Принцип становления

Удары сердца звучали всё громче, охватывая горло, они словно отдавались в ушах. Я приоткрыла рот, чтобы вдохнуть воздух, которого вдруг стало не хватать, и попытаться совладать с телом, которое меня совсем не слушалось. Боль пронзала всё моё тело, а осознание того, что это конец, становилось всё отчётливее. Десять лет – таковым был мой изначальный срок, я была к этому готова, однако совсем того не ожидала. Как же там была Саша? А мама? Внутри было ощущение, что я теряюсь в этом мире, он словно рушился, а я не знала, как его спасти. Жизнь словно теряла для меня особый смысл, я даже не могла представить, что столько лет будет потрачено впустую. И ради чего, ради этого ли я вообще пошла тогда в эту школу? Ради этого ли лишила жизни детей? Нет, у этого вряд ли я теперь могла бы вообще найти какую-то причину. Теперь вся та злость, вся та ненависть, казалась чем-то мимолётным, однодневным. Думая об этом, я понимала, что никогда ещё не чувствовала себя настолько ужасно. Голова моя кружилась, а какое-то тошнотворное чувство ненависти к самой себе распространилось, словно по всему моему телу, отдаваясь нотками боли в голове.

Погружённая в собственные мысли, я даже не заметила, как уже шла по коридору в сопровождении полицейских; царила полная тишина, нарушаемая лишь стуками их ботинок о каменный пол. Лампочки тускло освещали нам дорогу, а мне казалось, что они стали светить чуть слабее, медленно потухая, они словно олицетворяли меня, мой огонёк надежды где-то внутри. Казалось, я всё больше и больше погружалась в бесконечное отчаяние. И я не знала, кто сможет меня от него спасти!

Резким толчком меня затолкнули в камеру, я невольно перешагнула порог, не устояв на ногах. Едва за мной закрылась с хлопком железная, скрипучая дверь, я поняла, что в этой комнате царила бесконечная тишина, но она впервые тут была мне как раз кстати. Я не хотела ничего слышать, ничего, что могло бы вытолкнуть меня из собственных мыслей. Боль не утихала, лишь становилась сильнее и сильнее, обвивая меня, словно змея, впрыскивая в меня свой яд.

Тихо вздохнув и надеясь, что этой ночью никто меня не разбудит, я решила уснуть. Мне хотелось закрыть глаза и никогда не просыпаться. Отчаяние, безумное, сильное, поглощало меня изнутри. Было адски мучительно даже вспоминать о существовании той школы, о том, что там произошло, ибо все воспоминания об этом делали мне очень больно, словно резали лезвием по израненному сердцу.

Едва я легла в кровать, с тяжким камнем на душе я закрыла глаза. На удивление, с такой болью и мучениями, с мыслями, роем летающими в голове, я заснула достаточно быстро.

***

Меня разбудил звон будильника и, распахнув глаза, я увидела, как торопясь, перегоняя друг друга, к раковине бежали обе мои сокамерницы, из крана которой тонкой струйкой выливалась вода.

- Томпева, иди к нам! – слышала я голос Нади, привычно строгий, и сквозь эту пелену строгости я могла с лёгкостью различить истинную заботу.

После вчерашней ситуации весь мир стал серым. Я находилась в полном отчаянии, поэтому даже не смогла ничего выдавить из себя после слов Нади, однако знакомый голос свидетельствовал о том, что она никак не унималась, наверное, желая что-то мне рассказать возле раковины:

- Томпева! – кричала Надя.

Она звала меня. Эхом голос её раздавался по всей камере. Я резко подняла со скомканного одеяла свой взгляд, направляя его на Саввину, которая лишь молча стояла, выжидая моего ответа и скрестив руки на груди, зато Лейла словно пыталась вырвать меня из мыслей: она подпрыгивала, изо всех сил махая руками, словно предпринимала попытку взлететь, и громко произносила моё имя.

- Прекратите. – вырвалось само собой у меня, подкрепляемое искренним желанием закончить этот балаган.

Лейла покорно перестала сопротивляться; она поникла, словно потускнела, опустила голову и потупила взгляд, как будто пыталась избежать меня своими глазами, а Надя, наоборот, всё никак не унималась. Вместо того, чтобы послушно отступить, строго и одновременно с тем, немного взволнованно, стала мне говорить:

- Ты что злая такая сегодня? Это безумно странно! Обычно ты другая, но что с тобой сегодня – это ужас просто. Даже я не такая, как ты сейчас. Что-то произошло? Только честно, я же вижу!

Я хотела и в этот раз промолчать, но едва увидела колкий взор Нади, направленный на меня и словно пронзающий душу, всё-таки сдалась и сказала правдивую причину:

- Вчера был суд, меня приговорили к десяти годам лишения свободы. – только лишь сказала я.

- Что? – удивление мелькнуло в этом вопросе Нади.

После этих моих слов Надя перестала быть похожей на саму себя. Она побледнела. Я увидела, как в глазах её появился блеск от слёз. Слегка дрогнули её ладони от новости, о которой её я рассказала. Словно пытаясь лучше меня разглядеть, Надя сделала несколько шагов вперёд, а затем и вовсе, села рядом, безумно всматриваясь в одну точку.

- Как так? Это как-то много. Тебе же Дима предложил, значит, у него должен быть самый большой срок! – возмутилась Надя.

Ядовитая, горькая усмешка мелькнула на моём лице, прежде чем пропасть в дрожащих то ли от страха, то ли от сдерживания слёз, губах. От слов Нади стало почему-то даже неприятно, и одновременно смешно от странности и абсурда её мыслей.

- Так, может, Диме и дадут больший срок, откуда мне об этом знать?

Едва я сказала это, лицо Нади из опечаленного и даже испуганного взыгралось скорее каким-то удивлением, словно она никак не могла понять что-то, о чём я ей пыталась рассказать.

- Подожди! – недоумённо проговорила Надя. – Вы что, не вместе присутствовали на суде? Но как? Я просто думала...

Надя словно пыталась что-то мне донести, но никак не могла собрать мысли в целые предложения и фразы: она запиналась, путалась в буквах, однако я ловила её с полуслова, уже зная, что ей было неясно – и я готова была выдать ей ответ. Едва дождавшись, что Надя замолчит, взяв перерыв на то, чтобы глотнуть немного сырого, ледяного воздуха камеры, я, наконец, смогла произнести:

- Наверное, наши дела рассматривают, как разные.

Теперь уже удивлялась не только Надя, но и Лейла:

- Как же так? – спрашивали они у меня одним голосом.

- Я не знаю, Надь. Просто, Дима предложил мне всё это устроить, а я согласилась. Наверное, ему дадут больший срок, хотя я не очень в этом убеждена. Я так волнуюсь за Диму, даже не представляете!

Я уже было чуть не заплакала, однако Надя, подоспевшая вовремя, тотчас же в привычной строгой манере стала мне объяснять:

- Волнуешься? А почему он не волновался за тебя, когда говорил о таком?

Мне было немного неловко, даже обидно от такого замечания Нади, которое она говорила явно на эмоциях, но в то же время было на душе как-то тепло от того, что ледяное сердце этой чопорной девушки постепенно начало таять. Она даже решила заступиться за меня!

- Надь, он хотел как лучше. Думал, что этим можно что-то исправить. У него такой взгляд был, полный искренней надежды, когда он мне всё это предлагал! Он просто думал, что так всё можно исправить.

Надя тяжело вздохнула, но даже во вздохе её я могла прочесть истинное раздражение, которое, казалось, пронзало всё её тело. Надя была напряжена, как гитарная струна, положив ладони на колени. Она словно обдумывала дальнейшие слова и едва держалась, чтобы ничего не сделать мне.

- Я не знаю, почему я так зла на него. И не знаю, почему меня волнует, что происходит с тобой. Но могу поклясться, не хочу, чтобы ты чувствовала себя вот так, как сейчас! Чтобы ты за него волновалась! Он взрослый человек и сам справится со своими проблемами. А у тебя и без того много задач, которые нужно решить, так что прекрати переживать.

Я видела, как Надя за меня переживает, как постепенно начинает вести себя искренне, не строя из себя бесчувственного, железного робота. От этого в горле моём что-то защекотало, глаза обожгло, и я едва не заплакала от необъяснимой радости и от неожиданных чувств Саввиной.

- Всё в порядке, успокойся! – шепнула я Наде, заметив, как она вновь готовится к очередному высказыванию.

- Ладно, ладно. – быстро затараторила Саввина. – Только ты пообещай мне. Пообещай, что не будешь волноваться. Ну, или хотя бы будешь делать это меньше, чем сейчас.

- Обещаю. – я даже не раздумывала о своём ответе, он вылетел из моих уст сам собой.

Едва я сказала эту фразу, как услышала звук поворота ключа в замочной скважине. Мы втроём: я, Лейла и Надя, повернулись к двери камеры. Я услышала неразборчивый шум за дверью, похожий на чьи-то голоса. Их было не разобрать, коридор, словно скрадывал звуки, не давая различить в них какие-либо слова. Зато ясно мне было слышно звук отпирающегося замка, а затем – то, что кто-то медленно стал отпирать железную дверь. Она открылась без сопротивлений, то ли со свистом, то ли со скрипом. На пороге появились знакомые мне двое полицейских, вдруг синхронно вошедшие в камеру. В руках одного из них я видела чёрный пакет, но как бы ни старалась, не могла различить, что же там внутри. Он был слегка помят, на нём совсем немного осела пыль, однако ничего, кроме этого, понять было невозможно.

Я замерла, готовясь к самому ужасному.

- Томпева, не задерживайте нас. – строгим тоном отчеканил один из полицейских, обжигая меня ледяным взглядом. – Садитесь.

Он поднял табуретку, которая стояла возле двери, и поставил на середину камеры. Понимая, что избежать ничего не удастся, я послушно поднялась с кровати и, шумно выдохнув, присела.

Он ещё раз посмотрел на меня пристальным взглядом, смерив с головы до ног.

- Раечка, не волнуйся, всё будет хорошо. – тихим шёпотом с материнской нежностью сказала Лейла.

- Симонова, не вмешивайтесь. – коротко отрезал полицейский, глядя на Лейл.

Под пронизывающим до дрожи взглядом одного из правоохранителей, Лейла долго сопротивляться не могла: медленно, но она опускала взгляд в пол, губы её задрожали, и она с каким-то странным переживанием мимолётом ещё раз взглянула на меня, прежде чем зажмуриться.

- И запомните, Симонова, вы только сейчас легко отделались, может быть и хуже. – резко сказал один из полицейских, стоявший возле железной двери.

Лейла понимающе кивнула.

- А теперь, Томпева, разберёмся с вами.

И, сказав это, он запустил ладонь в карман и почти сразу же достал оттуда пока что выключенный триммер чёрного, как смоль, цвета, который, кажется, даже не задумываясь, положил на кровать рядом с Лейлой. Я сразу же поняла, к чему всё идёт, однако не сопротивлялась. Мысль о том, что сейчас меня побреют на лысо, даже приятным холодком разносилась по телу – было бы, о чём поговорить с Лейл, может и с Надей. Однако я видела, как напряглась Лейла: с расширенными зрачками, как безумная, она бегала взглядом вверх-вниз, разглядывая злополучный прибор, словно то была не обычная машинка для стрижки волос, а какой-нибудь радиоактивный аппарат. Так мне хотелось её успокоить, что я, даже как-то не задумываясь, с едва заметной улыбкой произнесла:

- Я всё равно ещё на свободе хотела причёску поменять!

Едва услышав эти мои слова, Лейла резко подняла взгляд. Мы улыбнулись друг другу. Однако долго смотреть на неё мне не удалось: резким толчком меня повернули на другую сторону. Я увидела, как в руке одного из полицейских блеснули серебряные ножницы, которыми он в несколько движений отстриг мои тёмные локоны. Я даже не успела повернуться, как услышала странный звук за спиной: он был похож на то, словно рядом со мной жужжал пчелиный рой, я поняла, что сейчас полицейский взял в руки триммер. Секунда – и прибор резко приставили к моей голове, и я инстинктивно зажмурилась, до боли сжав губы, готовясь к самому худшему исходу, но странное чувство меня ожидало, когда я поняла, что боли нет: волосы ручейками спадали с головы, неприятно щекотали шею, однако ничего больше я не чувствовала.

Когда вдруг звук работающего триммера затих, оставив за собой лишь глухую тишину и какое-то странное ощущение внутри меня после стрижки, я повернулась к Лейле и, слегка наклонившись к ней, начала шёпотом:

- Они пришли, чтобы просто меня подстричь?

Лейла быстро-быстро замотала головой в знак отрицания.

Я наклонилась ещё ближе, испытывая нетерпение узнать, какую ещё цель преследовали эти двое полицейских.

- Я не знаю точно, но обычно тут, в женской колонии, никого не бреют на лысо. – говорила Лейл. – вот, Надя пример.

Я удивилась:

- А как же я? Ты?

Лейла слегка подвинулась ко мне, огляделась, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и убедившись в том, что нет, а оба полицейских погружены в разговор с, как обычно, взбудораженной Саввиной, начала объяснять:

- Я заметила странное: когда они всё-таки делают это, обязательно передают что-то. Либо письмо, либо ещё что-то. Не знаю, правда ли моя догадка, или нет, но сегодня мы это и узнаем. Причём письма, конкретно, таким образом, они передают не с воли, а от заключённых. Мне, например, так передали письмо от бывшего сокамерника.

- Стёпы? – тотчас же догадалась я.

Лейла довольно закивала в ответ. Впрочем, догадаться было слишком просто: дружбу Лейл и Стёпы, который был и моим сокамерником до побега, я заметила ещё до того, как сбежала. Я ожидала, что Степан совершит побег вместе со своей подругой, но ожидания мои, увы, не оправдались. И теперь, видя, что Лейла не забыла о друге, даже отправляет ему письма, вызвало на моём лице тёплую, искреннюю улыбку;

Из мыслей меня вырвал толчок: Лейла яростно, словно пытаясь резко заставить меня что-то увидеть, ударила, почти толкая, меня по плечу. Показав взглядом, чтобы я повернулась назад, я послушно обернулась, находясь под впечатлением от рассказа Лейлы, надеясь увидеть письмо, адресованное мне – и я вдруг поняла, что Лейл мне не соврала; полицейские в одну секунду прервали разговор с Надей, увидев, как пристально мы с Лейлой за ними наблюдаем и, собирая приборы для стрижки в потрёпанный, пыльный пакет, один из полицейских, словно ненароком бросил на пол помятый листок, сложенный вчетверо. Очевидно, то и было письмо, вот только понять я не могла, от кого. Но едва дверь за полицейскими закрылась, я, едва, не взвизгнув то ли от радости, то ли от любопытства, быстро поднялась с табурета и, отряхнув листок от пыли, дрожащими пальцами стала аккуратно, медленно разворачивать его. Почему-то на глаза словно положили гири. Я в усталости вновь рухнула на табурет и с колотящимся сердцем стала читать записку, кое-как различая в корявом почерке буквы, образующие слова:

"Привет, Рая. Это Дима. Честно, я не умею писать письма, просто хочу как-то с тобой связаться. Я так давно не говорил и не писал тебе ничего! Прошло так мало времени, а, если честно, кажется, целая вечность без тебя пролетела. Я так люблю тебя, правда, просто у меня не было другого выбора. Они согласились только на то, чтобы передать письмо во время твоей стрижки. Вроде как, иначе у них будут какие-то проблемы с начальством. Я не вникал в суть. Просто хотел тебе что-то написать, хотел, чтобы ты про меня не забывала. Честно, уверен, что ты стала только красивее. Я не вижу тебя, однако часто, закрывая глаза, думаю о том, как ты там, одна, без меня. Может, у тебя там появились подруги. Тогда я безумно рад, что эти ужасные годы ты проживёшь не одна, сможешь разделить с кем-то свои трудности! Когда я узнал, какой тебе дали срок, я был просто в ярости! Десять лет! Я считаю, по отношению к тебе это совсем не справедливо, это ведь всё я. Я тебя заставил всё это сделать, я! И мне дали лишь на год больше! Я так раскаиваюсь перед тобой, Раечка! Я, правда, не знаю, что на меня тогда нашло, зачем я вообще стал тебе всё это предлагать, я не знаю! Просто, хотелось как-то тебя защитить, и я не видел иного выхода.

Я знаю, что ты меня не простишь, просто хотелось рассказать тебе о своих мотивах. Они заключаются в том, что я просто хотел заступиться за тебя, но и тебе хотел дать шанс заступиться за себя саму, тем более ты почти сразу же согласилась. Прости, пожалуйста. Я повёл себя очень эгоистично и ужасно. Я осознаю весь ужас этой ситуации, понимаю, что всё это можно было бы избежать, если бы не то, как я себя повёл. Извини меня ещё раз.

Я очень скучаю, ты часто приходишь ко мне во снах, хотя, ты же знаешь, обычно сны мне не снятся. Я и днём о тебе думаю, представляю, как тебе плохо. У меня прямо сердце в пятки уходит от осознания того, что я сейчас не рядом и не могу помочь. Сбежать тут нереально. Нет никаких ни люков, ни вентиляции. Охранники за дверью караулят, да и подкоп тут в принципе сделать невозможно: пол каменный. А на окнах решётки. Поэтому единственное, что возможно – это письма, теперь уже не знаю, как быть дальше, через кого эти самые письма передавать. Раечка, я сделал всё, что смог. Я пытался тебя оправдать, но они лишь уменьшили срок – тебе давали двенадцать лет, но в итоге решили десять. Хотя, наверное, ты уже знаешь, у тебя ведь недавно прошло заседание. Я попытаюсь сделать что-то ещё, но не обещаю, что получится. Но я постараюсь, честно. Главное – держись, пожалуйста! Я сделаю всё, что смогу, родная. Удачи. Люблю".

Я перечитала письмо ещё несколько раз, ощущая, как боль от разлуки стрелой пронзает тело. Дима был где-то вдали, вдали от меня. Единственное, что у меня было тогда – это письмо, написанное, очевидно, впопыхах: буквы скакали по всему листу, они казались странно большими, казалось, лишь я, уже привыкшая к подобным изменениям почерка Димы, могла бы это прочитать. Однако, сейчас этот почерк казался мне незначительным: это письмо от Димы, от моего Димы, оно написано его словами, ручку сжимали его пальцы, которые держали и бумагу, и даже капли, почти высохшие и похожие на растёкшиеся слёзы, искажающие кое-где буквы, тоже его! Казалось, я могла даже ощутить тепло его прикосновений, когда сама прикасаюсь к этому письму.

Но с этим приходило и понимание, что одиннадцать лет я его не увидела бы. Едва в полной мере осознала это, слёзы потекли по щекам, а тело пробила такая дрожь, что пальцы едва могли удержать тоненький листок. Я неосознанно согнулась, уперев локти в колени и, тихо зарыдав, прижала к лицу ту часть письма, что была не исписана размашистым почерком Димы. Как-то было неприятно, больно, трудно от всего происходящего. Самый близкий человек, которого я любила, находился где-то далеко от меня, я даже не знала, где именно! От этих мыслей голова начинала пульсировать, она болела, кружилась, а сердце словно выскакивало из груди. Ох, как же я хотела бы оказаться на катке в тот самый злополучный день, с которого всё началось. Как же хотела бы остановить Диму и заставить себя не поддаваться соблазнам злости! Но нет, я была в сырой, холодной камере, и не могла больше ничего изменить!

- Раечка, что случилось? Раечка!

Голос Лейлы раздался совсем рядом. Я слегка отодвинула руки от лица, пытаясь сквозь пелену слёз рассмотреть происходящее в камере, это выходило с трудом, но я всё-таки смогла разглядеть силуэт Лейлы, неясными очертаниями, стоявший по левую сторону от меня. Кажется, она сжала ладони в кулаки, словно пыталась успокоиться, а я молчала, не в силах собрать мысли в единую цепь и всё рассказать.

- Рая, что произошло? – вновь раздался голос Лейлы.

Казалось преступлением не ответить на вопрос, заданный настолько взволнованным голосом: он дрожал, был пронизан искренним сочувствием и переживанием. Я решила попытаться всё объяснить:

- Смирнов мне письмо написал. И всё. Больше ничего такого не произошло.

Ответ Лейлы последовал незамедлительно:

- Можно прочитать? Ну, пожалуйста! А ты, Надь, пока покажи Рае её новый "образ", уверена, ей понравится!

Мы с Надей, переглянувшись, синхронно кивнули. Особенно не задумываясь, отдала Лейле листок, слегка помятый от крепкой хватки моих пальцев. Едва сделала это, Надя жестом руки поманила к себе. Я поспешно встала с кровати, опасаясь, что же со мной сделали, медленно зашагала к Наде и рухнула на кровать, чувствуя, как сердце трепещет и нервно стучит в груди.

- Ты такая красивая, если честно. – говорила Надя.

Я не доверяла ей, ведь никогда не думала, что мне действительно будет красиво с причёской полного отсутствия волос. Пока я размышляла об этом, Саввина уже резко вскочила с кровати и, слегка толкнув ладонью Лейлу, взбудоражено пыталась найти что-то, резко отодвинув тонкую подушку, на своей кровати. Наконец, когда она нащупала что-то, мне совсем не заметное, Надя крепко сжала эту вещицу в руках, и, едва не подпрыгивая, быстро зашагала ко мне. Она не шла – бежала, летела. От нетерпения лицо Саввиной озаряла яркая улыбка. Когда Надя, наконец, подбежала ко мне, она резко выставила вперёд себя ладонь. Быстро разжимая пальцы, собранные в кулак, претворила моему взору то, что заставило слегка удивиться. В её ладони блестела прозрачная гладь маленького зеркальца, отражающего потолок рубинового цвета, но Надя выглядела так, словно боялась, что кто-то узнает об этой маленькой вещице.

- И ты прячешь под подушкой это маленькое зеркальце? Но почему? – недоумевая, спросила я у взволнованной Нади.

- Вдруг отберут? Я точно не знаю, что здесь хранить можно, а что им может вдруг не понравиться! – ответила Саввина.

- А бумага?

- Бумагу вроде разрешают, хотя я не очень уверена, поэтому прячу листы с рукописью. Иногда под подушку кладу, если может поместиться, а иногда и под одеяло.

И Надя добавила:

- Так, ладно, давай я уже покажу тебе, как ты выглядишь!

- Хорошо. – ответила ей я.

Инстинктивно я дотронулась до головы, проводя по ней рукой. Странное удивление охватило меня: волос не было. А когда Надя повернула в мою сторону зеркальце, мне с трудом удалось узнать себя.

С заплаканными красными глазами, с обкусанными губами, подстриженной на лысо, я была вовсе не похожа на ту Раю Томпеву, которой я привыкла себя видеть. К себе новой могла привыкнуть с большим трудом.

- А я считаю, красиво. – сказала Надя, рассматривая мой новый "образ".

Я смогла в ответ лишь вздохнуть.