Глава 77 Допрос
Едва меня отвели от стеклянного куба, сразу вдруг один из полицейских произнёс:
- Теперь, вспомнив о материалах дела, может быть, вы расскажете нам правду. Смирнов уже всё рассказал.
Он смотрел словно сквозь меня, будто и не со мной разговаривал вовсе. Его взгляд плыл с моей головы до ног, заставляя сердце сжиматься от этого взгляда: какого-то странного, до безумного тяжёлого, он словно решал, как именно меня мучать сейчас. От этого становилось не по себе. Но вдруг его взор быстро переметнулся в сторону другого правоохранителя, стоявшего у стены и наблюдающего за нашими действиями, однако спокойнее не стало: всё внутри нервно сжималось от ощущения незащищённости, от безумного ожидания неизвестности.
- Веди её на допрос. – скомандовал он после нескольких секунд. – Только сначала кое-что сделаем.
Второй полицейский кивнул.
От этих слов сердце словно взметнулось ввысь, а потом упало, словно раскололось на части. Было больно, до ужаса больно и страшно представлять, что там будет: Лейле было боязно даже от одного слова "допрос", а что же там будет со мной, с человеком, который убил вдвое больше людей, чем Лейла?
Не чувствуя пола под ногами, не слыша стука своих кроссовок и ботинок полицейских, не глядя никуда, кроме как в пол, ощущая лишь звон в ушах и неприятный знакомый холодок спины, я быстро шагала вместе с правоохранителями в место, которого не знала. Через множество поворотов и коридоров, кажущимися бесконечными моему бьющемуся в нервном ожидании разуму. Я чувствовала, как подрагивают мои ладони, сомкнутые в наручниках, ощущала страх, захватывающий липкими ладошками всё моё тело. Просила лишь об одном: лишь бы всё это поскорее закончилось.
Я не очень запомнила момент, когда мы остановились. Словно в тумане я сделала ещё один шаг, подгоняемая полицейским, стоявшим позади.
Очнулась лишь тогда, когда услышала громкий хлопок закрывающейся двери, а затем – поворот ключа в замочной скважине. Я не обернулась, чтобы посмотреть: мне это было не нужно. Взгляд метался по комнате, рассматривал её со всех сторон. Вот, маленькая чёрная тумбочка, вот – деревянный стул, вот – большой стеклянный стол с кипой бумаг и документов на нём, в числе них были и материалы о моём деле, фотографии меня и Димы, в спешке неаккуратно приклеенные скотчем к одному из листов в стопке. За столом красовалось большое бордовое офисное кресло, оно пустовало, однако что-то подсказывало, что скоро появится тот, кто займёт это место. Однако моим ожиданиям было не суждено сбыться: едва я подумала о том, что допрос будет проходить здесь, один из полицейских вдруг с яростью крикнул:
- Я же попросил вести её на допрос, а не сюда! Сейчас, возьму материалы, и приду! Отведи её, куда надо!
После этих слов я ощутила, как меня кто-то, явно прикладывая усилия, вновь тащит в неизвестном направлении. На этот раз я не сопротивлялась, хотела пустить всё на самотёк, поэтому послушно поддалась и пошла в направлении, которое мне должны были, очевидно, дать.
Кабинет, походивший на офисный, закрылся прямо перед моим носом, и холодный коридор вновь принял меня в свои объятия. Вновь бесконечные стены, освещающиеся ледяным светом иногда мигающих лампочек, вновь темнота впереди, и вновь давящее чувство безысходности, такое, что нельзя было даже вздохнуть. Казалось, стены постепенно сужались, и я представляла, что вскоре нас должна настигнуть участь быть раздавленными. Однако ничего такого не происходило: всё было, как прежде, а мне казалось, что произойдёт что-то, что угодно, но жизнь моя оборвётся в этом бесконечном коридоре, а он, как назло, играл со мной в жестокие игры. И так я шла до камеры, молча, надеясь только на то, что то чувство, преследующее меня ещё с декабря, исчезнет. Но оно словно смеялось надо мной: уже второй день рисовало в моём воображении людей-теней, которых на самом деле никогда не могло быть, оно создавало их в реальности. Моя спина холодела при их присутствии сзади, оно делало меня сумасшедшей, постепенно, но я чувствовала, как с этой виной за теракт, схожу с ума. Тени мерещились мне даже в узком коридоре, даже рядом с полицейским, они бежали по стенам, виднелись в падающем на них свете лампочек, ненадолго исчезали, а потом появлялись вновь. Я вертела головой по сторонам, в попытках понять, однако так ничего и не удалось: то, что создавал мой разум, легко могло исчезнуть, рассыпаться, ведь этого не существовало. А я, при одном лишь только виде теней могла забыть о том, что они нереальны, придуманы моим мозгом, чтобы, как сказала мне Лейла, постараться искоренить вину, связанную с трагедией в декабре.
Когда меня с резкостью и невиданной силой прикосновения втолкнули в камеру, я вновь увидела тень где-то вдалеке: она мелькнула на одной из стен коридора, вновь рассыпалась в его тьме. Утомлённая и взволнованная ожиданием стремительно приближающегося допроса, я, едва услышав, что дверь за полицейским закрылась, молча прошла в середину камеры и села на кровать, рядом с вновь погружённой в себя Лейлой. Поймав себя на мысли, что хочу увидеть, куда она смотрит, я резко повернула голову к Лейле, вгляделась: та смотрела вперёд, почти не моргала, и лишь изредка я видела, как она дышит. Поняв, что не хочу ни о чём с ней говорить и отвлекать от её занятия, я, скорее напротив, даже последовала её примеру: уселась на кровати удобнее, тоже решила поглядеть в ту точку, в которую смотрела Лейла.
Однако нашу идиллию тишины вдруг решил разорвать ядовитый, раздражённый голос Нади:
- Даже поговорить не с кем! Сидят, смотрят непонятно куда! Вот дуры! А я с вами десять лет должна находиться!
- Так и не находись. Сваливай, Надь. Сбеги, как я когда-то сбежала. – спокойно произнесла я, искренне надеясь, что Надя послушает мой совет и в камере наконец будет хотя бы немного спокойнее.
Надя тяжело вздохнула.
- Хотелось бы. Но я не хочу оставлять ни тебя, ни Лейлу одну. Хочу, чтобы мы, как подружки, вместе преодолели трудности!
Едкая усмешка появилась на моём лице.
- Но мы не подружки. – как-то нечаянно вырвалось у меня.
- Знаю. А очень бы хотелось.
И в этих словах, в каждой нотке прежде ядовитого, а теперь до странного грустного голоса, я слышала лишь невыносимую тоску и печаль. Голос Надя всё ещё пыталась сделать, как прежде, высокомерным и грубым, однако дрожь в интонациях выдавала то, что всё это высокомерие – лишь напускной пафос, подобно защитной реакции, и что-то в Наде явно дрогнуло после моих слов о том, что мы явно не подруги. Да, Наде, очевидно, было очень больно и обидно: это читалось в её скованных движениях поворотов головы, она словно боялась встретиться взглядом со мной, и замерла, глядя в окно. Лишь только нога, вскинутая на ногу Нади, нервно болталась. Я услышала, как коротко Надя шмыгнула носом, как всё тело её напряглось, и стало ясно, что она вновь хочет конфликтовать; Однако вопреки моим ожиданиям в уши мне ударил не яростный, недовольный крик возмущённой Нади, а её тихий и грустный голос:
- А я хотела подружиться...
И столько искренности, столько нескрываемой боли было в этих четырёх словах, что я невольно вздрогнула. От этой боли, кажется, даже воздух исчез, испарился, не выдержал её натиска, и вместе с ним, кажется, исчез и пол под моими ногами, я боялась сказать ещё что-то обидное Наде, однако губы сами собой вдруг тихо проговорили:
- Я бы тоже очень хотела с тобой дружить. Всё- таки, нам жить вместе не один день, а значит, наладить контакт придётся всё равно. Просто ты не хочешь.
- Я?
Лишь это произнесла Надя перед тем, как закрыла рот дрожащей ладонью и тихо закашлялась. Её тело при этом нисколько не дрогнуло, словно у неё не было сил даже на кашель. Её бледная фигурка слегка покачнулась, а пальцы слабым движением попробовали ухватиться за матрац кровати, пытаясь уберечь Надю от падения.
- Тебе плохо? – выронила я.
Я, в готовности в любой момент сорваться с места и подбежать к Наде, резко вскочила с кровати и молча встала рядом с последней, ожидая реакции Нади. Однако та, в отличие от моих ожиданий, лишь покачала головой и просипела:
- Я просто не думала, что ты так отреагируешь!
Неловким движением пальцев Надя провела ими по щеке, и лишь мимолётом я заметила блеснувшую на ней слезу. Именно после этого Надя вновь откашлялась, подняла голову вверх и своим обычным голосом, к коему я привыкла за весь день, произнесла:
- Ну и ладно! У меня, зато есть я сама, и мне не нужен никто второй! Им могла бы стать ты, может, Лейла. Но вы обе – дуры, которые никогда не поймут моих чувств!
Надя шмыгнула носом и, бросив на меня мимолётом скорбный взгляд, замолчала и больше не сказала ничего. Лейла тоже молчала, кажется, она даже и не слышала того, всё продолжала смотреть вперёд себя, и лишь я, очевидно, поняла то, что сказала ей Надя. Эта девчонка странным действием пыталась привлечь внимания к себе со стороны Лейлы, и я планировала поговорить с той, рассказать о том, что же именно пытается сделать Надя.
- Я пока не готова, а вот Лейла – скорее всего! Попробуй с ней поговорить. – попыталась подбодрить Надю я.
- А зачем? Она никогда, никогда не захочет меня слушать. Мы слишком разные, а я бы очень хотела с ней дружить.
Глухое, наполненное болью, рыдание Нади, разнеслось по камере. Оно было не слишком длинным, даже, скорее всего, слишком короткое. Но это рыдание чья-то невиданная сила впечатала в стены. Оно въелось в них и, казалось, осталось там навсегда. Я не хотела вмешиваться, было желание абстрагироваться от всего этого и подумать о том, что сегодня будет со мной, на допросе, коего так сильно боялась Лейла. Но плач Нади и моё, непроизвольно сжимающееся от него, сердце, всё же взяли своё, пересилили стойкое сопротивление разума, я тихо проговорила:
- Я тоже всю жизнь пыталась найти себе лучшую подругу. Но все они уходили, печально, но факт. Уходили. Как только появлялась другая, они сразу же бежали к ней, оставляя меня где-то позади. Но, знаешь, Лейла не такая. Поговори с ней, поверь, что твоя проблема решится, если ты с ней поговоришь!
- Может быть. Но точно не решится проблема того, что я здесь. И ничего не помню. Вообще. Только яркий свет от мобильника. Мне внушают, что я убийца, что унесла две жизни, но это не так! Я не помню ничего! Разве могла бы забыть убийство?
Крик Нади становился всё громче и громче, пока не сорвался в фальцете, и она, вновь закашлявшись, замолчала. В недоумении мы смотрели друг на друга: я не понимала, что сейчас произошло и как можно забыть преступление, совершённое собой же, а Надя, очевидно, не планировала показывать девушке, с которой знакома, все свои эмоции и то, что это всё же произошло, её крайне удивило. Однако вскоре моё смущение переросло в желание помочь Наде, поэтому я, полная уверенности, произнесла:
- Не думай об этом. Если ты этого не делала, тебя оправдают!
- Они даже слушать меня не хотят, Рая! И тебя не послушают на сегодняшнем допросе, понимаешь? Им плевать, плевать на всех! Так неприятно от этого, Рая! А я не помню, как я всё это совершала, мне так больно от этого!
- А что ты помнишь?
- Вообще не помню тот день. Словно мучительная пустота до суда, а потом обвинение в том, что я во всём виновата, но я не верю! Я же не помню и не могу быть убийцей!
- Объясни, как всё это произошло! Как ты получила оружие?
Надя махнула рукой.
- Это сейчас не важно. Гораздо важнее твой сегодняшний допрос, я очень волнуюсь за то, что они сделают с тобой. А вдруг... – Надя понизила голос, – вдруг они сделают с тобой то же самое!
- То же самое?
- То же самое, что и с Лейлой. Она теперь даже слова этого боится!
- У меня всё будет по-другому. Я уже была на допросе, не думаю, что что-то изменится.
И после этих моих слов в комнату вдруг кто-то вбежал, с шумом отворив железную дверь: я повернулась, чтобы лучше разглядеть. То были уже знакомый мне полицейский и следователь, коего я видела лишь однажды. У обоих были в руках стопки бумаг, в числе которых были и фотографии меня и Димы, которые они с характерным резким звуком стали громоздить на пол. Переглянувшись, сделали несколько шагов в мою сторону и небрежно поставили на каменный пол деревянный табурет, похожий на тот, на котором я сидела во время разговора с Молли.
- Девушки, просьба отойти. Лейла, сядьте рядом с Надеждой. – скомандовал один из полицейских.
Но даже после этих слов Лейла не шелохнулась. Лишь слегка дрогнула её ладонь, прежде неподвижно лежавшая на коленях, но после вновь замерла. Лейла стала похожа больше на реалистичную куклу, нежели на человека.
- Простите. – раздражённо бросила Надя. – Я сейчас её уберу.
После этого Надя раздражённо вскочила с кровати и, быстро подбежав к неподвижно сидящей и полностью отрешённой от всего происходящего Лейле, крепко взяла её за руку и потянула к себе. В глазах Нади играл яростный огонёк. Она с секунду пыталась плавно и аккуратно стащить Лейлу с кровати, но вскоре ей это надоело. Надя резким движением, сжав ладонь Лейлы, заставила её с лёгкостью вскочить и, лишь слегка покачнувшись, устоять на ногах. Казалось, будь это движение хотя бы чуть реже, Лейле бы с лёгкостью могло бы оторвать руку. Вместе они направились в конец комнаты. Сели на кровать Нади, пытаясь не смотреть в мои глаза.
- Ну что ж, Томпева, садитесь сюда. – наконец, после всех приготовлений, сказал самый высокий из двух правоохранителей.
Я послушно встала с кровати, не видя никакого смысла сопротивляться. Всё же, знала, что сопротивление будет бесполезно, и меня всё равно заставят отвечать. Ещё раз украдкой взглянула на сокамерниц: они, словно боясь лишний раз посмотреть в мою сторону, опустили взгляд в пол. Лейла даже заткнула пальцами уши, зажмурилась, о том, чтобы хотя бы поддержать меня, не шло и речи. А я шла к середине камеры, к полицейским, не угрюмо, и не радостно, но с каким-то тихим принятием происходящего: если девочкам настолько страшно даже видеть процесс допроса, значит перечить правоохранителям явно не стоит. Я не смотрела больше ни в чью сторону: последовала примеру сокамерниц и глядела лишь в пол, рассматривая в точности, в мельчайших подробностях, крупинки камня, лишь бы не думать о том, что за вопросы мне будут задавать.
- Давай, быстрее. – вдруг поторопил меня грубый мужской голос, нарушив наступившую тишину.
Я повиновалась. Быстрыми шагами стала преодолевать расстояние между мною и деревянной табуреткой. Странные чувства во мне вызывало всё происходящее. Лейла, всё ещё закрывая уши, поборола свой страх и глядела на меня с конца камеры, сидя неподвижно и, казалось, наблюдая за каждым моим движением. Я тоже мимолётом взглянула на неё, выдавила улыбку, дрогнувшую и вмиг опавшую, когда я отвернулась. В тот момент я уже подошла к табурету, мне стало трудно дышать, спина вновь похолодела, но я не стала больше оборачиваться в сторону, в которой могла бы заметить тень. Я лишь вновь взглянула на Надю и Лейлу, крепко сжала руки в кулаки и произнесла:
- Надеюсь, этот допрос вас повеселит, товарищ следователь.
После этого я приблизилась к табурету и молча села на него.
- Ну что ж, давай начнём. – следователь с громким вздохом плюхнулся на кровать, где совсем недавно сидели мы с Лейлой и переговаривались о тенях, где я даже не ожидала сегодняшнего допроса.
Я кивнула.
- Итак, вопрос первый. Кто из вас первый предложил совершить преступление? Или это желание исходило вовсе не от вас обоих, а от кого-то извне? – начал следователь.
Молча я сидела на табурете, потупив голову. Очень не хотелось говорить ничего о Диме, но ведь они же спросят... нужно было выдумать что угодно, лишь бы не правду! Нужно было соврать, срочно придумать, какую неправду им сказать, лишь бы не выдавать Димку.
- Это всё я. Я предложила. – с уверенностью произнесла я.
На лице следователя вмиг появилась злая усмешка.
- Очень странно, потому что Смирнов нам сказал о том, что предложение исходило от него. – произнёс он.
От досады я прикусила губу, чуть не рыдая от того, в какую ситуацию попала. Хотелось что-то возразить, но не получалось: было обидно, больно и как-то до ужаса неприятно осознавать то, что больше уже ничего нельзя сделать, ничего изменить. От этого вдруг голову словно укололо мелкими иголочками, по всему телу прошёлся жар, словно меня сжигали заживо, однако правду всё ещё говорить не хотелось.
- Так кто сказал правду: ты, или же всё-таки Дима? – допрашивал следователь.
- Я не знаю. – выдохнула я.
- То есть как это "не знаете"? Как не знаете, если только что с уверенностью заявляли, что во всём виноваты вы?
- Я не знаю, правда, я забыла!
- Забыла, значит? Сейчас быстро вспомнишь!
Как безумный, следователь сорвался с места и подошёл ко мне. В руках у него была бита, огромная, деревянная бита, которую он рассматривал с высоко поднятой головой и яростной ухмылкой, которую я видела лишь однажды, у Алины, ожидающей того, как я буду кататься со стеклом в ногах. Эта ухмылка была знакома мне не с лучшей стороны. Лишь увидев подобную у следователя, я замерла, и сердце замерло. Молча опустила взгляд в пол, сжала дрожащие губы и попыталась смириться со своей участью.
- Вспомнила?
Это сказал следователь, подойдя ко мне сзади. Бита мягко коснулась моего плеча, это походило больше на угрозу, однако я молчала, не желая выдавать человека, которого всё ещё любила больше всех людей на планете.
- Томпева, я хотел с вами хорошо! – говорил следователь.
- А что я сделаю, если правда забыла? – возразила я.
- Томпева! Вы не оставляете мне никакого выбора! Придётся с вами вести себя иначе, а ведь я планировал обычный диалог, без скандалов!
Я молчала, зная, что больше возражать нельзя: кажется, именно это больше всего раздражало его, и у меня было меньше шансов пройти допрос спокойно. Поэтому я лишь сидела, ничего не говоря, потупив взгляд. Ожидала лишь того, когда, наконец, он задаст очередной вопрос.
И этот момент, наконец, наступил. Бита ещё сильнее надавила на моё плечо, когда следователь вдруг произнёс:
- Ну что, будете говорить, что и как произошло?
В знак отрицания я лишь покачала головой.
- Нет? Не будете? Значит, придётся выпытывать у вас эту информацию, уж простите. Думаю, знаете, что моё терпение тоже не безгранично. Вы вынудили меня сделать это!
Я молча кивнула.
- Значит, сами захотели то, что сейчас будет! – тихо сказал следователь.
В ту же секунду он, величаво вздёрнув голову, крепко схватился сильной ладонью за моё плечо и, сдёрнув его назад, заставил чуть не упасть со скамейки от неожиданного наклона куда-то даже не назад, а вбок. Однако следователь остроумно предвосхитил события: едва я почувствовала, как тело моё неуправляемо заваливается куда-то с табурета, я вновь почувствовала мужскую руку на плече, однако теперь она сжимала последнее так сильно, как никогда ранее. От этого по всему моему телу прошла какая-то странная, едкая боль, подобно электрическим разрядам, бьющая от плеча, через всё тело.
Я не знала, что будет дальше: потупив взгляд, я молча ждала следующих действий следователя, который, кажется, вновь схватил биту, однако руку с моего плеча так и не убрал. Наоборот, хватка всё только набирала и набирала силу. Я лишь принимала это, как должное, боясь даже представить, что же может быть дальше.
На девочек в конце камеры даже повернуть голову боялась, но даже тихих всхлипов оттуда было достаточно, чтобы понять, насколько им там плохо. И что-то неуловимое скользило в моей душе, какое-то невыносимое сострадание к сокамерницам вмиг мною овладело, переломило желание разума не тревожить лишний раз следователя. Вместо этого тихий шёпот разнёсся по камере, мой шёпот, наполненный искренней заботой и тревогой, которую нельзя было истребить даже угрозами:
- Девочки, вы сильно боитесь?
Я вмиг обернулась, чтобы посмотреть на Надю и Лейлу: они сидели, казалось, не слыша моего обеспокоенного шёпота. Лишь Надя вдруг замерла, словно почувствовала на себе мой взгляд и, быстро повернувшись ко мне, нервно бросила:
- Нет, всё в порядке.
И столько нервозности, столько страха было в этих словах, в интонации, что по моему телу вмиг прошлась дрожь. Даже не от того, что прямо рядом со мной возвышался, подобно гигантской горе, огромный мужчина с тяжёлой битой в руках. Я дрожала от того, что видела, как на место злости лицо Нади приобрело испуганный вид. Она вся побледнела, даже взгляд её ни секунды не задержался на мне, а тревожно плыл по периметру камеры. Столько вдруг чувств нахлынуло на меня, что я забыла о том прежнем страхе, что окутал меня с ног до головы, и на его место вдруг пришло желание поговорить с Надей. Уверенно я произнесла:
- Я готова прийти на помощь в любой момент! Тебе и Лейле стоит лишь попросить!
Кажется, эти мои слова стали для следователя последней каплей: едва я закончила свою короткую, но воодушевляющую речь, он резко схватил меня за тёмную копну волос и отвернул от Лейлы и Нади, да так, что шея моя негромко хрустнула, и я даже ощутила неприятную колющую боль.
- Как же вы меня раздражаете, Раиса Томпева! – разгневанно прошипел следователь.
Я молчала, ожидая, что будет дальше.
- Я бы так спокойно не сидел! Сейчас вы и вправду меня расстроили, но я даю вам последний шанс: сознайтесь!
- В чём?
- В том, кто именно предложил идею устроить теракт. Ну что, сознаётесь?
Я помотала головой.
- Ну, тогда пеняйте на себя.
С этими словами следователь грубым движением оголил моё плечо и взял биту удобнее. Вновь зло усмехнулся, замахнулся и ударил по плечу моему, однако я даже не шелохнулась. Боль была настолько сильна, что внутри, словно всё разрывалось от неё, но я молча терпела, не желая выдавать Димку.
Я выносила избиение стойко, не шелохнувшись ни разу. Когда с новой силой о моё истерзанное плечо вновь ударилась деревянная бита, из меня вновь не удалось вырвать ни крика, ни стона, ни страдальческого вздоха. Это выводило следователя из себя: после третьего удара он вдруг замер, бита с грохотом ударилась о каменный пол, и после этого он тихо проговорил:
- Так, ладно, пропускаем этот вопрос и переходим к следующему, раз так. Потом вернёмся к этому, Раиса. Обязательно вернёмся.
После этих слов, кажется, внутри меня ещё больше укрепилась сила. И повела я глазами вновь к кровати Лейлы и Нади, искренне улыбаясь, видя, что и у них на лице возникли улыбки, даже несмотря на то, что в их глазах всё ещё блестели слёзы. Да и у меня отбитое плечо тоже болело, но разве есть такая боль, которая могла бы погубить даже маленький лучик радости в душе?
- Хватит улыбаться, Томпева. Давайте-ка, нам ещё на один вопрос ответьте!
Я кивнула, но улыбаться не перестала. Это чувство какого-то живого, невообразимого счастья от того, что я вытерпела, однако не предала любимого человека, охватившее меня, вырывалось наружу, и эта улыбка существовала как-то сама, словно отдельно от меня, и была воплощением всех тех эмоций, нахлынувших на меня в одну секунду.
- Томпева, следующий вопрос! – грубый голос следователя разнёсся эхом по комнате. – А потом вернёмся к тому, на который вы так и не ответили.
Я быстро закивала головой, мол, слушаю, однако то вообще не было правдой. Я думала лишь о том, действительно ли он вернётся к тому самому вопросу о том, кто из нас с Димой предложил совершить теракт, и от этого было так страшно, что я даже ни секунды не вникла в вопрос, раздавшийся прямо возле меня. Слышала лишь, что это были какие-то слова, какие-то звуки.
Звуки были, но я их не различала, лишь мысли быстрыми строками мелькали в голове. Только они завладели моим сознанием. И так я, сама того не замечая, сидела, замерев, совершенно не понимая ничего с проходящего допроса.
- Томпева! Ответьте! Или вы и на этот вопрос ответить не в состоянии?
Вдруг громкий голос следователя оглушил меня, в ушах негромко зазвенело, словно тысячи колокольчиков вдруг издали звонкий и режущий звон, эти слова словно заставили меня проснуться. Я нервно вздрогнула от неожиданности, в голове мелькнула странная мысль о том, что нужно сказать. Произнесла, наверное, самую глупую фразу за сегодня:
- Вы что-то говорили?
Тяжёлый вздох раздался позади, да и я сама уже готова была вздыхать от чувства какого-то непреодолимого стыда, который охватил меня сразу же после того, как я сказала эту глупую фразу, однако следователь, кажется, принял решение совершенно не обращать на этот конфуз никакого внимания, вместо этого лишь произнёс:
- Итак, задаю вопрос ещё раз! Кого вы убили самым первым во время теракта?
- Лично я? – дрожащим голосом задала я вопрос.
- Да. Как мне сказал Смирнов, вы разделились и каждый шли по разным этажам. Я прав?
Я кивнула.
- Значит, спрашиваю лично у вас: кого вы убили самым первым?
Стало после этого вопроса вдруг тяжело, очень тяжело. Словно камнем надавило на душу, заставило её рваться на части от болезненных воспоминаний. Они разрывали её на куски, и для меня это было похоже на пытку. Гораздо сильнее, чем удар биты по плечу. Сильнее, чем что-либо. Эти воспоминания медленно убивали, уничтожали меня, и я готова была вытерпеть ещё несколько ударов, чем даже думать о том дне. Однако эти мысли как-то сами собой воцарились в моей голове, они, словно даже нарочно, насмешливо, подкидывали мне те самые размышления о декабрьском происшествии!
Вспышка – и я увидела, как Мира и Сэнди, две лучшие подружки, прыгают в окно. Их звонкий, пронзительный крик, раздаётся, кажется, в моих ушах, там остаётся навсегда, словно становится ещё одним моим камнем на душе. Вот Инна, вместе с Аминой Андреевной, лежат на полу. Их глаза крепко закрыты, что уж там, зажмурены, на щеке Инны, кажется, всё ещё блестит слеза. Я вижу всё это, словно происходит сейчас. Однако нет, этому происшествию уже три месяца, если не больше, но я точно вижу всё происходящее в мельчайших подробностях!
- Простите, я... простите меня... – шептала я.
После этих слов уже знакомый холодок пробежал по спине. Я, угнетаемая вновь усилившимся чувством вины, не испытала никакого любопытства и даже не шелохнулась, чтобы посмотреть, какие галлюцинации подкинул мне мозг сегодня. Однако тень сама мелькнула передо мной: луч солнца вдруг проник через решётки и осветил одну из стен – там мимолётом я смогла заметить тёмную фигуру с бантиком, которая быстро растворилась в ярком свете солнечных лучей.
- Томпева, ответьте на вопрос: кого вы убили первым? Не молчите! – вдруг раздался голос следователя.
Этот вопрос стал, словно последней каплей. Я разрыдалась, дрожа всем телом. Я чувствовала, как тёплые солёные слёзы подступают к губам, но боль была такая сильная, что ничего не могло помочь: даже слёзы, которые раньше могли бы помочь, больше не утешали, теперь я лишь закрыла лицо руками и не знала, когда это навязчивое чувство вины пройдёт.
- Томпева, кого вы убили первым? – вновь повторился вопрос.
Понимая, что следователь не отстанет, я быстро проговорила:
- Сначала я убила маленькую девочку, имени которой ещё не узнала. А следующей стала Инна Юрьева.
И после этого я зарыдала ещё сильнее. Даже от произнесения этого имени вдруг стало тошно от самой себя. Чувство вины и какой-то необъяснимой жалости к погибшим охватывало меня, терзало сознание. Сердце непроизвольно сжималось лишь от одной мысли о том, что убила этих людей – я, и на допросе я нахожусь из-за того, что убийца, и никуда от этого не деться, никуда больше не сбежать. Это теперь было навсегда!
Из мыслей меня вырвал шелест бумаг. Следователь, быстро что-то написав на одной из них, перевернул лист и задал следующий вопрос:
- Возможно, вы и не знали, но убийцы очень часто выбирают себе в жертвы один и тот же типаж. Скажите, первая убитая была типажом для остальных двадцати, которых вы убили?
Я возмутилась:
- Нет, конечно, нет!
- Нет? А какой типаж у вас был?
- Никакой! – закричала я.
- Никакой, значит? Почему же тогда вы пришли именно в эту школу, в определённое время и заходили в определённые классы?
Какое-то странное, неуловимое чувство несправедливости скользило в моей душе, какое-то невыносимое желание всё объяснить вмиг мною овладело. Оно переломило страх перед очередным ударом биты. На место этого страха пришло желание доказать следователю то, что всё не так, как он думает. И голос мой раздался по всей камере, громкий и возмущённый:
- Никакого типажа не было! Просто в этой школе учились ученики, которых я ненавидела! И я пришла ради них, однако что-то со мной произошло! Это всё из-за злости, из-за моих чувств, но никак не из-за какого-то особого типажа.
Следователь хмыкнул, вновь перевернул очередной листок и произнёс:
- Хорошо. Это понятно. Теперь: что произошло на чердаке?
- На чердаке?
- Ну да. Там, где вы с Димой сидели и прятались от полицейских.
- Ну, сейчас, попытаюсь вспомнить.
Я вдруг вспомнила тот день, и что-то вновь отравило мою душу. Я не очень помнила тот день, ведь находилась какое-то время без сознания. И без сомнения выдавила правду:
- Я была без сознания.
Следователь вновь хмыкнул.
- И?
Он словно ждал какого-то продолжения моей фразы, однако я, понимающая, что так ничего и не вспомню, произнесла:
- Я не помню ничего. Была без сознания.
- Опять не помните?
- На этот раз, правда, не помню. Я разбила голову и потеряла сознание до момента задержания. Никак не могу сказать, что было на чердаке.
- Ладно, я понял. Давайте в таком случае вы мне расскажете, какие у вас были мотивы.
- Мотивы?
- Да, мотивы совершения преступления.
- Я ненавидела своих одноклассников. Это – все мои мотивы. Думаю, вы и так это поняли. Однако сейчас я не знаю, насколько сильной была эта ненависть. Может, я просто внушила её сама себе, но в тот момент она была очень сильная.
Следователь сделал в листке ещё одну пометку. Затем он кивнул, словно сам себе, будто я в один момент исчезла из его поля зрения, но вдруг словно очнулся, вспомнил, где находится, наконец, произнёс:
- Так, Смирнов сказал ту же самую причину. Ладно, тут, значит, правду сказала.
Я кивнула. Ещё бы, эту правду было выудить из меня не так уж и сложно. Непросто, действительно, но не так трудно, как всю подноготную о том, кто же первый из нас решил устроить теракт.
- Итак, Томпева, давайте-ка ещё один вопрос. Не такой уж и трудный, но очень важный.
- Задавайте уже. – поторопила следователя я.
- Хорошо. Рая, подскажите, пожалуйста, кого из убитых вам больше всего жаль? Подумайте над этим вопросом, пожалуйста...
Никаких больше слов я не смогла расслышать. Уши словно наглухо забили ватой, я осталась в полной тишине, как будто погрузилась на глубину водоёма, но не во всех водоёмах чувствуется чьё-то постороннее присутствие! И не во всех водоёмах спину холодит не от следователя сзади, а от кого-то другого. Мне даже не нужно было проверять: знала, что тени появились позади, за моей спиной, и они приближались. Казалось, что эти звуки находятся как-то отдельно от внешнего мира, они эхом разнеслись в моей голове, кажется, постепенно замолкали, а потом начинали вновь, было ощущение, что кто-то босиком шаркает по полу, только это был не один звук. Кажется, шли в одном темпе, неторопливо, медленно, словно растягивая мои мучительные ожидания, несколько десятков таких ног. Казалось, что число их увеличивается, но такого не могло быть, да и вообще, не было кроме нас пятерых: меня, Лейлы, Нади, следователя и полицейского, что расхаживал вперёд-назад возле двери, никого не должно было быть. Однако я чувствовала, слышала эти шаги. И я очень хотела бы, чтоб кто-то из теней убил меня, уничтожил, забрал в свою бесконечную тёмную бездну, но галлюцинации, увы, не могли причинить сами физический вред человеку, а вот издевались они надо мной знатно, пытались расшатать ментальное здоровье. Или я сама над собой издевалась, рассуждая об этих тенях – не знала и даже не хотела думать о том, чтобы узнавать такое.
Вдруг воздуха стало не хватать: я ощутила, как тень пробралась ко мне слишком близко. Аккуратно, нежно, она положила руки мне на плечо с какой-то материнской нежностью, словно перепутала меня со своей дочерью. Прикосновение было таким, словно она боялась причинить мне вред, будто я была драгоценной хрустальной вазой, но оно заставило меня невольно вздрогнуть: пальцы у этой незнакомки, словно сотканной из тьмы, были странно холодными, словно она несколько часов держала их в ледяной проруби. Но не это было самым ужасным: весь ужас пришёл ко мне тогда, когда тень со всей силы надавила мне на горло. С невообразимой жестокостью, в коей была только злоба ко мне, она крепко прижимала ледяные пальцы и, казалось, предел её сил был безграничен. От этого вдруг воздух стал каким-то спёртым, душным, недосягаемым. Словно кислород исчез, испарился, и я лишь молча пыталась дышать, широко разинув рот, но ничего не выходило: я словно забыла, как это делать. Молча ловила ртом воздух, но он почему-то не доходил до лёгких.
Едва я сделала очередной вдох в безуспешной попытке избавиться от навязчивого ощущения недостатка кислорода, ощутила, как следователь, дождавшись удобного для него момента, с яростью отвесил мне пощёчину. От неожиданности и боли я невольно взвизгнула: жгучая, неприятная, она словно током ударила по всему моему телу, оттого я почувствовала, как всё тело покрывалось мурашками. Щека болезненно горела, словно её в один момент подожгли, однако галлюцинации испарились, горло больше не сдавливали ни чьи пальцы, и теперь я, смутившись, попыталась вдохнуть, почти незаметно, чтобы вновь не получить удара от следователя. Теперь уже я могла расслышать любые слова, звуки теперь спокойно доходили до меня: вместе с галлюцинациями ушло и временное ухудшение слуха. И неожиданно вдруг в уши мне ударил требовательный, нетерпеливый голос следователя:
- Томпева, ну так что, кого вам жаль больше всего из вами убитых?
От этого вопроса, который вылетел у меня из головы под воздействием совсем некстати настигших меня галлюцинаций, вдруг сжалось всё внутри. Я невольно вздрогнула. И столько боли от воспоминаний, столько уродливой иронии и насмешки было в этом вопросе, что к глазам вдруг подступили слёзы.
Они, казалось, жгли глаза, но наружу не выливались. А боль была! От неё, кажется, исчезло всё вокруг, я даже не ощущала табурета, на котором сидела, в голове были лишь мысли о том, насколько жаль людей, совершенно невинных людей, которых убила я сама. Мысли об этом с невиданной быстротой проносились в моей голове, и я, даже не контролируя себя, тихо проговорила:
- А обязательно отвечать на этот вопрос?
Следователь хохотнул, словно вопросы, вызывающие у меня только боль, у него, напротив, ассоциировались с чем-то радостным, весёлым. Он даже ничего не произнёс после моего уточнения, только лишь смешок был для меня ответом. И я поняла, что ответить нужно, однако даже в мыслях не могла я представить того, чтобы проговорить что-то на эту тему. Как-то беспомощно мелькнула в моей голове мысль о том, как бы убитые могли бы сейчас радоваться жизни и то, что мой допрос – лишь расплата за то, что я лишила их этой возможности. Этот факт немного придал мне сил, заставил перестать сомневаться в справедливости происходящего. И я, собрав последние силы в кулак, выдохнула правду:
- Мне жаль их всех.
Уверенность в том, что больше никаких вопросов не последует, быстро возрастала и укреплялась, однако вопреки всем моим надеждам, успевшим за короткие секунды немного успокоить меня, следователь без каких-либо эмоций произнёс:
- А кого жаль больше всего?
Голова стучала, сердце горело, как в огне, однако даже и мысли не было о том, чтобы не ответить. Следователь должен знать правду. Он должен знать о том, что у меня внутри, раз пришёл за этим. И я, вновь ощущая, что спина похолодела, без раздумий произнесла:
- Всех.
И всё завертелось перед глазами: дверь, полицейский, продолжавший наматывать круги возле неё, двухъярусная кровать, на которой недавно ещё сидели мы с Лейлой.
В глазах вдруг стало темно. Я почувствовала, как теряю сознание.