда.

Я не заметила, как прошли пятнадцать минут. В зал суда, громко хлопнув дверью, вошёл судья с кипой бумаг в руках, собравшиеся вскочили с мест, журналисты вновь ослепили меня вспышками камер, повернули на меня заинтересованные взоры, поглядывали кто с ненавистью, кто с радостью грядущей наживы на громком деле. Но мне было всё равно, кто как смотрит на меня. Я глядела своим затуманенным, словно в пелене, взглядом, лишь на последний ряд: там, заняв все места, сидели пострадавшие во время трагедии в декабре: они опустили головы, даже не глядя на меня. И лишь, взглянув на каждого из них, я как-то, словно само собой разумеющееся, так же опустила голову в пол. Не поднимала глаз, боясь вновь встретить пострадавших, пусть даже лишь посмотреть на них. Лицо горело, как в огне. Даже в таком состоянии я вновь ощутила, как спина холодеет и покрывается мурашками.

Если бы каждый из собравшихся на суде знал, какую муку я терплю за эту трагедию! Знали бы они только, как мне жаль! Но я не могла об этом сказать, это нельзя было им объяснить – лишь нужно было почувствовать, залезть в мои мысли, ощущения, чтобы понять! Они не видели, как я замерла от боли, не замечали. Не хотели замечать.

Судья вновь начал рассказ о хронологии декабрьского теракта. Зал суда вновь взволновался: повсюду слышались то вздохи, то какие-то неразборчивые крики, но с последнего ряда не слышалось ни звука. И я знала, что они не смотрят на меня. И я не смотрела, но столько чувств переполняло меня, столько вины вдруг обрушилось, как лавиной, это чувство лишь росло, росло, с каждой секундой.

-...список погибших в тот день! – вдруг огласил весь зал голос судьи.

И от этих слов стало вдруг совсем плохо. Я подняла голову. Мой взгляд встретился с классным руководителем нашего класса. Я не знала, что выражали мои глаза, но была уверена, что внутри меня такая невыносимая жалость и такое безумное чувство раскаяния, что пожирало меня изнутри! В глазах Альбины Ахмедовой, учительницы физики, я видела лишь боль и ненависть, от которых меня обдало жаром.

"Простите меня, пожалуйста". – шептала я дрожащим голосом. Но меня не поняли, не услышали, да и вряд ли могла бы услышать когда-нибудь эта взволнованная, взбудораженная толпа!

- Посмотрите, ни капли жалости в её глазах нет! – выкрикнул кто-то с середины зала.

В ответ я лишь пожала плечами.

А лицо моё всё разгоралось и разгоралось, я ощущала, что будто сгораю заживо. Я чувствовала, как дышать стало сложнее, а сердце стало стучать, казалось, прямо у меня в ушах. Но вдруг кто-то из полицейских заметил, обратил внимание на мои пылающие щёки, на то, как участилось моё дыхание, подошёл чуть ближе.

- Вам нехорошо?

Я покачала головой, желая ещё больше, с нарастающей силой, ощутить вину за произошедшее, ещё раз прочувствовать её! Но мне не удалось, ибо стоявший рядом правоохранитель почти беззвучно приложил ладонь к моему лбу и тихо произнёс:

- Придётся отложить заседание. Вы сейчас, кажется, потеряете сознание!

Как в тумане, мои руки вновь сцепили в наручники и, что-то неразборчиво крикнули в зал суда. И я успела лишь произнести:

- Простите меня!

Но больше ничего, ведь меня поспешно вывели из зала суда, ничего больше не говоря. Казалось, пытка кончилась, но чувство вины всепоглощающим комом всё же застряло где-то в груди.

***

Меня быстро отвели в камеру, с шумом захлопнув дверь. Моё появление никак не произвело никакой реакции у сокамерниц, они, казалось, радовались. Я стояла у двери, опёршись на неё с безумной усталостью, лишь тогда до меня дошло, в честь чего такое веселье:

-... ну, ты представляешь, мне сократили срок на целый год! Ты только представь, Лейла! – донёсся до меня радостный голос Нади.

И именно в тот момент у меня случилось что-то вроде панической атаки, едва я услышала слова, что ассоциировались у меня лишь с судом. Я перестала слышать всё, абсолютно, в уши словно воткнули пробку. Ничего не видела, глаза в одну секунду застлали жгучие слёзы. А всем было, кажется, совсем весело: девчонки танцевали в такт подобиям песен Лейлы, которую она исполняла без музыки, они, кажется, даже смеялись, радовались. А я ничего этого не замечала, в голове застыла лишь одна мысль: нужно бежать куда-нибудь от этого безумия, куда-нибудь, где будет хоть немногим тише. И мечущийся взгляд мой пал на железную дверь, а я забыла даже, что выйти будет сложно, лишь вспомнила о том, что эта дверь находится совсем рядом: вот она, справа, даже долго идти не нужно.

Я, воспользовавшись тем, что девчонки были увлечены песнями и плясками, тихо поднялась с кровати и почти бесшумно добралась до двери, едва переставляя ноги, крепко взялась за ручку ладонью так, что последняя слегка вспотела, и стала нервно дёргать вперёд-назад. Но она не поддалась ни с первой попытки, ни со второй. Вскоре сдалась. Ладонь, что прежде всеми усилиями сжимала дверную ручку, теперь беспомощно повисла, едва держась за неё.

Одномоментно в голову взбрела поистине глупая, невероятно бессмысленная мысль: я последовала ей, отошла несколько шагов и бросилась за ширму – там находилась раковина. Быстро задёрнув ширму, я отшатнулась назад. Я устало опустилась на пол по стене и молча уставилась в пустоту. В никуда. Я даже не плакала, а боль была! Но тело совершенно не слушалось, сомкнутые губы никак не удавалось разжать, а мне очень хотелось кричать!

Не помнила, сколько я так просидела, молча уставившись в голубую ткань, прикрывающую меня, полностью потерявшуюся в пространстве, от веселящихся сокамерниц, помнила лишь осознание в голове. Осознание того, что я испортила людям жизнь. Это осознание и так было, и оно крепло с каждым днём всё больше, но сегодня я увидела всё на примере пострадавших и тех, кто подходил ко мне до начала суда, и от этого осознания было больно, так, как никогда ещё больно не было.

Я закрыла глаза.

Усталость валила с ног.

Голова и тело моё горели, как в огне. Я то и дело гоняла какие-то непонятные, странные мысли, как всё можно было бы изменить, если бы представилась такая возможность. Они, казалось, были бесконечны, хотелось сбежать, но разве можно сбежать от собственных мыслей и чувств?

Едва я ненадолго прикрыла глаза, передо мной сразу замелькали картинки: сначала неразборчивые, размытые, потом они стали всё чётче, и я увидела небольшое поле. Ветра не было, едва шевелились колоски. В пустоте поля стояло несколько людей в чёрных одеждах. Двое из них были дальше ото всех, стояли где-то вдали и, казалось, плакали. То были мужчина и женщина, они наблюдали за тем, как ещё шестеро столпились возле чего-то непонятного, неразличимого. Лишь когда один из них отошёл, я увидела гроб, уже немного засыпанный землёй, и по всему полю раздался крик женщины:

- Сэнди!

От этого крика, безумного, наполненного такой сильной болью, я открыла глаза. Было трудно что-либо разглядеть, в камере царил полумрак, но даже так я услышала чьё-то дыхание за ширмой, а затем, кто-то тихо позвал меня по имени. От этого я быстрым движением вскочила с сидения, резко отдёрнула ширму и замерла: передо мной стояла Лейла.

- Рая! – дрожащим голосом произнесла она.

И, шмыгнув носом, Лейла крепко меня обняла. Но только я хотела обнять её в ответ, вдруг увидела на стене, за отдёрнутой ширмой, странные отметины. Маленькие тёмные перевёрнутые палочки, ко мне пришло осознание, что так считают дни. И их здесь было немало! Человек, кому принадлежали рисунки этих палочек, явно отмечал здесь каждый день! Неужели кому-то было настолько скучно, или, правда, в этой камере, должно было быть мучительно тяжело? Ради интереса я, сощурившись, стала их считать, но только не обращала внимания, что стала вести счёт вслух:

- Пять, десять, пятнадцать...

- Рая, ты чего? – шёпотом произнесла Лейла.

- Я?

Лишь это смогла выдавить я из себя, удивлённой и взволнованной. Я так и не могла отвести взгляда от странных отметин, считала их ещё и ещё раз, но каждый раз пересчитывая, числа почему-то выходили другими.

-...двадцать, двадцать пять... – тараторила я, не обращая внимания на Лейлу.

И так бы я и продолжала считать, если бы Лейла, наконец, не произнесла:

- Ты что там считаешь?

Я показала Лейле пальцем на отметины, и та тоже пригляделась.

- А, так это Надя.

- Что "Надя"? – недоумённо вопросила я.

- А она тебе не рассказывала? Странно. Итак, Надя ведёт счёт дней с момента, как её привели сюда. И она продолжает это делать, даже сегодняшний день уже отметила. Я не достаю её по этому поводу, пусть делает что хочет.

- Это очень странно. А зачем она рисует эти отметины?

Лейла замерла минуты на две. Казалось, ей совсем не нравится тот факт, что я заинтересовалась тем, что происходит с Надей. Очевидно, Лейла знала то, о чём мне знать не стоило. Но, кажется, Лейла настолько мне доверяла, что, напрягшись всем телом, шумно выдохнула и шёпотом проговорила:

- Пообещай, что никому не расскажешь. И Наде тоже ничего не будешь говорить.

Я кивнула.

- Обещаю.

- Рая, не знаю, что нашло на неё. Когда я пришла в камеру, она уже была такой странной! Разговаривала сама с собой, плакала. И тогда я увидела эти отметины. Она объяснила мне то, что не верит в то, что совершила теракт и теперь ждёт, когда её невиновность признают и, наконец, отпустят.

- Как так? Она ничего не помнит?

- Не знаю. В подробности не вникала, но точно знаю, что она никак не признаёт убийство трёх человек, хотя оно уже точно доказано.

С каждым словом лицо Лейлы менялось: оно становилось мертвецки-белым, я видела, как глаза её расширяются, словно она вновь пережила всё то, о чём рассказывала. Я же могла, замерев, лишь глядеть на неё и слушать каждое слово с недоумением, которое посещало меня очень редко, но сейчас был именно тот момент. Наконец, когда она проговорила последние слова и нервно передёрнула плечами, я произнесла:

- Как же её жаль, Лейла, она ведь живёт в незнании!

- Не знаю, кому жаль, кому нет. Но мне вообще всё равно. Я уже так устала, что не могу думать ни о чём ином. Я слишком скучаю по дому, по семье, по собаке, чтобы обращать внимания на какие-то иные чувства!

- А у меня кроме вины за теракт вряд ли есть какие-то более сильные чувства. – пожаловалась я.

Лейла ничего не сказала, лишь уверенно шагнула вперёд и с какой-то ранее невиданной мне силой притянула к себе и заключила в свои объятия. Я и не сопротивлялась. Казалось, в этих объятиях было так тепло, так комфортно, что боль ноющего виною сердца стала постепенно утихать. Мы замерли минуты на две, прижимаясь друг к другу и больше ничего не говоря. Но эта тишина была недолгой – едва я стала постепенно успокаиваться, голос Нади раздался вдруг где-то позади нас:

- Обнимаются они!

Она сказала это с неким презрением. Я даже услышала, как Надя фыркнула и шумно выдохнула, всем видом показывая, что ей не нравится то, что происходит у меня и Лейлы. Она ходила взад-вперёд по комнате, громко шоркая кроссовками о каменный пол и, как-то совсем незаметно, даже для самих себя, мы с Лейлой отпустили друг друга.

- Завидуешь? – сказала Лейла, когда повернулась к Наде с ядовитой усмешкой.

Странное удивление мелькнуло на лице Нади. Она отшатнулась, демонстративно отошла ещё на несколько шагов, и надулась, плюхнувшись на одну из дальних кроватей.

- Вот ещё! Завидовать вам! С чего вдруг? Чтоб вы понимали, я ненавижу объятия! А с Томпевой особенно! Никогда её не обниму, да и ты, Лейла, под вопросом.

А я лишь стояла, отрешённая внезапным недоумением, лишь сжимая руку Лейлы всё крепче. Кажется, Надя вновь хотела конфликта: она вновь вскочила с кровати, словно подпрыгнула в злости, напрягшись, приподняла плечи. Она раздражённо сопела, не двигаясь с места, лишь переваливалась с пяток на носки, и в этой злой Наде я не могла найти ничего, что могло бы связывать её с той Надей, коею я привыкла её видеть. Раздражённой, но не настолько злой! Казалось, она могла бы убить нас чем угодно, однако, кажется, что-то живое в ней остановило. И Надя лишь решила уколоть нас словами:

- Зачем, почему вы обнимаетесь? Я бы выстрелила в голову каждой из вас, если бы была такая возможность!

Всё это она сказала совсем серьёзно. Кажется, лжи не было в каждом даже звуке, издаваемом ею, и эта злость, накатившая на Надю, кажется, играла в её напряжённом теле, подтянутым плечам, дрожащим от ярости ладоням. Но только непонятно было, из-за чего она так разозлилась. Я , не в силах больше сдерживать внутри этого вопроса, сказала:

- Что тебя так беспокоит?

Яростный огонёк моментом блеснул в её широко распахнутых глазах. Надя словно услышала самый страшный вопрос в жизни, ноги её слегка подкосились, и она, кажется, совсем не ориентируясь в пространстве, взялась практически вслепую за первую попавшуюся ей на глаза, вещь. Ею оказалась верхняя кровать, возле которой Наде посчастливилось встать, однако ни то, что она чувствовала себя неважно, ни то, что конфликт, который она решила устроить, полностью придуман, никак не поменял её решения продолжать ссориться.

- Меня? – громовым раскатом пронёсся по комнате прежде звонкий, теперь лишь хриплый и громкий голос Нади. – Меня беспокоите вы, обе! Меня просто выводит то, какие вы беззаботные! Я бы лучше осталась в камере совсем одна, было бы в миллиард раз лучше! А вы просто мешаете, ясно? Мешаете – и лучше бы вам наконец-то исчезнуть из моей жизни!

Какая-то странная усмешка, казалось, олицетворяющая горечь где-то внутри меня, сама собой возникла на моём лице. Что-то острое одним движением укололо сердце, заставило вздрогнуть и в один момент сжать ладони в кулаки, так, что острые ногти больно впились во вмиг занывшую плоть. Но я не разжала рук. Моё раздражение к Наде было таким сильным, что пустяком казалась даже боль, и единственное, чего я хотела – это навсегда закончить с конфликтами в этой камере. Я уверенно шагнула вперёд, взглянула на Надю: она по-прежнему выглядела озлобленной, шумно пыхтела, словно так пыталась успокоиться.

- Надь, - пытаясь не обращать внимания на её печальное состояние, тихо начала я, - мне очень жаль, что тебе приходится перебарывать себя и общаться с теми, кто тебе не нравится, но мы ведь не можем уйти! Нам придётся тут быть!

- Да! – грустным голосом произнесла Надя. – В этом вся проблема. Мы не можем оставить друг друга и жить своей жизнью. А я просто не выношу всех этих нежностей.

- Ты не любишь объятия?

На лице Нади впервые за наш разговор блеснула еле заметная, но всё же, улыбка, однако в глазах её я прочитала вселенскую печаль, боль, но Надя одномоментно опустила взгляд в пол и тут же, быстрым голосом, произнесла:

- Ненавижу.

Больше от неё не удалось добиться ни слова: едва я приоткрыла рот, чтобы задать следующий вопрос, Надя демонстративно отошла на пару шагов и, отвернувшись, села на кровать, так и не подняв на меня взгляда. И так долго я её разглядывала, что даже не услышала и, тем более, не почувствовала, как Лейла придвинулась ко мне чуть ближе, а после – я ощутила, как медленно и нежно опустилась её ладонь на моё плечо. Едва я почувствовала это, взгляд мой словно сам по себе метнулся в сторону, и я увидела, как Лейла, застыв и широко улыбаясь, скользила взглядом по мне, словно пыталась что-то разглядеть. Наконец, когда глаза наши встретились, так и замерли, глядя друг на друга, Лейла произнесла:

- А я люблю объятия!

Звонко прокричав это, так, что этот крик, кажется, разнёсся эхом по всей камере, впечатал себя в стены её, там и остался, застыл навсегда, Лейла широко распахнула руки, намереваясь обнять, а я не стала сопротивляться. Напротив, едва поняв её намерения, я лишь сделала шаг вперёд, и мы застыли, крепко обнимая друг друга.

- Надеюсь, ты на Надю не обижаешься. – наконец произнесла Лейла после недолгого молчания. – Она ведь не специально. Не знаю даже, что на неё нашло.

- Конечно, не обижаюсь! – даже не думая, выпалила я. – Может, она просто сегодня в плохом настроении?

Лейла саркастично хмыкнула.

- Она всегда в плохом настроении. Ты, главное, не обижайся на неё за это. – предостерегающе шепнула она.

- Лейла, я не собираюсь ни на кого обижаться. Ты только ответь мне... – я слегка понизила голос: – Давно она такой стала?

Лейла лишь пожала плечами. Кажется, она хотела ещё что-то сказать, я услышала, что она как-то нервно выдохнула, будто готовясь к каким-то откровениям, но звонок, оповещающий заключённых об отбое, внезапно раздался и заставил нас с Лейлой отпустить друг друга и начать готовиться ко сну.