Осколки

– Какая всё-таки интересная игра, – прищурился Рух и выложил на стол карту Раявартият, с изображением дракона, чья чешуя похожа на речную гальку. Не совсем похожую на Раявартият нынешнюю, что прилетает к Мастеру снов, но работы разных художников очень отличаются внешне, даже если рисуют одного и того же персонажа.

– Чем же? – Оразай с тонкой улыбкой поставила напротив неё карту Сактау. Ничем не отличающуюся по исполнению – в пёстрой колоде были иллюстрации многих художников, останавливавшихся в Азеркине, но эта карта явно была новее прочих.

– Я конечно помню момент со слёта, когда одна девушка взглянула на твою колоду и воскликнула «ух ты, эта карта списана с меня», и знаю, что тут драконы могут иметь два обличия, крылатое и двуногое...

– И что? – Чёрные руки с белыми когтями выложили ещё одну карту попроще в зону земли.

Рух посмотрел в карие глаза травницы. К игре в гляделки подключились и треугольные уши. Что лучше спросить? «А карта Оразай всё ещё в колоде?» – слишком прямо. «Покажешь двуногую версию?», или быть может «покажи крылатую версию Баунда», или даже «А Гренценхютер в колоде есть?», но...

– Как теперь называется карта с твоим портретом?

У улыбки на черной пасти появились белые зубы.

– А как будет называться твоя? И хватит ли тебе одной?

– Знаешь, – Рухгерт глянул на доску и заменил побеждённую карту, – я знаком с некоторыми драконами, кого видел только двуногими, но их персонажи появляются в гостиной Азеркина и будто бы живут своей жизнью, продолжением жизни. В пансионе, на слётах – они равны тем, кого можно потрогать руками. И карт у ребят в вашей самодельной игре две.

Пернатый облокотился о стол, девушка ит со спокойным достоинством сидела прямо, демонстрируя безупречную осанку.

– А недавно, – продолжил Рух, – я познакомился с драконами, чьи имена видел или слышал в карточной игре. У них ведь тоже есть вторая карта?

– Почему бы ей не быть? – Оразай наклонила голву набок, склонилась над столом и понизила голос, – так ведь интереснее. Ты и сам, когда заработаешь на планер, не бросишь мечтать о настоящих крыльях? Будешь представлять каково это, парить над городом не на протезах из ткани и трубок, а полагаться только на себя?

– Это другое. Разве дракону быть двуногим – не упрощение?

– А тебе в настолках интересно быть кем-то другим, попроще? Одной из фишек на поле? Или пример лучше, в книгах? Единственный способ взаимодействия с миром книг и их жителями – слиться с героем и стать такой же частью мира, чтобы тебя воспринимали на равных. Конечно вы с Заком и Наке ещё и бегали с мечами, воспроизводили сцены из книг, но скажи мне, в такой ролёвке кто сражается, разит противников и гибнет сам – Рухгерт Штерн, грифон, или эльф с певучим именем?

Чёрная утончённая морда, уши-локаторы, усмешка в карих глазах. Понимание в больших янтарных. Ощутимая тонкость момента: Оразай перед ним не мастер-травник Подгорного, не опекун младшего друга, и не партнёр по настолкам, хотя со стороны их разговор и не отличается от беседы двух игроков.

– Спасибо. Можно будет после игры посмотреть колоду?

– Конечно же нет, интереснее открывать новое во время игры. Некоторые карты не захотят тебе открываться долгое время.

– Как часто с тобой можно будет играть?

– Не чаще, чем работать. Но ты можешь попробовать поиграть с другими игроками. У Эвора точно была своя колода, вы не играли?

– Нет. И дядя Эвор... сейчас недоступен, как ты знаешь.

– Попробуй сыграть с дядей Сашей. А пока – твой ход.

***

– Давненько не видела тебя на стадионе, Рух. Спасибо, что поболтать и поиграть заходишь, – Мастер снов улыбнулась пернатому, когда грифон подсел к компании, посмотреть новую настолку.

– Набегался в гору и обратно, ногам хватит нагрузки. Надеюсь, присоединюсь после переноса врат, если сезон пробежек ещё будет.

– Я бы не прочь с тобой размяться, если сможешь раньше. Хочется кое-что проверить.

– Ты же предпочитаешь медитировать во время бега, а не болтать без умолку как я?

– Да, и с удовольствием поболтаю с тобой по пути. И побегаю вместе. Расскажешь, что ты сам ощущаешь во время бега?

***

Деревянная платформа гулко отдавала звуки шагов в тяжелых ботинках.

Бум.

Бум.

Шварк.

Скрип.

Писатель остановился и посмотрел на старый циферблат станционных часов с потускневшим от времени стеклом и покрытыми патиной резными стрелками.

– Ещё есть время, Тэль.

Рух был рядом. Стройный грифон на полголовы возвышался над человеком, в основном за счет ушей. Новая осенняя куртка сидела отлично – Осока постаралась на славу.

Человек поставил чемодан у скамейки и навалился на перила платформы, обратив взор в сторону города и выше, к пику горы.

– Уезжаю забрать плату с жильцов и охмурять редакторов, когда у тебя вовсю приключения и есть свободные вечера, чтобы поделиться рассказами со стариной Тэлем!

– Как всегда, пропадаешь неизвестно куда, приходишь неожиданно, а надолго ли – не знает никто. А я ловлю момент, пока ты здесь.

Рух то ли улыбнулся, то ли сощурился от потускневшего, прохладного осеннего солнца. День был ясный и теплый, только ветер, шутя, пугал холодными руками.

– Что поделать? – ответил писатель, – я кот, и могу гулять долгое время, появляясь только поспать и поесть. Будь то прогулки в другие города или другие миры. Но зато ты, Рух, словно пёс, всегда рад меня встретить, и каждый раз у меня ощущение, что я возвращаюсь домой.

Пернатый широко улыбнулся и крепко обнял человека, тот едва успел повернуть голову, спасая очки. Вздох и похлопывание по спине.

Вдалеке взвизгнул поезд, пронеся в чистом воздухе свой острый свист.

– Уже близко, – писатель взглянул на чемодан.

– Нет, это воздух пустеет. В нем всё теперь слышно дальше и тоскливей. Ты уезжаешь. Тейгар завтра уедет. Лизабет давно уехала к родне. Родители тоже еузжают в отпуск – навестить родню и друзей в Сосновом. Зак опять далеко от Подгорного и недоступен...

Рух говорил, и хвост его опускался, пока не повис безжизненной плетью.

– Взгляни на это под другим углом, – сказал Тэль, щелкнув замками чемодана, – никто не будет отвлекать тебя от этого... – на свет появился большой толстый конверт из промасленной бумаги, – Держи, это тебе.

Грифоний хвост взметнулся дугой, уши встали торчком, а глаза стали круглые, как янтарные фонари. Желтые руки крепко и осторожно взяли коричневую бумагу.

«Рухгерту Штерну, грифону», – было написано знакомым почерком.

Черный коготь приоткрыл край незапечатанного конверта, и взору явились исписанные мелким почерком листы рукописи.

– Тэль...

Человек улыбался. Легкий ветерок только подчеркнул теплоту и шероховатость пачки в пальцах, пробежался от любопытства по краям страниц, нашептывая то, что успел прочесть.

– Но... Ты же...

– Издатель обойдется копиркой и более поздней версией. Здесь – история, которую никто больше не узнает. Целый мир, каким он зарождался, каким формировался много лет, и каким мог быть. С исправлениями, комментариями и отрывками, которые никуда больше не вошли. Наши вечера и беседы, размышления, твои рассуждения по практическому применению некоторых идей в мире – то, без чего не получилось бы хорошей истории. Ты будешь знать мир, никому больше неизвестный, и ощущения от него будут только твои.

Рух молча переводил взгляд с конверта в руках на писателя и обратно. Прижатые уши и слезящиеся от ветра и света глаза. Где-то вдалеке приближалось пыхчащее чудище, пышущее огнем и дымом, оставляя все меньше времени, чтобы ответить.

– У меня тоже есть, что тебе дать почитать в дорогу. Только тсс! – грифон прижал палец к клюву, – помнишь, ты подарил мне маленькую записную книжечку-ежедневник?

Рухгерт достал из внутреннего кармана твердый оранжевый прямоугольник в кожаном переплете. Тэль осторожно взял его и раскрыл, полистал страницы, заполненные текстом и рисунками.

– По датам? Это что, дневник? Или... – теперь человек выглядел пораженным. Хотя он и не шевелил ушами, и хвоста не имел, но это читалось по широко открытым глазам и приоткрытому рту, опущенным плечам.

– Не совсем. И не отчет по сбору Афтара, он хранится в другом месте. Ты как-то просил приключений из этого мира, непохожих мыслей, идей. Здесь то, каким я представлял будущее, каким оно бы было, если бы я принимал другие решения.

– В смысле? Например?

– О, я не буду портить тебе удовольствие. Я начинал его писать для ролёвки, а потом вернулся к нему, когда было не до смеха и нужно было делать серьезный выбор. Или оправдать уже сделанный, показав себе альтернативу во всей её красе, не просто составить дерево решений, а изобразить некоторые сцены в красках. Не бойся, совсем неприличные вещи написаны шифром, случайно не прочтёшь.

Они рассмеялись и ещё раз обнялись, каждый держал в руке сокровище и прижимал к себе еще большее богатство. И поезд, так вышло, вместо разлуки принес им еще больше дружбы и искреннего общения. Неспешного, размеренного, по страницам, но не менее теплого, чем было до этого.

***

Вначале воздух перестал быть ярко-зелёным, свежим, утратил пронзительность, но вместе с тем пришёл аромат тысяч трав и цветов. Они сменяли друг друга и чередовались мокрой шерстью речных купаний, землёй, дымком, ветром, пылью, фруктами и ягодами. Лето летело ночными прогулками, утренними подъёмами на гору, жаркими днями и нежными, полными общения вечерами. Открытие и закрытие купального сезона, гонки на велосипедах, разная работа, ночное чтение, костры и туманы, походы и приключения. Запах палатки и собранных яблок. Запах цветущих флоксов и торта-медовика на дне рождения Зака, и звуки подаренной губной гармошки. Запах деревянной террасы Азеркина и чердака, где творил Писатель. Запах спальника и Гнезда в Сосновом. Запах лесного домика и объятий Лизабет... Запах довольной псины и кожистых крыльев Тейгара.

Но воздух холодал и пустел. Зелень пропадала, и с нею пропадали и ароматы, менялись ощущения. У конфет и знакомых соседских стен исчез запах беззаботной радости, они теперь отдавали мокрой от слез львиной шерстью. Гнездо в Сосновом звучало грустной гитарой и полнилось взглядами и событиями, которые были, и которых уже не вернуть и не пережить снова. Даже терраса Азеркина опустела из-за погоды, Мастер снов и Оразай почти не играли в настолки, только дядя Саша с тётей Лидой чистили на террасе грибы, и иногда выходили с кружками горячего чая и пледами постояльцы, поймать тусклое осеннее солнце и последнее тепло.

Следом пронеслось ещё несколько расставаний, и милые места теперь своей пустотой не дарили привычный уют, а напоминали о людях, с которыми был, и к чьему обществу привязался. А вслед за местами менялась и природа – травы жухли и вяли, словно ветер выдувал их жизнь, и там, где были бурные сочные заросли, теперь стояли полусухие, потемневшие стебли, роняющие семена.

Рух бродил среди репьёв и полыни, продираясь через самый бурьян – верхушки были выше головы и неплохо скрывали даже высокого юношу. Тяжёлые ботинки, плотные штаны и куртка защищали от колючек, капюшон зачехлял ум в малюсенький космос позади клюва и скрывал от огромных просторов вокруг. Лишь голые руки и хвост ощущали толпу жестких стеблей, недовольных вторжением незваного гостя.

Слабеющий запах полыни уносился холодным, жадным ветром, до пустоты высосавшим воздух и тянущийся к живому теплу.

Завалиться на спину – и можно погрузиться в объятие трав, забыть на время, что остался почти что один, а все друзья где-то далеко. Представить, что проблем нет. Что не тебе решать, быть стражем или нет, как перенести врата, и как поступать правильно. Что город не смотрит тысячью окон и лиц и не ждёт скорого решения, что время есть, гораздо больше, чем те пара-тройка недель до снега, когда склон станет опасным, а врата – снова недосягаемыми.

Представить, что ещё весна, такая недавняя и такая незримо далёкая, и от тебя зависит лишь пара пустяков: лишь собственная жизнь и хорошее настроение, а не судьбы других людей и экономика города. Вдыхать аромат, знакомый, но не тот, и грустить, мечтать. Трава покачивается в сером небе, холодная земля отдаёт последние силы и свой запах перед уходом на зиму, и они проходят сквозь спину, давая малюсенькую подпитку, немного спокойствия.

До чего странно: раньше любил одиночество. Без компании младшей, но в компании книг. Без шумных игр ребят, когда от них устаёшь, без присмотра родителей, потому что хочешь быть самостоятельным. А сейчас получил, что раньше любил, и даже рукопись книги лучшей, чем мог мечтать, вот она радость, залейся, а тянет поделиться, с кем-то пообщаться. Не просто с кем-то, а с кем-то родным, близким. С кем можно обняться и вместе молчать, и не ощущать притом скованность или предвзятость, или того хуже, привычность. Нда... дожили. Лиз далеко и её страшно потерять – действием или бездействием. Зак... хоть бы он одумался сам. Найт... последние дни с Тейгаром, и всё, зарылся в себя. Все разъехались, все далеко. Можно попробовать снова дотянуться до Лиз и потратить все силы, но прямо сейчас, посреди холодной серости и полумёртвых трав, можно сделать небольшую вылазку в другой мир...

***

– Забавно встретить тебя тут.

Афтар, одетый в грязный спортивный костюм и обутый в перепачканные голубиным помётом кеды, грелся на солнышке. Бетонная крыша многоэтажки, чуть вогнутая к середине, и оттого создающая необычный ракурс для лежащего – как будто бы вокруг есть только небо да пара соседних крыш, но нет земли.

Бесхвостый вздохнул и пробормотал:

– Плохо жить в гуще людей, нет места уединению. Негде плакать. Некуда уйти от глаз и ушей. Максимум – дикие песни в ушах, взгляд в окно, и дышать в такт словам, не выдавая судорог дыхания, не позволяя появиться слезам на пересохших от напряжения глазах. А за окном рельсы, и всё заманчивее положить на них шею. А тут – мой маленький мирок. Знаешь, в крупных городах нет неба. Там есть стены и крыши, есть деревья ниже домов. А неба нет. А то, что есть над головой – лишь кусочки, бессмысленные и непонятные. Вроде и небо, а не воспринимаешь его таким.

– Знаю, в мире грифонов оно такое же.

Рух сидел на будке, под которой располагался люк в подъезд, и опирался спиной о здоровенную антенну. Переключиться на восприятие Афтара – и земля, видимая сверху, исчезает, оставляя синее небо во все стороны, да летящие стаи птиц.

– Решил проведать тебя, пока никто не видит. Все ждут, когда мы перенесём врата и определимся, оставаться учениками или нет. И торопят с решением, впихивая обучение так, что из ушей лезет.

Рух подтянул коленку и положил на неё клюв. На носок ботинка села бабочка-крапивница и расправила крылья. Далеко внизу на земле ещё лежал снег. За каких-то пару недель в Общем у Афтара успела пройти осень и зима.

– Понимаю, – вздохнул Афтар, – постарайся не быть как я, я своё время уже просрал. До конца школы не знал, кем хочу быть, пошёл в универ, в который смог пойти, лишь бы не быть солдатом, и так и не знаю, кем хочу быть. Собой? Но каким собой? Не нравится ни один из предложенных вариантов.

– «Нежелание быть кем-либо есть желание не быть», как я прочёл в одной книге из библиотеки Мрака. Не от этого ли ты развалился на части в сети пещер?

Афтар прикрыл глаза и поморщился.

– Ты мне напомнил... блин... теперь я понял... Знаешь, мне хотелось умереть ещё давно. Лет с двенадцати или около того, не помню точно. Помню, что к четырнадцати годам это желание было сильнее, а годам к семнадцати оно меня конкретно достало. Я тогда думал, что всё уже повидал на свете, и ничего не потеряю, если умру. И тогда же, лет не помню со скольки, я осознавал себя бесполезным. Родители меня кормили и одевали, жили мы бедно, экономить я научился ещё до школы. Мне говорили учиться, чтобы я смог зарабатывать больше родителей, но толком я ничего не умел, чтобы как-то заработать самому, да и школа этому не учит. И это меня корило. Целый комплекс вины, что я в долгах перед родителями, что до конца своей жизни нужно помогать им, возвращать те усилия, что потратили на меня, даже если я не просил меня рожать.

Рух прервал поток нытья:

– Но ты же теперь понимаешь, что с биологической точки зрения забота о тебе – забота о собственных генах. И лучшее, что ты можешь сделать для родителей – это заботиться о своих детях, а не прерывать род на себе? Возвращать долги будущему, а не прошлому?

– Я тогда считал это плохим и очень старался быть хорошим. И страдал от того, что слишком плох для того, чтобы соответствовать ожиданиям. Ну, знаешь, чтобы была машина, своя квартира, крутая работа, когда весь город почти что бомжует и никто из знакомых не знает, как зарабатывать больше, а ещё все эти обязательные критерии успеха, по которым люди меряют друг друга: отпуска за границей, дорогие любовницы и прочий шлак, вроде элитных ресторанов, считающийся тут образцовой жизнью. И эта концепция долга, требования соответствовать ожиданиям, ненависти к себе и желания быть хоть сколько-то полезным привела меня к стариковской гордости – я должен накопить достаточно денег, чтобы умереть за свой счёт. Странная движущая сила для жизни – стремление к смерти. Но я пошёл на работу, и нужно было работать года полтора-два, чтобы собрать нужную сумму на похороны. Умереть – дорогое удовольствие. Я ещё дал семь обещаний, которые нужно выполнить перед смертью. Видимо, нужна была поддержка и цель в жизни, а может и боялся умереть. Кто знает. Со временем старые проблемы ушли, или я от них просто сбежал. С возрастом смерть стала пугать всё больше, и, хуже того, оказалось, что мне нечего делать. Я собрал нужную сумму. И избегаю того, для чего собирал. Потому что в процессе я кое-чему таки научился и могу радоваться жизни, общаться с интересными людьми хотя бы в универе. Но до сих пор не знаю, чего хочу. Точнее знаю: умереть. Но это теперь пугает. Особенно пугает что не получится, и будет кое-что похуже смерти, например, останусь парализованным овощем и буду гнить годами. Так что учусь дальше, а что потом – не знаю. Текущая моя работа не годится для заработка на жизнь, мне едва хватает на проезд и не хватает на обеды, а ничего другого я пока не умею, и некому меня учить.

Рух поёжился и нахохлился – собственное состояние незнания, чего же всё-таки хочется в жизни и что выбрать, со стороны оказались никому неинтересным нытьём и слабостью. Хуже того, делали его похожим на Афтара. Поймав на себе взгляд человека, грифон задал вопрос, просто чтобы как-то переключить беседу, и в то же время провести аналогию между страхом Афтара перед жизнью и поступками, и своей неуверенностью в том, стоит ли становиться стражем, или стоит оставить всё это и жить спокойно.

– А если бы ты умер в семнадцать, когда считал, что уже всё видел и всё знаешь? Что бы ты упустил?

– Проклюнувшееся понимание мира. И добрые чудеса, которые успел увидеть и пережить. Но вместе с тем – и ужас осознания, почему всё работает так как работает. И отвращение от полученных знаний. Был дураком и не понимал жизнь – страдал. Начал понимать – страдаю ещё больше. Радости скрашивают и иногда затмевают боль, иногда такие яркие, что кажется будто бы все мучения были не зря... но радости проходят, а печали остаются, и впереди их всё больше и больше.

– Но есть же и радости впереди? – спросил грифон, чтобы не оставлять Афтара на такой печальной ноте.

– Есть. Что в один прекрасный день всё это прекратится, и больше не надо будет страдать. Точнее, будет уже некому это делать. Моя жизнь – сплошные ошибки, Рух, у любого бы вышло справиться лучше.

***

Рух зажмурил глаза и помотал головой. Хватит Мрака и его чудесных откровений, от которых не хочется жить. Хватит помогать Афтару и показывать мир с других сторон, некоторым людям помощь без толку, так как сами ничего для себя не делают, а жить за двоих сил не хватит. Как-нибудь справятся без него. Всё. Самому бы справиться и не потерять себя, свою радость жизни и способность ею наслаждаться. Что там говорила Лизабет про взросление и понимание нового? Ох...

Рух остановил поток мыслей и стал молча созерцать небо, пока серое настроение не заволокло его, подарив ватное, зябкое успокоение и сонливость. Захотелось даже вопреки биологии впасть в зимнюю спячку – такова расплата за бессонное и активное лето. Что ж, пара недель до решения о вратах – мало, а пара недель, чтобы отоспаться – звучит не так уж и плохо. А ещё обещанный Глэном тест, который принесет на некоторое время финансовое спокойствие, если не отнимет остатки душевного. И никаких других дел, которые не хочется, но обязан делать...

Рух сладко потянулся и встал с примятой травы, поблагодарив приютившее его место. Хотя бы ненадолго, но полегчало. Можно было вернуться в пустой дом и ждать...

***

На серых пасмурных улицах было немногим лучше, чем на склоне горы: стылый серый воздух, запустение и следы уехавших в Родные миры дачников. Ветер рыскал по углам и пролетал сквозь деревья, срывая оставшиеся повядшие листья, скрипел флюгерами, трепал на участках посеревшие полотенца у уличных умывальников.

Дорога до Азеркина заняла полчаса. Никто там не ждал, да и предложи местные развлечься, Рухгерт бы сморщился – на душе была тоска, сражаться с которой в одиночку было невыносимо. И был оставшийся в Бергенбурге друг, который сейчас ощущал куда большие мучения.

– Хэй, к тебе можно? – Рух приоткрыл дверь и просунул пернатую голову в комнату. Найтел лежал на кровати лицом к стене и только пошевелил ухом, да шмыгнул носом. В комнате было свежо и серо, тихо и грустно. Оцепенение, спячка до следующей весны, когда снова вернётся радость жизни.

***

Когда начало совсем темнеть, грифон снова погрузился в капюшон, чтобы не видеть происходящего вокруг. Мелкого ита удалось если не утешить, то подарить передышку и немного тепла, объятия крылом, уюта. Самому от этого стало лишь чуть-чуть легче, потому что, настроившись на ощущения Наке, пернатый узнал и пережил много его беспокойств о будущем, и о настоящем. У каждого своя буря в душе, и усиливать её не всегда нужно. Решение, принятое на эмоциях – плохое решение. Но тепло друга и благодарность за проведённое рядом время стоили воспоминаний о другом дне из начала лета... мог бы не уходить тогда от Сары, а также просто побыть рядом и утешить, настроиться на понимание, и всё бы было иначе...

Ноги несли Руха домой, под ногами была знакомая дорога, все камни, лужи и трещинки он знал наизусть и мог точно сказать, где находится, просто глядя вниз. Вперёд, левее, и снова вперёд. Но не направо, через дорогу – на тяжёлую громаду дома и гаража, где когда-то жил друг, а теперь поселилась вина и тяжёлые воспоминания. Дома, вокруг которого крутились мрачные мысли, холодные, липкие, склизкие, колючие, удушающие, сдавливающие. Опустевшие окна, из которых больше не выглянет Зак. Безжизненная леска в сыром сером небе – нить личной почты, по которой больше не ходят вагонетки, две черты крест-накрест запрещающие полёты над узкой улицей и связывающие два окна. Ранее – радостью. Ныне же на той стороне источник печали, что быть может готовит очередную ловушку. И ни о чём не подозревающие родители Зака, что испытали боль от решения сына уйти. И испытают ещё большую боль, если узнают, что готовит им жизнь через пару дней. Как тогда смотреть в окно? Как смотреть им в глаза? Где взять силы причинить эту боль, и нужна ли она?

С неба вот-вот сорвутся мокрые снежинки, чтобы тут же растаять. Надо переносить врата.

Прячась в капюшон, грифон зашёл к себе, сказал пустому дому «это я», скинул ботинки в прихожей, и не раздеваясь, поднялся на второй этаж, в комнату. Встал у окна. По-привычке проверил почту.

«Хочешь зайти?» – могло бы быть в записке.

«К тебе можно?» – могло бы быть написано знакомым почерком.

«Я победила» – и такой вариант мог прийти.

«Рух, где наш сын?» – опасался он увидеть.

Но почта была пуста – не было ни вагонетки с запиской с соседнего дома, ни слов, что Рухгерт мог бы написать в ответ. Леска стала бесполезной, и больше не питала радостью. Наоборот, по ней словно бы тянулась тонкой нитью тревога. Ветер играл на ней как на натянутой струне, и этот звук отдавался эхом в ушах.

Рух взял ножницы и потянулся открыть оконную раму, но замер. Нет. Так не пойдёт. Нельзя чтобы она так вот болталась на улице, надо обрезать, когда к этому готовы с двух сторон, как и натягивали. Но ни с Сарой, ни с её родителями он сейчас не в состоянии договориться. Учитывая, что предстоит...

– Эй, Афтар, смотри как это делается.

***

«Здравствуй, Лизабет,

Мне всё больше тебя не хватает, и всё больше решений нужно принимать. Вот бы снова рассказать тебе всё что происходит, чтобы лучше самому разбираться, поговорить, обсудить, послушать совет. Но нет. О таком не стоит писать – я обязан кое-кому молчать. И советы, что я так любил слушать, чтобы дополнять свою картину – проверять, правильно ли я задумал поступить, всё ли учёл... Не могу теперь спросить и совета по мучающим меня вопросам. Папа и дядя Эвор помогали, не догадываясь, о чём именно я беспокоюсь помимо дел стражей.

И как бы я ни ценил твой острый ум, завтра я буду обходиться без него. Я ещё не понял, хочу ли быть стражем и иметь дело с проблемами их уровня и ответственностью, что вызывают страх всё испортить, и сколько я смогу вынести, пока не сломаюсь. Это ещё сложнее, чем быть волшебником. Но и без того, чтобы быть стражем, я хочу сдать экзамен на права гражданина. Быть примером, улучшать жизнь окружающих, делать этот мир лучше, обзавестись своим домом, а не платить аренду... и наконец-то стать полноценным членом разумного общества, быть признанным рассудительным грифоном среди других ответственных толковых людей, с кем цели – саморазвитие, максимизация долгосрочного удовольствия для всех, мир и гармония... и защита Общего...

... И мне ужасно больно, что этот путь требует непростых поступков. Может, во мне говорит осколок Афтара, а у тебя бы не было и тени сомнения, но сейчас я стою перед необходимостью поступать с расчётом в долгосрочную перспективу, и очень надеюсь, что среди появившихся врагов и отвернувшихся от меня друзей не окажется тебя и Зака.

Расскажу, как всё прошло, в следующем письме. Не волнуйся и знай, что мне это далось не легко и что с тобой я честен.

Твой Рух»

«Привет, Рух,

Тебя тоже не хватает, надела вчера перчатки из твоей шерсти, чтобы снова прикоснуться к тебе и вспомнить твой запах. Обучение не стоит долгой разлуки, наши совместные занятия дают не меньше, но поддержание отношений с роднёй перевешивает минусы – дед собирается раскрыть еще несколько интересных вещей, до которых мы бы не скоро добрались сами.

По крайней мере я так думала, пока не получила загадочное письмо, что взволновало меня. Что случилось? Кто-то нарушил закон? У кого-то большие проблемы? Кто-то потерялся и запутался в происходящем, и ты не уверен, что твои действия пойдут на пользу?

Я бы могла написать тут несколько страниц версий, но угадывать в разы сложнее, когда не вижу твоей честной мордашки. Будь уверен, если то, что ты делаешь, идёт на пользу и сделает тебя гражданином, ты будешь в сообществе светлых умов со мной, и мы все примем твоё решение. Ты мне дорог, и я ценю, что ты делишься со мной столь мощными переживаниями.

С нетерпением жду нового письма и надеюсь, что ты открыто напишешь, что же произошло. Как понимаю, на данный момент ты уже сделал выбор и нужные действия, и теперь тебе либо легко и хорошо, либо плохо, но в любом случае больше нечего скрывать.

Прошу тебя, не томи.

Волнуюсь и жду писем и встречи.

Твоя Лиз»

***

С первым боем тебя, – кивнул серый драконид, проходя в сторону тел. Ножны на его поясе были пусты, а рукояти ножей торчали неподалёку.

Хель поморщилась. Это был не тот опыт, который хотелось праздновать, но и в словах не звучало торжества. Скорее, понимание и какая-то притупленность чувств.

Всё же, это очень походило на охоту, только вот добыча, в которую прилетает дротик или сеть, обычно не кричит на человеческом языке. И не умоляет отпустить или добить поскорее.

Старший скомандовал взлёт. Жаль расставаться с привычными дротиками, но теперь их не хочется трогать. Дело закончено, дальше двуногие справятся сами...

***

Отчёт по интеграции культур

«...нашёл через сервер снов и сегодня вычистил очередной разбойничий лагерь при поддержке почты. Незамедлительно попросил Баунда и нашу новую Сактау проверить кочующие врата. Чем быстрее она обретёт контроль над наследием Сактаушысы Шекарасы, тем меньше пострадает жителей Общего. Сегодня это было за краем цивилизованного мира, но, если кочующие врата откроются в нашем периметре – быть беде. Загадка исчезнувшего зоопарка разгадана.

Кроме вопросов безопасности внешней, данный инцидент иллюстрирует и внутренние проблемы, мы ещё раз сталкиваемся с вопросом социальной философии, философии морали и права, и тем, как организована работа вдали от Городских Советов. Если кратко – самостоятельная жизнь должна быть только для граждан, новички скатываются.

Для народов с низко развитыми социальными институтами закон силы – единственный закон, и уважение может быть только к сильному. В этом плане оно почти неотделимо от страха, а наш мир страха сходу не вызывает.

Подобные народы, сталкиваясь с более развитыми, неизбежно занимают позиции паразитов, если вторые включают их в свой мир и признают людьми. Или же низкоразвитые народы занимаются прямой экспансией через террор, грабежи, убийства и порабощение.

Высокоразвитое общество, не связавшее себя по рукам и ногам своей культурой, и умеющее рассматривать представителей других культур как других людей, к которым неприменимы существующие нормы, может дать достойный отпор, так как иначе бы не развилось до своего уровня в окружении соседей.

Однако некоторые недалёкие члены высокоразвитого общества либо не обладают комплексным взглядом на проблему, либо действуют из собственной краткосрочной выгоды, и присоединяются к варварским обществам, помогают им в достижении низменных целей, выгораживают их перед сородичами и отстаивают правомерность их неправомерного поведения.

В итоге я вычищаю банды и нацистские поселения кочевников-рабовладельцев.

Проблематика неразвитых обществ заключается в том, что их традиционный быт и уклад жизни подчиняется больше биологическим законам, чем социальным. Найти ресурсы и размножиться – вот и всё, что нужно сделать, и, если соседнее общество располагает ресурсами, их нужно взять.

При этом брать с ресурсами и уклад жизни, обеспечивающий их возобновление и прирост, такие народы не спешат – он сложен, непонятен, не выгоден в краткосрочной перспективе, так как требует больше усилий и не помогает достичь цели наплодить как можно больше детей и подчинить как можно больше людей.

По моим соображениям, любой народ будет придерживаться своих традиций и уклада жизни, если они позволяют дать потомство, которое тоже сможет дать потомство. Притом, как показывает опыт, вторая часть условия не обязательна. «Если ты размножился, и потомство выжило, значит, уклад жизни хорош и менять его не нужно» – вот так можно описать логику жизни традиционных обществ и малоразвитых народов. Я бы считал это консервативной формулой биологического социума.

Теперь должно быть понятно, почему при встрече со слаборазвитыми обществами более развитому нельзя считать его равным себе и наделять теми же правами, что и себя, наивно полагая, будто взяв права, слаборазвитое общество возьмёт и обязанности.

Только вырывание из общей традиции и планомерная интеграция, тщательная и в дозированном проценте представителей других народов, позволяет включить отдельных людей в общую культуру, но несколько поколений всё равно будут уязвимы перед соблазном вернуться к традиции.

Среди сегодняшних разбойников оказалось неприятно много местных. Подростков, взрослых, и других, все – иты, в основном из дикого зоопарка, в котором не сдавшие экзамен животные и их дети должны были готовиться к депортации в родной мир и получить/восстановить необходимые навыки выживания в степи. Вы говорили, что сразу отправлять их в Родной это то же самое что скидывать в биореактор, и это противоречит доброжелательности Общего. Я голосую за биореактор, так как это принесло бы нам ресурсы и уменьшило вред. Кураторы-иты, ответственные за обучение, убиты, сочувствующие им кандидаты в переселенцы – угнаны в рабство.

В результате беседы с выжившими удалось узнать, что остальные животные присоединились к проникшим через кочующие врата разбойникам из неприятия Общего мира, протеста против текущего уклада, из желания отомстить цивилизованному обществу и руководствуясь понятиями своего традиционного мировоззрения о «правильных» и «неправильных» поступках, моральной «нечистоте», воле высших существ и умерших предков. В приложении имена родителей, их стоит лишить родительских прав, если они ещё остались после ухода отпрысков в зоопарк. Были и те, кто переметнулся, почуяв силу банды перед одиночными жителями, небольшими поселениями и удаленными хуторами, фермами. Граждан среди них не было.

Ещё раз подчеркиваю, что слаборазвитыми и деградировавшими обществами в большей мере, чем другими, руководят биологические законы: выбора силы, выбора большинства, стадность, паразитарность и неумелое, расточительное использование ресурсов. Недопустимо, чтобы представители таких обществ хоть где-нибудь оказывались в большинстве перед другими обществами или отдельными представителями, так как почувствуют свою силу, безнаказанность, убедят других и друг друга в своей правоте и попытаются свергнуть текущий порядок. Наличие подобных группировок представляет опасность для всех, кто в них не входит, ибо на остальных распознавание «свой/чужой» работает известным образом со всеми вытекающими последствиями.

Как бы вы ни доверяли живым, и сколько бы очков морального превосходства ни получали, примите меры и перенесите адаптационные лагеря за пределы Общего. Если устранение авторитетного контроля внешней силой превратило половину животных в бандитов, что им мешает взбунтоваться самим?

МРК.»

«Мешает «так здесь не принято» и сильная нравственность. Сам знаешь, что мы не пускаем в Общий опасных кандидатов, а родившихся здесь – отсеиваем. Если пускать детей в реактор или выгонять в другой мир без подготовки к условиям Родного, детей тут заводить не будут и станет ещё меньше материала для создания людей и граждан. Без вмешательства разбойников система надёжная и контроль на должном уровне. А кочующие врата мы закроем к концу года.

Глэнтирит»

***

– Зак, а что тебе больше всего понравилось в Подгорном в этом году? – спросил Афтар, крутя пальцами карандаш. В его левой руке был небольшой потрёпанный красный блокнот.

– Пожалуй, момент, когда Рух нашёл меня под дождём и позвал к вратам, а Глэн и Эвор сказали, что я тоже смогу учиться на стража.

– Да, это было в конце первой арки Руха... прости, в смысле я об этом уже писал. Мне надо что-то из более поздних событий, чтобы сделать Подгорный привлекательнее, чем склон горы.

– Там наши дома, – глянул на бесхвостого Заккори, – ты же вроде ценишь уют.

– Удалённость от людей тоже. Вершина горы была бы чудесным местом, но раз вам так неудобно... в комнату твою я бы тоже портал не переносил.

Зак чуть заметно содрогнулся.

– В том и дело, Афтар... мне пока нечего рассказать. О прошлом до открытия врат много историй, но ты же не о прошлом будешь писать, – Зак нахмурился и сморщил морду.

– Слишком личное? – предположил бесхвостый по изменившейся интонации.

Лев промолчал. Вот уже несколько дней затишье – Совет сопоставил записи психологов с еженедельных медосмотров, показания Глэна, показания ребят, и данные медосмотров по Саре. Если Зак или Рух не откажется от своих показаний в течение ещё пары дней, то Сару ждут интересные вопросы на экзамене на права человека. Испортят ей пятнадцатилетие, испортят отношения с родителями.

Но иначе – нельзя. Иначе он ничем не отличается от своей семьи, что не сдали на родительские права и в виде исключения воспитывали двоих отпрысков. От семьи, что считает нечестность приемлемой, когда она на пользу семье и в ущерб обществу. Иначе он не отличаются от Сары, что считает приемлемым устраивать ловушки и применять шантаж. Иначе он ведёт себя так, словно бы роль гостя вполне подходит, и не нужно будет становиться гражданином, принимать ответственность за себя и окружающих, живущих в Общем, помогать делать этот мир лучше. Без гражданства ни общества адекватных товарищей, ни своего дома, ни работы стражем, ни существенных льгот на аренду и доступа к важным вещам. Гости платят деньгами. Граждане – своей работой.

Но если быть гражданином значит предать семью в понятиях семьи – то быть гражданином плохо? А если быть частью семьи — это скрывать преступления родных, отказаться от развития и будущего, самому стать преступником и разрушать жизни других людей, помогать отцу делать то, что самому противно и в итоге не идёт никому на пользу, то что?

Когда они проходили такие ситуации в школе, ответ казался очевидным. Без примешивания к вопросу собственных финансов и возможностей, и того как можно будет выжить, и на что, если оставить всё как есть. Просто ситуация и логика Общего, лишённая ловушек сознания, лишённая собственной причастности и разрушения прошлой жизни. Тот, старый логичный Зак, недолюбливающий свою семью, легко отвечал на вопрос. Нынешний Зак испытывал душевные муки. За то, что слишком проникся идеями Общего. И за то, что считает домашнюю мораль минимум равноценной идеям Общего. За то, что не может забыть ту ночь и прикосновения на грани законного, и возвращается мыслями снова и снова, делая себе больно, вместо того чтобы сжечь все мосты.

– Второго мира фелинов я тут не хочу... – пробормотал Зак, – а ведь он получится, если тащить домашние традиции и взгляды...

– Прости, что? – указал на него карандашом Афтар.

– Ничего. В этом году после открытия врат в Подгорном пока не случилось ничего хорошего. Я бы с радостью рассказал тебе что было в Сосновом, но это не то место, где нужны врата, и всё хорошее там обернулось грустью и болью.

Лев вздохнул, встал и зашагал по комнате.

– Не расскажешь значит, – поник Афтар и захлопнул блокнот.

– А Руха ты спрашивал?

– Он тоже говорит, что случившееся хорошее – слишком личное, но про лесной домик и склон горы. А надо про Подгорный.

– Ну так придумай что-нибудь!

Афтар кисло улыбнулся.

– Я не могу, уже пытался, выглядело как плохой фанфик. Вам нужно перенести врата. Если буду придумывать – будет у меня два параллельных мира. Ни вам не помочь, ни другим. Оно мне надо? Я пишу то что приходит само, то, что ощущаю правильным, то что случилось или случается. Уж поверь, Рух пытался проверить и после твоего ухода – я не могу создать усилием воли универсальное решение проблем. Да и читать о таком... есть древнегреческий термин, забыл, как называется, когда в дело вмешивается создатель и решает проблемы за героев, и это в среде сценаристов считается дурным тоном вот уже двадцать пять столетий. История должна быть логичной, мотивация должна двигать героями в сторону желанной цели, а события выходить из предыдущих событий. Иначе я бы писал ту же макулатуру, что у нас издают пачками. И ладно Рух, спрашивать его про мотивацию сейчас бесполезно – он перенял это от меня, я сам не знаю, чего хочу в жизни. Но ты, конкретно ты чего хочешь?

– Жить, – рыкнул Зак, – и чтобы мне не мешала семья и их влияние.

– Честно и справедливо, – пожал плечами Афтар. Расскажете мне, когда добьётесь целей?