Принцип становления

Яркий луч рассветного солнца просочился через решётки, ударил в глаза. От этого я широко распахнула их, чувствуя, как лицо печёт от солнечного света, что мягко лёг на моё лицо. Но не привычная утренняя тишина встретила меня при пробуждении – а голос Лейлы, звонкий, пронзительный:

- Томпева, вставай! Ещё нужно успеть попрощаться с тобой!

Слова Лейлы сработали лучше будильника: они как лезвием полоснули по ушам, врезались в них, дали мне вспомнить о том, что завтра я уже не увижусь с Лейлой и Надей. Так больно вдруг стало, так мучительно больно, что я, одёрнув одеяло и едва не спустив его с кровати, вскочила на ноги, пытаясь выиграть хоть немного времени; Надя и Лейла стояли, не шевелясь. Они были так сейчас похожи друг на друга, с опущенными взглядами, с дрожащими ладонями. Кажется, я даже не слышала их дыхания, а может, из-за слабого звона в ушах я просто не могла того расслышать, в ушах словно звенел колокольчик, маленький, звонкий. А я всё смотрела на сокамерниц, не поднимающих на меня взгляда: наверное, они знали – знали, что больше можно уже даже не пытаться играть со временем. И я тоже невольно задавалась этой мыслью, она проникала в мою голову совсем не осознанно, словно игла, пронзая меня насквозь, она была, как паук, впрыскивающий яд в кожу.

Кажется, я только вскочила с кровати, только я прошла к сокамерницам, чтобы попытаться сказать им хоть что-то, как вдруг услышала шаги где-то в коридоре. Замерла, прислушиваясь. Сначала они были совсем тихие, едва ощутимые моим слухом, а потом стали лишь громче. Звук этих шагов словно яростно бил мне в уши, размеренный, громкий, он не являлся предвестником разлуки – он сам был разлукой, словно тянул её за собой по пятам. Шаги эти вдруг остановились возле, кажется, двери нашей камеры. Я больше не слышала их, зато вдруг стал различим и другой звук- звук поворота ключа в замочной скважине. Первый, второй – и дверь, тихо скрипя, словно скуля, медленно стала отворяться. Она точно раскрыла свою пасть, огромную, хищную, претворяя нашим взорам двух уже знакомых мне полицейских. Сегодня они были другими: впервые я видела их такими спокойными, расслабленными, в их руках не было наручников – я знала, они пришли за мной, звали меня жестами ладоней, даже не переступив порога камеры.

- Томпева! – позвал меня один из них.

Я повиновалась: сделала первый шаг, другой, точно кто-то другой позади меня, невидимый, подгонял меня толчком со спины, и остановилась, едва не дойдя до конца камеры. Что-то живое, что-то любящее, всколыхнулось внутри меня, оно заставляло меня обернуться, оно молило, просило, требовало, и я резким движением повернула голову. Я точно знала, что хочу в последний раз увидеть сокамерниц, и взгляд мой тут же упал на Надю и Лейлу. Они стояли, глядя на меня, и я увидела, как по щеке Нади покатилась слеза; но вдруг Саввина точно ожила, сделала ко мне пару неуверенных шагов, вдруг заключила меня в объятия, вцепилась, вжалась, как будто даже приклеилась. Немного удивлённая и недоумевающая, я обняла Надю в ответ.

- До свидания, Рая! – тихо произнесла она. – Я буду скучать.

"Рая"! Как ласково, восхитительно звучало моё имя, произнесённое Надей: не Томпева, а Рая!

- До свидания, Раечка! – воскликнула Лейла.

И тут что-то упало внутри меня: не выдержав, я разрыдалась всем телом. Я не знала, не замечала, сколько прошло времени, не отдавала себе отчёта. Я чувствовала лишь, что рядом с Надей и Лейлой, в тот день, когда мы виделись в последний раз, готова была ощущать это вечно, но голос одного из полицейских вдруг заставил меня прийти в себя:

- Томпева, мы вечность здесь стоять не будем!

Увидев, что Надя отошла от меня после этих слов, я отстранилась от неё. Молча взяла рюкзак с немногочисленными вещами и, стоя на пороге камеры, ещё раз взглянула на Надю и Лейлу: кажется, картинкой в моей голове отложились мои сокамерницы, с грустью глядящие на меня. Яркое-яркое солнце, точно гладящее их по голове своими лучами.

- Я не хочу вас терять.

Сказав это, я резко развернулась и переступила порог камеры. Но на этот раз никто сзади не приковал мои руки наручниками, не мешал сделать лишний шаг-другой. Правоохранители больше не смотрели за тем, куда я иду, они лишь молча склонились над дверью, ища нужный ключ и закрывая её.

- Мы покажем вам, где выход, пойдёмте. – произнёс один из них, наконец заперев дверь.

Я лишь кивнула, и молча мы пошли по коридору. Кажется, ярче сегодня светили звёзды-лампочки, а в многочисленных камерах, мелькающих перед моим взором, было непривычно тихо – было какое-то странное ощущение, точно никто сегодня не хотел отвлекать меня от мыслей, бесконечным множеством витающих в голове.

Я думала, какая сейчас Саша, пыталась воссоздать её образ в голове. Думала, что она точно будет с кудрявыми волосами до плеч, в ярком платье её любимого красного цвета, почти точно знала, в туфлях на невысоких каблуках. Я вспоминала образ матери, её улыбку, от которой тотчас же на сердце становилось хорошо, думала о Марии Анатольевне, вспоминала, как часто она помогала и мне, и Саше, и за каждой из них я скучала безмерно сильно – сердце моё трепетало в груди, едва я даже мысленно произносила милые имена; Весь коридор, как в тумане, пролетел перед глазами, пока я всеми мыслями находилась в раздумьях о встрече с дорогими мне людьми. Я даже не заметила, как мы остановились. Едва я почувствовала это, тотчас же осмотрелась: это был ещё один коридор, но он был куда меньше. В отличие от того, который я видела почти каждый день девять лет, этот коридор освещали не маленькие лампочки, а огромный торшер на потолке. Но я ничего другого больше не могла видеть, едва мой взгляд задел дверь. Она точно приковала его к себе, я ожидала, когда можно будет выйти, ждала. Всё моё тело замерло в нетерпении увидеться с родными.

Вдруг один из полицейских размеренными шагами прошёл к двери: он крепко взялся пальцами за ручку, потянул на себя. Дверь без лишних усердий открылась. Я замерла, не в силах сделать ни шагу: я ощущала себя живой. Ветер ласково гладил мои волосы, я могла свободно протянуть к нему ладонь, ощутить дуновение! Могла ощущать его, сколько захочу, а не столько, сколько мне скажут. Это казалось мне чем-то удивительным, непривычным, забытым.

- Томпева, выходите. – скомандовал полицейский, сжимающий ручку двери.

Я хотела выйти, но не могла – кажется, это был какой-то странный страх неизвестности, однако так хотелось увидеться с родными! И один из правоохранителей, стоявший сзади, всё понял без слов: кажется, даже спланировал, точно ожидая, что так всё и будет. Голос его вдруг я расслышала, мягкий, подбадривающий:

- Томпева, ваши родные уже ждут вас за дверью.

Сказав эти слова, он подтолкнул меня со спины, заставляя сделать шаг, хотя больше, после этих слов, я и не имела ни малейшего желания оставаться вдали от людей, которых я встречу совсем скоро. Шаг, ещё один шаг, другой, ближе, ближе к порогу, ближе к людям, которых я безмерно сильно любила! И третий шаг, четвёртый! Ощущение неизвестности неприятно тяготило, но я шла – шла навстречу самым любимым людям. Я видела, точно прямо перед собою, добрые, любящие лица, и хотела поскорее увидеть их в живую – больше меня ничто не могло остановить.

Думая о родных, улыбаясь в сладостном нетерпении, я, незаметно для себя, прошла по всему коридору, молча шагая по плитке. Пришла в себя лишь тогда, когда передо мной показался порог, отделяющий меня от улицы, от долгожданной свободы.

- До свидания. – лишь сказала я, ненадолго остановившись.

- До свидания, Томпева. – стало мне единогласным ответом от обоих полицейских.

Едва услышав это, я на секунду бросила свой мимолётный взор на них, прощально помахав ладонью. Тотчас же переступила злополучный порог, прежде чем дверь за мной громким ударом захлопнулась. Я огляделась вокруг: по обе стороны от меня были деревья, с которых падали разноцветные листья, красные, жёлтые, зеленоватые – они играли яркими красками, а ясное, голубое небо и палящее солнце словно подсвечивали их. Даже казалось мне, что листья неярко блестели, освещаемые солнцем. Они мягко складывались в кучи, ложились на землю. Их едва заметно в воздухе колыхал ветерок. Свобода! Осень, такая милая мне осень! Не было больше никаких ограничений – теперь можно было любоваться этими великолепными мгновениями столько, сколько я сама пожелала бы!

Широко улыбаясь яркому солнцу, лучами падающим на моё счастливое лицо, я сделала шаг – осенние листья с хрустом зашумели под ногами. Другой – перед глазами всё расплывалось, кажется, их застлали слёзы, слёзы счастья, я нервно заморгала, в одну из попыток происходящее на улице медленно стало проясняться, как при фокусировке камеры. Я увидела перед собой четыре мраморные ступеньки. Не поднимая взгляда вверх, боясь оступиться, я шагнула на одну из них, опасливо поставила ногу, затем шагнула ещё и ещё раз, не замечая, сколько повторяя это же самое действие с другими тремя ступеньками. В голове было только одно – желание поскорее добраться до родных мне людей.

Едва я ощутила, как обе ноги крепко встали на асфальтированное покрытие, вмиг, как-то неосознанно, даже не думая, но внутри пылая искренним желанием поскорее увидеться с дорогими мне людьми, я резко повернула голову назад, оборачиваясь, и ощутила, как сердце начинает стучать в груди всё сильнее и сильнее, точно удары отбойного молотка. Я, как-то странно переживая, медленно подняла взгляд. Я не знала, куда – смотрела на тротуар возле здания, и вдруг мой взгляд остановился. Остановилось и всё моё тело, а потом, едва я заметила, кто там стоит, вдруг что-то словно расцвело внутри меня. Кажется, вся та боль, которую я испытывала во время этих девяти лет, вмиг испарилась, а раны превратились в чудесный, благоухающий цветок, едва я увидела тех, кого так долго мечтала увидеть.

- Вы! Вы здесь! – воскликнула я, кажется, крича на всю улицу.

Я увидела, как моя мама, Мария Анатольевна, и Саша, стоят там, в самом конце тротуара, и машут мне рукой. Как безумная, сорвалась с места и побежала к ним, чуть не сбив с ног какую-то старушку, пригрозившую мне при том пальцем. Я бежала, чувствуя, как по щекам ручейками бегут слёзы, глупо улыбаясь и ощущая, как радость фейерверками вспыхивает в моей душе. Я чувствовала, что исполнилась моя самая главная мечта – и не знала, что может быть этого лучше.

Как-то незаметно для меня пролетели перед глазами многочисленные деревья, тротуар, люди, неспешно идущие по нему и разговаривающие о своих делах, беспокоящих их, ведь моё внимание было устремлено лишь в его конец: туда, где стояли дорогие моему сердцу люди. Когда я прибежала к ним, запыхавшаяся, улыбающаяся как-то по-глупому, я удивлённым, одновременно с тем и каким-то довольным взглядом стала разглядывать их. Сначала мой взгляд остановился на маме: девять лет разлуки не прошли ей даром. Её худое личико казалось печальным и одновременно с этим каким-то счастливым. Она была такой же красивой, только некоторые пряди волос окрасились серебристой сединой. Я взглянула на Марию Анатольевну: она выглядела какой-то уставшей, однако глаза её были всё такими же добрыми, радостными, любящими.

И если я смотрела на маму и Марию Анатольевну лишь с любовью, при упавшем моём взоре на Сашу взгляд мой вмиг переменился. Я удивлённо разглядывала стоящую передо мной не семилетнюю девочку, а шестнадцатилетнюю девушку с гордо расправленными плечами и широкой, милой улыбкой. Крайне меня поразило её огромное отличие от того образа, который я выстроила у себя в голове: её распущенные волосы ручьями спадали с худеньких плеч, окрашенные в ярко-розовый цвет, а худыми, длинными пальцами, она сжимала подол короткого жёлтого, как солнце, платья.

- Мама! Какая же ты красивая! Мария Анатольевна! Вы тоже пришли! – удивлялась я. – Саша! Милая, хорошая моя, как ты изменилась!

Не в силах больше сдерживать слёз, сквозь меня прорвались неудержимые, счастливые рыдания.

- Я так скучала!

Как-то дико прокричав эти слова, я шагнула к матери и, ощущая, как слёзы, жгущие щёки, струятся по щекам.

- Рая! Как же я рада, что опять вижу тебя, милая! – говорила мне мама, прижимая меня к себе. – Какими же долгими казались эти девять лет! Прости меня, дуру, что так издевалась над тобой, прости! Я клянусь, что больше такого никогда в жизни не будет, клянусь!

Я лишь кивала, давно простившая маму за те её давние поступки. Манила к нам в объятия стоявших рядом Сашу и Марию Анатольевну. Они, долго не сопротивляясь, крепко сжали меня в своих объятиях, и они казались мне самыми нежными, самыми ласковыми, самыми искренними.

- Я так скучала, Рая! – шептала мне Саша почти на ухо. – Ты узнала о том, что я сдала экзамен, только из письма! Ты так многого не знаешь, Рая!

- Но впереди ведь ещё один, последний школьный экзамен – ЕГЭ! – ехидно отозвалась я. – Тут уж я буду тебе помогать, как только смогу, честное слово, милая моя Сашенька!

И мы обнялись ещё крепче.

Эти объятия не прекращались. Мне хотелось улыбаться ещё и ещё шире, улыбка так и рвалась наружу, и было так хорошо, приятно, что все другие мысли попросту вылетели из головы. Всё словно притаилось, не мешая мне искренне наслаждаться этими объятиями. Внутри я лишь просила – пусть этот день никогда не заканчивается!

Вдруг тонкую, точно хрустальную нить тишины, нарушил вдруг голос Саши, негромкий, еле слышимый:

- Может, прогуляемся? – предлагала она. – Я немного устала тут стоять.

Мы, поддержавшие молчаливо идею Саши, ещё раз крепко обнялись и неспешно пошли по тротуару.

- Как же теперь будем, Рая? – задала мне странный вопрос Мария Анатольевна.

В непонимании я бросила на неё полный удивления взгляд, совсем не понимая, что за смысл скрывается в этих странных словах.

- Ты здесь останешься, или, может, уедешь, переждёшь ещё какое-то время, и вернёшься назад?

Наши взгляды с Сашей встретились: я увидела, с каким непониманием и какой-то странной надеждой она смотрит на меня. Внутри меня точно что-то начало возражать, умолять, чтобы я ни в коем случае не уезжала. Но болезненно правдивыми мыслями я понимала, что это – неизбежность, ведь вряд ли меня примут здесь, в этом городе, в котором я унесла жизни двадцати человек. Было больно думать, что я вновь потеряла бы близких мне людей, едва их обретя, поэтому я попыталась узнать у Марии Анатольевны её мнение:

- А вы, Мария Анатольевна, как думаете, как будет лучше?

- Уехать. Буквально на год – и вернуться. Будет не идеально, однако не так опасно, чем ты останешься сейчас здесь. Думаю, ты, будучи взрослым человеком, понимаешь, как и что может случиться.

Я лишь кивнула, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. Улыбка вмиг исчезла с моих губ, точно испарилась, едва мысли о таком посетили мою голову, едва я задумалась о решении.

- Уеду. – решила я. – И вернусь. Останусь здесь на сегодня, хоть чуть-чуть пообщаюсь с вами – и сразу же, наверное, куда-нибудь подальше отсюда.

Саша не подняла на меня взгляда, лишь, тяжело вздохнув, с надеждой спросила:

- Ты будешь мне звонить?

Я улыбнулась:

- Конечно.

Саша словно немного пришла в себя: оживилась, подняла взгляд, мимолётом взглянув на меня и, словно пытаясь перевести тему разговора, заинтересованно прошептала:

- Как с Надей дела? Нормально стали общаться? Хотя бы в последний день, когда виделись!

Подняла глаза вверх, вспоминая Саввину, за которой уже успела немного соскучиться. С улыбкой я произнесла:

- Не то слово. Она меня даже обняла перед тем, как мы расстались.

И Мария Анатольевна у меня спросила что-то, затем мама, и снова Саша – и так мы болтали, даже не чувствуя, как быстро летит время. Я с охотой отвечала на любые их вопросы, а они – на мои. И я так желала, чтобы вечер наступил как можно позже.