Весна

Дни шли своим чередом, но прежнего ощущения лёгкости и беззаботности уже не было. Да, внешне всё будто возвращалось на круги своя: Марк и Женя снова общались, смеялись над глупыми шутками, иногда даже убегали по ночам на крышу, как раньше. Но внутри Жени бушевала буря. Он ненавидел Катю, которая забрала друга. Ненавидел себя, потому что ревнует. И это убивало.

Он ловил себя на том, что сжимает кулаки до боли, когда видит, как Марк улыбается ей. Как их пальцы случайно касаются друг друга. Как она смеётся над его шутками, которые раньше были только для Жени. 

С каждым днём ходить становилось всё тяжелее. Ноги будто наливались свинцом, в висках стучало, а перед глазами то и дело плыли тёмные пятна. Пять дней. Всего пять дней с момента её появления — а он уже не мог вспомнить, когда в последний раз ел. 

Раньше его выручал Марк:

"Жень, ну съешь хоть ложку супа, а?"

"Давай я тебе котлету отдам, ты же любишь."

"Если не поешь сейчас — то мы никогда больше не будем никуда уходить по ночам!"

Но теперь Марк сидел за другим столом. Без Жени. Теперь всем будет все равно, лаже если его тарелка останется нетронутой месяц.

Все эти проблемы с едой начались ещё давно, когда в 12 лет Женя, посмотрев на себя в зеркало, ужаснулся. Нет, он не был толстым, просто по сравнению с лучшим другом, который был довольно стройным, казалось, что лишний вес действительно имеется. Тогда он впервые попробовал не поесть, а на вопросы Марка отвечал, что его тошнит. Голодание продержалось недолго, потому что уже вечером того же дня он съел целую тарелку макарон.

В 13 он уже стал худее, чем его друг, но этого было мало. Идеалом стало истощенное дело, не способное нормально функционировать.

А через год Женя узнал о том, что от еды можно избавляться путем вызывания рвоты. Теперь Марк не беспокоился о том, что Женя практически никогда не голоден. Он стал есть, но сразу же уходил очищаться. И, к счастью, никто ничего не замечал.

***

Был урок геометрии. Женя всегда любил точные науки, там всё было ясно, логично, без этих дурацких эмоций, и часто выходил к доске решать задачи, тем самым спасая весь класс от криков злой учительницы. Вот и сейчас, он, находя ответ к какому-то заданию, записывал мелом решение, как вдруг резко все звуки пропали, а сознание стало туманным. Неприятный прилив жара не давал сконцентрироваться на письме, а что было дальше, парень не знает.

Но, открыв глаза, он понял, что находится, судя по всему, на полу.

До уха доносились обрывки чьих-то голосов:

— Оль.... Евна... очнулся.

Неужели упал в обморок? Или все же потерял сознание? Женя не особо понимал разницы, но сейчас он надеялся на то, что Марк этого не заметил. К несчастью, блондин стоял прямо рядом с ним, встревоженно рассматривая друга.

Вскоре в класс забежали Влад вместе с  Эльвирой Ахмадуллиной - молоденькой медсестрой, приехавшей из другой республики. Ее темные волнистые волосы были собраны в высокий пучок, а взгляд темно-карих глаза был уверенно направлен на недавно упавшего в обморок мальчика. Вместе с Владом, она помогла Жене встать, и они втроём ушли в медпункт. Марк тоже хотел пойти, но учительница, зная, насколько плохие у него оценки, запретила.

— Ты так быстро подбежал к нему. Беспокоишься? — соседка по парте, Лиза, как только Марк сел, стала спрашивать шепотом, одновременно играя с ручкой. Увидев молчаливый кивок, она продолжила, — Не удивительно, что он упал в обморок. Я заметила, что он вообще ничего не ел, как минимум 2 дня. Может и больше, но я не видела, — парень с тревогой посмотрел на девушку, и мимо взгляда Лизы это не прошло. — Стой, так ты не знал? Серьезно? Вы же чуть ли не встречаетесь, — последнюю фразу она проговорила, игриво посматривая на соседа.

— Молодые люди, я вам не мешаю? — Ольга Анатольевна, учительница геометрии, подошла к их последней парте на 1 ряду и уставилась на детей.

— Простите, я просто не понял как решать задачу, а Лиза мне объясняла, — учительница, кажется, поверила, но попросила делать это потише. Марк размышлял над словами Лизы и убедился в том, что надо поговорить с Женей. Как только не замечал, что его друг снова страдает? Женя был прав, он действительно стал проводить время только с Катей.

***

Женя сидел на подоконнике в пустом коридоре после того, как Эльвира Ахмадуллина отправила его в мужскую спальню отдохнуть, сжимая в руках стакан воды, который дала медсестра. Голова ещё кружилась, но хотя бы тошнота отступила. Он хотел просто исчезнуть — чтобы никто не видел его в таком состоянии.

Катя появилась внезапно - бесшумной тенью, но её парфюм (слишком сладкий, слишком взрослый для детдома) выдал её за несколько шагов. Её светлые волосы были собраны в небрежный хвост. Увидев Женю, она замедлила шаг, затем решительно направилась к нему. 

— Привет. У вас разве сейчас не геометрия? Что-то случилось? — голос Кати звучал... искренне?

Женя стиснул зубы, впиваясь взглядом в трещину на полу, и надеялся, что девушка уйдет.

Но Катя села рядом, нарушая личное пространство. Её колено почти касалось его. 

— Женя. — её пальцы вдруг закрыли его дрожащую руку, обхватывая стакан. — Ты же понимаешь, что это... 

— Уйди, — слова вырвались хрипло, почти шёпотом. Но Катя не отстранилась. Вместо этого она вздохнула.

— Посмотри на меня. 

Его сердце бешено заколотилось. "Нет. Не буду. Не стану". Но тело предало — голова сама поднялась, глаза встретились с её взглядом. 

И Женя увидел. 

Её глаза были пустыми. Абсолютно пустыми. Прямо как у Жени, когда он смотрел на свое тело в зеркало.

— У меря РПП уже 7 лет, — вдруг сказала Катя ровным голосом. — В прошлом детдоме узнали про это и стали издеваться. Поэтому я перешла сюда, хотя до совершеннолетия осталось полгода. Ты ведь тоже болен этим, ведь так?

Но что-то в глубине души ёкнуло. "Семь лет? Но она же... она выглядит нормально. То есть... нет, не нормально. Худая, но..."

— Марк подбежал ко мне в первый день, потому что увидел, как я чуть не потеряла сознание в столовой, — губы Кати дрогнули в чём-то, похожем на улыбку. — Он... он чувствует таких, как мы. 

Она не врёт? В голове всплыли обрывки воспоминаний. Марк, несущий Кате вторую порцию каши. Марк, настойчиво предлагающий ей свою кофту. Марк, радующийся, когда она съедала что-то.

Женя резко вскочил, отшатнулся. 

Катя встала перед ним, внезапно приблизившись. Её дыхание пахло мятной жвачкой. 

— Хочешь, чтобы я ушла? — Катя внезапно встала перед ним, слишком близко. — Скажи мне — и я уйду.

"Да! Уйди! Исчезни! Верни всё как было!"

Но губы не слушались. 

Катя медленно провела пальцем по его запястью — там, где кости выпирали особенно сильно. 

— Мы же одного поля ягоды, Женя, — её шёпот был почти ласковым. — Только я уже сдалась. А ты... ты ещё веришь, что кто-то тебя спасёт. 

Она повернулась и пошла прочь, оставив после себя запах дешёвых духов и страшную, невыносимую правду: Марк не променял его на Катю. Он просто нашёл того, кому было хуже.

***

Женя всё ещё стоял у окна, пальцы судорожно сжимали подоконник. "Она знала. Она видела. Она... такая же". Мысли путались, дыхание было неровным. 

И опять шаги.  Быстрые, нерные, знакомые.

— Жень... — голос Марка дрогнул. 

Женя не обернулся. Не мог. Если он сейчас увидит его лицо — разобьётся на тысячу осколков. Марк не уходил. Он осторожно сделал шаг ближе. 

— С тобой все хорошо? Что сказала медсестра? Женя, я переживаю. 

Молчание. Потом — резкий вдох, и вдруг руки Марка обхватили его плечи, развернули насильно. 

— Ты что, совсем?! Что с тобой происходит? Почему ты голодаешь?

Женя наконец посмотрел на него — и обомлел. Марк плакал. Настоящими, тяжёлыми слезами, которые оставляли блестящие дорожки на щеках. Он прижал Женю к себе так сильно, что заныли рёбра. И тогда что-то внутри — острое, колючее, что копилось месяцами — разорвалось. Женя разрыдался. По-настоящему, по-детски, уткнувшись лицом в плечо Марка. 

— Мне так... страшно... Я не... не могу... 

Дождь барабанил по крыше все громче, превращаясь в настоящий ливень. Капли стекали по стеклу, сливаясь в причудливые узоры, похожие на те трещины, что Женя годами скрывал в своей душе. 

Марк не отпускал его. Его пальцы впились в плечи Жени так крепко, что должны были остаться синяки, но Женя не сопротивлялся. Впервые за долгие месяцы он чувствовал себя так хорошо.

— Ты идиот, — прошептал темноволосый, но его голос дрогнул, выдав то, что он так старался скрыть. 

— Да, — согласился Марк, не выпуская его из объятий, — Самый большой. Я должен был заметить. Я... 

— Замолчи. 

Где-то вдали грохотал гром, но здесь, в этом маленьком пространстве между ними, было тихо. 

— Почему ты не сказал? — спросил Марк тихо. 

— А что я должен был сказать? — Женя отстранился, но не до конца, их пальцы все еще были переплетены. — "Эй, Марк, мне кажется, я умираю, но, честно говоря, мне все равно, потому что ты теперь проводишь время с той блондинкой, которая выглядит в сто раз красивее и худее меня?" 

Марк вздохнул. 

— Я не… Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя брошенным. 

— Но так и было. 

За окном дождь усиливался, капли бились о стекло с новой силой. 

— Она знает. 

— Кто?

— Катя — Женя закусил губу. — У нее тоже.. это. Только дольше.

— Я пытался ей помочь.

— И как? Получилось?

— Нет.

Гром грянул прямо над крышей, осветив на секунду их лица. В этой вспышке Женя увидел, как по щеке Марка скатилась слеза. Они молчали.

— Я не хочу терять тебя, — наконец сказал Марк. 

Женя посмотрел на их соединенные руки. 

— Тогда не теряй. 

***

За углом, прижавшись спиной к холодной стене, Катя медленно сползла на пол.  Ее пальцы сжимали записку, которая теперь была вся в заломах: "Если тебе нужна помощь — я помогу".

Она провела языком по потрескавшимся губам, почувствовав вкус крови. Когда она успела их прокусить? 

Из коридора доносились приглушенные голоса: 

— ...должен поесть. 

— Не сейчас. 

— Жень, пожалуйста. 

Тишина. Потом — тяжелый вздох и неожиданно мягкое: 

— Только если... ты тоже. 

Катя медленно разжала пальцы. Бумажка упала на пол, превратившись в еще один мусор в этом проклятом детдоме. Она понимала. 

Поняла это еще тогда, когда увидела их в первый раз — они сидели вместе и весело болтали о чем-то, смеясь. Они были системой. А она была просто сломанной деталью, которую Марк попытался встроить в механизм. 

Катя поднялась, вытирая ладонью что-то мокрое на лице.