Глава 90 Ночь до освобождения
Быстро я, окружаемая полицейскими и собственными мыслями, дошла до камеры. Беззвучно для меня повернулся ключ в замочной скважине, он больше не раздражал, не пугал, да и ничего вообще, казалось, не могло больше меня расстроить: я завтра должна была освободиться, уйти отсюда! Однако что-то царапало в груди: то, что я больше не увижусь с сокамерницами, к которым прикипела душа моя за последние девять лет!
Но вдруг дверь камеры, шумно распахнувшись, нарушила все мои мысли. Она рассыпала их, стёрла в пыль, а я больше не могла их собрать. Один из правоохранителей, стоявший сзади, сильным толчком заставил меня перешагнуть порог, очутиться в камере, тотчас же громким звуком меня проводила дверь, которая внезапно захлопнулась. Тут же, едва я вошла, меня встретили прицелы выжидающих взглядов Нади и Лейлы, ожидающих ответа. Каждая смотрела на меня, точно пыталась прочитать, что у меня на душе. Лейла оказалась первой, кто нарушил нить тишины, воцарившейся между нами:
- Ну, как всё прошло?
А я лишь стояла в ступоре, даже не шевелясь и забыв, как дышать – только смотрела на сокамерниц, не зная, что и как им рассказать.
- Ну, Раечка! – продолжала вопрошать Лейла. – Расскажи, пожалуйста!
Она подошла ко мне, щелкнула пальцами возле лба, однако я лишь вздрогнула от неожиданности, ведь всё остальное прекрасно слышала. Не могла я понять, что чувствовала – и радость, и грусть вдруг охватили меня после заседания. Однако я понимала, что в наш последний вечер вместе нельзя уходить в себя – это окончательно его испортило бы. Эта мысль сработала, как мотивация, как толчок, словно заставила очнуться:
- Через одну ночь я ухожу.
Вдруг, едва я сказала это, на меня подняла глаза Надя, которая до этого делано не обращала на меня внимания. Взгляд её с раздражённого, может даже слегка озлобленного, вдруг переменился. Стал каким-то грустным, жалостливым. Я увидела, как в глазах её блеснули слёзы. Они не выливались наружу, однако её боль можно было прочитать и по дрожащим губам, по словам, которые она вдруг произнесла:
- Тебя освободят? Уже завтра?
Я попыталась наигранно улыбнуться – чувство неминуемой разлуки со ставшими уже мне родными сокамерницами неприятно кололо где-то в груди – но у меня ничего не получилось: улыбка вдруг дрогнула, и пелена слёз обожгла глаза.
- Да. – ответила я. – А тебе разве не всё равно?
Но Надя только закатила глаза и, словно не заметив моей последней фразы, точно вырывая из самого укромного уголка души, вдруг проговорила:
- Я даже не знаю, просто трудно даже представить, как я тут буду. Без тебя. Не знаю, наверное, я буду...
Лейла улыбнулась:
- Скучать?
- Да, да, наверное. Скучать. – Надя горячо закивала.
Щёки вдруг приятно обожгло, едва Надя сказала эти слова, какое-то странное чувство радости вдруг поселилось у меня в душе. Надя, ледяная и строгая Надя, будет по мне скучать? Я тоже, наверное, буду часто о ней думать, тоже скучать.
Но хотелось ей сказать это уже перед тем, как я уйду. Не было желания долго объяснять ей ничего.
Мне просто будет её не хватать, за девять лет возникла у меня какая-то странная к ней привязанность. Но не сейчас, нет. Нужно ещё всё придумать, как же всё-таки ей нормально всё сказать.
Пока я думала об этом, Лейла, стоявшая посередине камеры, вдруг замерла, подняла глаза вверх, точно пыталась что-то вспомнить:
- Как будто знали, вот серьёзно! – воскликнула она, наконец. – Представляешь, Томпева, мне родители сюда гитару привезли! Я училась в музыкальной школе, так что могу многое сыграть! Будем провожать тебя в новую жизнь, надеюсь, что ты не против этого!
- Я за! – хихикнула я. – А ты, Надь?
Услышав эти мои слова, Саввина сначала насупилась, как-то обиженно на меня взглянула, но, едва поняв, что и я, и Лейла согласны с этой идеей, шумно вздохнула и, наконец, выдавила:
- Ладно.
И добавила:
- Я согласна.
***
Сжимая гитару, Лейла пыталась найти нужные аккорды. "Вечер..." – лишь пропела она тихо, сжав пальцами один из аккордов, дальше стала вспоминать. Действительно, ещё совсем недавно меня после заседания встретило закатное солнце, а сейчас наступил вечер, луна, словно тоже провожая меня, бросала голубой свет в камеру.
Пока Лейла, с прямой спиной, вытянутая, скованная, подобно струне гитары в её руках, в смущении, вспоминала нужные аккорды, мы с Надей, сидящие по разные стороны от Лейл, только могли наблюдать за движением её пальцев, ловких, вспоминающих. Она словно никогда и не разлучалась с гитарой, будто и не было всех этих долгих девяти лет. Но я точно знала – как только Лейла вспомнит, она сразу станет другим человеком.
Едва Лейл без ошибок сыграла первые два аккорда, я и Надя вмиг оживились, синхронно приблизились к Лейле, пытаясь лучше расслышать. Однако вместо той песни, которую пыталась вспомнить Лейла вначале, она стала петь какие-то короткие песенки, которые, наверное, могла ещё вспомнить с первого класса её обучения в музыкальной школе, Лейл почти не знала никаких нот, не помнила, иногда запиналась в словах, однако она смеялась, мы с Надей по-доброму посмеивались.
Однако, не смотря на это показное веселье, я чувствовала, что у меня, что у сокамерниц, грусть, рвущуюся наружу. Как бы я не пыталась её спрятать, как-то отвлечься, но ничего не получалось. Едва мысль мелькала в голове, что я вижу Надю и Лейлу в последний раз, сразу становилось очень больно. Ведь когда мы ещё сможем увидеться? Неизвестно. А вдруг, никогда?
Этот вечер был особенным: Надя больше не ворчала, наоборот, пыталась улыбаться и говорила как-то мягче, Лейла не грустила, а пыталась подбадривать и меня, и Саввину, а я ни на что не жаловалась, скорее, напротив, пыталась, когда доводилась возможность что-то сказать, говорила лишь о том, как всё хорошо. А жаловаться мне в тот вечер было и не на что, всё даже воспринималось по-другому: лунный свет казался особенным, красивым, не тусклым, а ярким, освещающим всю камеру, даже холод в камере в тот день казался каким-то незначительным, и даже теплее стало вдруг, а тени меня не беспокоили. Казалось, даже галлюцинации в моей голове исчезли ненадолго лишь ради того, чтобы я всё-таки попрощалась со ставшими дорогими мне людьми.
- А я, кажется, даже немного больше стала доверять людям. – говорила Саввина. – Благодаря тебе, Томпева.
Я могла лишь глупо улыбаться, чувствуя, как приятное чувство счастья разливается по телу.
- Раечка, благодаря тебе я узнала, что всегда есть человек, который может выслушать! – ненадолго останавливаясь в игре аккордов, произнесла Лейла. – Кстати, ты умеешь играть?
И Лейла указала мне на гитару.
- Нет, даже ни разу в жизни гитару в руки не брала! – честно призналась я.
- А ты, Надь?
Саввина, словно стесняясь, недоверчиво закивала, предупреждая при том:
- Но не очень хорошо, по сравнению с тобой!
Словно даже не услышав этого предупреждения, воодушевлённая Лейла передала гитару в руки вздыхающей Наде. Та, ненадолго замерев, сжимая гитару, вдруг издала первые аккорды. Я думала, что Надя споёт что-то известное, и я узнаю с самых первых нот, или Лейла, однако она затянула тихим голосом совсем не знакомую ни мне, ни, очевидно, Лейле, песню, в которой даже было не разобрать слов, однако я различила:
"... И мы сможем увидеться вновь...".
Стало вдруг бесконечно больно, словно внутри что-то неприятно кольнуло сердце! Так больно, так даже странно непросто было расставаться с этими девчонками, которым поначалу я была попросту безразлична, а теперь они стали мне дороги! Эта песня, которую тянула Надя грустным голосом, едва не плача, эта строчка, прозвучавшая так отчётливо, и так же отчётливо она раздалась ещё раз и в моей голове. Нет, вряд ли мы сможем увидеться! Это была просто песня – а жаль!
"...Я не хочу тебя терять,
И так хочу с тобой вновь встретиться!"
Голос Нади звучал всё громче, и теперь я могла расслышать ещё чётче, как она едва не плачет, когда поёт эту песню. Я проследила взглядом за её пальцами: они дрожали, едва щупая ими аккорды. Она всё тянула и тянула эту песню, она казалась такой красивой, однако я пыталась не вслушиваться в слова, ведь так больно было даже от тех строк, которые я уже слышала, но последнюю строчку этой песни Надя пропела так отчётливо, сердце моё словно дрогнуло:
"... Я не хочу тебя терять". – громко пропела она несколько раз, прежде чем замолчать.
Когда песня закончилась, мы недолго ещё посидели в тишине, вслушиваясь в мёртвое безмолвие, прежде чем Саввина вдруг сказала:
- Эту песню мама мне пела. Часто очень, в детстве. Я её помню, сложно забыть. Аккорды немного забыла, на слух подбирала.
После этих слов Лейла словно ожила, она с тяжёлым вздохом забрала у несопротивляющейся Нади гитару, сказав при этом, что песня очень печальная, а я ничего не говорила. Лишь смотрела вперёд, в стену, не моргая, пытаясь запомнить каждую секунду рядом с сокамерницами, и мне казалось, что эти секунды – лучшие секунды в моей жизни.
- Я не хочу тебя терять. – прошептали в один голос вдруг Надя и Лейла.
Они произнесли это так тихо, что, если бы это прошептали не сейчас, я бы даже внимания не обратила, а сейчас эти слова эхом раздались в моей голове, именно их голосами, голосами Нади и Лейлы. И я, наверное, должна была бы тоже ответить строчкой из песни, однако что-то внутри стало сопротивляться, заставило мои губы прошептать:
- А я – вас.
И мы замолчали, однако это молчание казалось мне дороже любых слов.