Принцип становления

Прошло ровно шесть лет с того, как стены камеры встретили и приняли меня холодным равнодушием. Наступила ночь одного из бесчисленных рутинных дней моих в этом странном месте, вдали от людей, которыми я дорожила, которая принесла за собой только боль моих раздумий. Каждую ночь мне снилась то школа, заброшенная, с выбитой дверью, то снились мне погибшие, с неотчётливыми силуэтами. Тени. А то, и вовсе, перед взором моим стоял Дима и улыбался. Мягко, искренне, точно поддерживая и не давая погрузиться полностью в затягивающее болото отчаяния.

В эту ночь всё было без изменений. Я, взглянув с болью на Надю, что-то страстно пишущую на многочисленных листах, понимая, что завтра ей будет очень тяжело проснуться, решила не повторять её ошибок и, наконец, лечь спать. Я обессиленно рухнула на кровать, даже не закрывшись одеялом. Думала, что в ту ночь снов точно не будет; но я ошиблась, ведь едва мне удалось закрыть глаза, едва стала погружаться в сон, увидела Диму. Он стоял где-то вдалеке, я могла различить лишь его силуэт: кажется, он махал мне рукой и улыбался. Улыбка эта была настолько добрая, и настолько вдруг больно стало мне, что эту улыбку я не увижу ещё долго, а могу и не увидеть вообще, что я не выдержала и распахнула глаза.

Взгляд мой медленно поплыл по камере, рассматривая каждый её уголок, которую за шесть лет я изучила полностью. Я металась взглядом из стороны в сторону, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы помочь отвлечься от происходящего, но ничего нужного найти не удавалось; полежав так с минуту, я, словно в тумане, приподнялась на локтях, просунула руку в подушку, ощупывая, стараясь найти нужную вещь. Когда пальцы, подрагивающие от какого-то странного волнения, нащупали еле ощутимый материал бумаги, я резко выдернула ладонь из-под подушки: в пальцах моих крепко сжималось единственное письмо Димы.

- Ты опять за своё?

Голос Нади раздался внезапно, эхом разносясь по камере и ударяясь, кажется, прямо в мои уши; я вздрогнула, совершенно не ожидая такого, и резким поворотом головы повернулась к Саввиной, словно пронзающей меня своим строгим, суровым взглядом.

- Томпева, он тут не появится от того, что ты будешь сто раз перечитывать это письмо, тебе только хуже будет! А ещё ты завтра просто не проснёшься, ведь сегодня ночью ты как обычно читаешь эту чёртову записку! – отчитывала меня Саввина шёпотом, пытаясь не привлекать внимания охранников за дверью.

Эти слова породили на моём лице ироничную насмешку, и я в нетерпении узнать ответ задала свой вопрос, пытаясь говорить как можно тише:

- А ты?

Надя удивлённо посмотрела на меня, словно даже не понимая, о чём я хочу ей сказать, а я поспешила объяснить:

- А ты не волнуешься, что не сможешь нормально проснуться? Между прочим, ты ложишься спать намного позже меня!

Саввина поспешила возразить:

- Ну, мы же разные. Мне, например, ничего страшного посидеть ночью час-другой, а вот для тебя это настоящая трагедия, Томпева! Я знаю тебя уже шесть лет, так что не думай сейчас мне возразить!

- Я и не возражаю, ты права. Просто, я так за ним скучаю! – произнесла я.

Надя с ухмылкой окинула меня каким-то иронично-недовольным взглядом, от которого, казалось, мурашки на моей спине выросли до огромных размеров. Улыбка на её лице не предвещала ничего хорошего, лишь очередные слова о том, что Дима меня завлёк, куда не надо. Я не ошиблась – действительно, серьёзно нахмурившись, Надя стала мне объяснять:

- Слушай, Томпева, ну ты же уже не восемнадцатилетняя влюблённая дурочка! Ты ведь должна понимать, что он тебя предал! Предал тем, что завлёк во всё это, что не отговорил тебя, а, напротив, предложил совершить такое! А ты почти каждую ночь его письмо читаешь! Единственное, и больше он тебе ведь ничего не отправил! А ты, наивная, ждёшь! Так что прекращай немедленно. И ложись спать.

Горько было от этих слов. Саввина почти всегда не стеснялась в выражениях, делая тем очень больно своим собеседникам, однако сегодня это было уже слишком, но даже такие слова не пошатнули мою верную, бесконечную любовь к Диме; однако почему-то вдруг стало как-то больно, что-то царапало внутри, точно когтями: длинными, острыми. Я резко развернулась, чтобы не пугать Надю своим ужасным видом, пытаясь как-то убрать жгущие глаза слёзы простым зажмуриванием глаз.

- И не плачь! Ещё чего – из-за него расстраиваться! Он не заслужил, просто не заслужил даже одной твоей слезинки, поняла? Томпева! Поняла? – говорила Надя.

Не задумываясь и пытаясь, наконец, завершить болезненный сердцу разговор, я, так и не поворачиваясь к Саввиной, заверила:

- Да.

Тяжёлое, странное молчание воцарилось между нами: оно нарушалось лишь странным шелестом бумаг, доносящимся со стороны Нади, я поняла – она вновь взялась за написание рукописи; поняв, что говорить она больше не готова, а спать не хотелось совсем, я решила за ней понаблюдать. Резко развернулась, почти не дыша, не желая отвлекать Надю, и устремила взор в её сторону: яркий свет луны мягким голубым светом падал на её кровать, освещая лицо Нади. Такой сосредоточенной мне доводилось видеть её очень редко, даже рукопись почти всегда она писала уставшей, совсем не заинтересованной. Однако в ту ночь я видела, как вспыхнули у Саввиной глаза, как взгляд метался с одного конца листа в другой, с одной стороны в другую, как пальцы, крепко сжимающие ручку, быстро-быстро вели её по листу.

Мне довелось поговорить с Надей лишь тогда, когда она на секунду остановилась, мягким движением положила ручку на бумагу, словно пытаясь ничего не сломать, как будто то был драгоценный клад или сокровище. Я поняла, что больше не буду её отвлекать от написания рукописи.

- Снова пишешь? – заговорила я первой.

Она даже не подняла на меня взгляда, который плавно плыл по странице, словно что-то проверяя. С трудом, казалось, она выдавила из себя кивок и одно лишь:

- Заканчиваю.

- Странно, ты уже шесть лет всё это пишешь. Неужели так много? Ты что там, самую огромную книгу в истории хочешь написать? – иронизировала я.

Надя тяжело вздохнула после этих моих слов.

- Ты не понимаешь, Томпева! Это огромный, гигантский труд! – возмутилась она.

- Я понимаю, просто так интересно, что ты там пишешь! – воскликнула я, в каждое слово вкладывая чистую искренность.

Но Надя больше не слышала меня: вновь сжав в пальцах ручку, Саввина повела её по листу, выводя буквы. Я не видела, что Надя пишет, но она ни разу не остановилась в написании, казалось, она и вовсе пропала из реального мира, словно забылась, мыслями всеми переместившись в рукопись. Но долго смотреть на Надю я не могла: что-то вдруг заставило меня уснуть. Я, опёршись спиной о стену, прикрыла глаза, уносимая какими-то странными мыслями о Наде и её рукописи, витающими в голове.

Не помнила я, сколько так проспала, но отчётливо ощутила, как кто-то резкими движениями, словно нехотя, бил меня по плечу. Еле ощутимо, однако сквозь сон я прочувствовала это касание и, не желая думать ни о чём плохом, распахнула глаза: через решётки на окнах всё ещё комната освещалась мягким лунным светом, который неярко падал и на лицо Нади, склонившейся надо мной.

- Надя? – сонным шёпотом вопросила я.

Моргнув, я попыталась чётче рассмотреть Саввину, даже слегка сощурилась, пытаясь лучше рассмотреть: сейчас она не была настолько сосредоточенной, как в тот момент, когда я в последний раз её видела, скорее напротив, её глаза ярко блестели при голубом свечении луны, а губы расплылись в широкой улыбке. Как же красиво она улыбалась! Ласково, нежно! Впервые я видела у неё такую улыбку, ведь обычно, даже если Надя и улыбалась, это было больше похоже на какую-то ядовитую усмешку. Сейчас в этом счастливом выражении на лице Саввиной не было и намёка на всё это! Только нежность и, совсем немного, какое-то странное желание словно рассказать какую-то тайну, чем-то поделиться со мной.

- Да, это я, Томпева, пойдём! – торопила меня Надя.

Удивлённым взглядом я окинула Саввину, которая в нетерпении пыталась тянуть меня за рукав кофты, и спросила лишь одно:

- Куда?

- Помнишь, ты говорила, что тебе интересно, что я пишу? – и Надя вдруг понизила голос, да так, что я едва могла различить слова: – Так вот: я дописала рукопись. Можешь прочесть.

Сон исчез сам собой, испарился, едва Надя сказала эти слова, я быстро-быстро закивала. Боясь, что Саввина передумает, вскочила с кровати, едва не упав, точно кто-то толкнул меня со спины, желая быстрее ознакомиться с рукописью. Быстро я, чувствуя за собой такие же торопливые шаги Нади, дошла до её кровати, замерла, молча ожидая Саввину.

- Давай сядем, рукопись длинная. – предложила Надя, встав рядом со мной.

Кивнув, я послушно рухнула на кровать, услышав, как после меня на неё села и Саввина, мягко, аккуратно, словно боялась сломать. Не расслышав от Нади ни слова, я резко обернулась: не говоря ни слова, Саввина подрагивающими пальцами собирала в кучу листы с рукописью, нежно беря каждый, она обращалась с ними, как с самыми драгоценными сокровищами, боялась помять. Я видела, насколько аккуратны её прикосновения. Невольно сердце моё замерло от того, сколько же любви в Наде, насколько сильно она её загоняла в себя!

- Только сильно не критикуй, это ещё будет редактироваться. Когда-нибудь, если удастся найти редактора после того, как я выйду отсюда.

Сказав это и увидев, что я в понимании её слов кивнула, Надя, тяжело вздохнув, вновь быстро пробежалась по самому верхнему листу её стопки с рукописью и, словно осознав в полной мере всю свою готовность передать написанное мне, Саввина произнесла:

- Вот, прочитай.

Она передала мне листы с рукописью, как собственное дитя, за которое она переживала, волновалась и боялась, что я с ним что-то сделаю. Видя, как же сильно Надя боялась, я попыталась как можно аккуратнее взять из её рук листы. Мягким движением я расположила их на коленях. Нежно лунный свет упал на первый из них, и я принялась читать: читала, не замечая времени, даже не думая о том, что всю ночь мне не удастся заснуть, лишь следила за буквами, строками, предложениями, рукописи Саввиной, носящей название «Обретённая дружба». Каждую главу я словно чувствовала какое-то необъяснимое ощущение едва ощутимого дежавю, возвращалась к давнему разговору ночью, к разговору о Тасе и её новой подружке. Видела, насколько Наде было тяжело эти шесть лет, насколько она винила себя за то, что убила их, винила их за то, что они почти уничтожили её. Надя писала о счастливом времени главной героини, Гали, с Кариной, которую, вполне очевидно, она сравнивала с Тасей. О том, как часто они оставались друг у друга на ночь, о том, как часто гуляли и о том, что носили одинаковые подвески на шеях – с ромашками. Однако, как Надя писала, всё поменялось в один миг, когда к ним в класс пришла новая девочка – Зина, которая, наверное, стала прототипом новой подружки Таси. В одну из глав Галя просто не увидела подвески на шее Карины, которая отсела от неё к новенькой. Галя, ставшая лишней в отношениях между Кариной и Зиной, нашла себе новую подругу, с которой стала строить отношения лучше, чем с Кариной, в конце книги у неё это получилось, они стали лучшими подругами.

Я дочитала последнюю строчку рукописи, и не смогла сдержать улыбки: какое-то странное чувство лёгкости вдруг разлилось по всему моему телу, однако одновременно вдруг и грустно стало, ведь в истории Таси и Нади был совершенно другой конец. Что-то внутри оборвалось, а глаза что-то больно обожгло. Я взглянула на Надю: она лишь печальным взглядом смотрела куда-то вдаль, я тоже попыталась рассмотреть, что она там увидела, но вскоре поняла, что она смотрит в никуда. Я разглядела слёзы на её глазах.

- Надь... – произнесла я тихо.

Я попыталась её позвать ещё раз, однако Надя мне не ответила. Я нашла единственный способ ей помочь: лишь тихо я приблизилась к ней и осторожно, аккуратно, стараясь не причинить Саввиной вреда, я дотронулась ладонью до её плеча. И это помогло: секунда – и Надя пришла в себя, точно очнулась от наваждения, каким-то странным, полным недоумения, взглядом, она окинула комнату. И наконец, взгляд Нади остановился на мне. Она точно вспомнила, зачем мы здесь сидим и вопросила:

- Ты прочитала?

Я кивнула.

- Надь, ты прекрасно пишешь, но меня волнует одно: почему? Почему ты решила написать про... про...

Я попыталась найти слова, чтобы мягче спросить про Тасю, однако Надя сама догадалась:

- Про Тасю, да? Я и сама не знаю, почему. Я всё ещё, не знаю, хочу её вернуть, что ли. Мне так больно, что я это сделала! Вдвойне больно, что сделала это с Дашей! Она ведь не виновата ни в чём, Даша ведь просто хотела дружить с Тасей, и всё!

Когда Надя замолчала, я взглянула на неё.

Бедная, бедная Надя! Она закрыла лицо дрожащими ладонями и тихо заплакала после этих слов! Я видела, какую искренность она в них вложила, видела, во сколько ужасные рыдания это вылилось!

- Мне так больно, ты даже не представляешь, Томпева! Я так хотела для неё самого лучшего и стала той, кто лишил её такой возможности! – произнесла Саввина, обливаясь слезами. Она вжалась в стену так сильно, как могла.

Я, едва сама, подавив слёзы, вызванные прочитанной рукописью Нади, решилась на то, что, надеялась я, могло бы успокоить Саввину. Едва эта мысль мелькнула у меня в голове, я тихо предложила:

- Давай поговорим о чём-нибудь!

Надя нехотя, медленными движениями, убрала ладони от лица своего, подняла на меня заплаканные, красные глаза, в которых всё ещё блестели слёзы, которые вот-вот готовы были выплеснуться наружу.

- О чём? – резко отозвалась Саввина.

- А о чём ты хочешь?

Кажется, Надя даже не думала. Ответ последовал тут же, я едва успела замолчать:

- О Тасе.

Я кивнула, готовая слушать, если Надю это хоть как-то успокоит. Едва она увидела, что я согласна, сразу же начала свой рассказ; в тёмной камере, совсем немного освещаемой голубым лунным светом, слышался шёпот Нади, совсем нечасто перебиваемый моими наводящими вопросами. Она рассказывала мне о том, как у неё с Тасей было очень много общих вещей, на это я спрашивала:

- И что, как в рукописи – парные подвески были?

А Надя, улыбнувшись и, словно уходя в воспоминания, отвечала:

- И не только. Просто это мне больше всего запомнилось. Эти подвески были символом нашей дружбы!

Потом Надя рассказывала мне и о том, как в сильный ливень она и Тася бежали, чтобы где-то укрыться и промокли насквозь.

Рассказывала о том, как в школе они всегда сидели за одной партой и очень часто подбадривали друг друга на уроках.

Вспоминала и то, как вместе они часто гуляли и вместе учились кататься на велосипедах, как дарили друг другу подарки на праздники и переписывались часами напролёт. Я слушала рассказ Саввиной с любопытством. Для меня, которая обрела когда-то давно, шесть лет назад, двух лучших подруг – Молли и Людой, с которыми сейчас лишь иногда перебрасывалась письмами, слышать подобное было так ново! Однако с грустью Надя рассказывала о том, как почти три месяца пыталась вернуть Тасю назад и, едва уж не плача, вспомнила о том, как шла в класс с пистолетом, чтобы убить её и новую подругу.

- Для меня в тот момент жизнь словно оборвалась. Я шла, как в тумане, ничего не видела. Гудела сирена тревожной кнопки, двери классов закрывались, а я только сжимала оружие в руках и думала о Тасе. О том, как я её ненавижу. А потом... – Надя вздохнула и продолжила, – потом, когда всё произошло, я поняла, как сильно ею дорожила. Нельзя было так поступать, нельзя было! А я всё ещё по ней скучаю. – шептала Надя. – И, знаешь, так хочется, чтобы всё закончилось, как в моей рукописи, чтобы она была жива! Чтобы Даша была жива! Но так уже не будет. И мне так жаль.

Мы разговаривали ещё недолго, каждая плача по своему поводу. У Нади это были Тася и Даша, а у меня – двадцать невинных человек, которых больше всего на свете я мечтала вернуть. Уснули мы с Надей, кажется, совсем поздно, каждая видя свой сон.

***

- Томпева, вставай! – раздался над моим ухом вдруг голос Нади.

Я открыла глаза.

Звонок, разбудивший моих сокамерниц, заливистым звоном прокатился по камере, солнце бросало свои лучи сквозь решётки.

Очередной день вступил в свои права.