16
Дженни
Не знаю, то ли мне закричать и заплакать, то ли что-то бросить и свернуться на полу. Что-то в моей маме заставляло меня чувствовать себя четырнадцатилетней и снова злиться. Я ненавидела это, но никак не могла от этого избавиться. Она просто никогда не оставляла эту тему в покое.
Мне не нужны были фотографии Айрин повсюду, чтобы помнить ее. Я видела ее в метро, на концертах, проходящей мимо на улице. Я видела ее, закрывая глаза. Раньше я видела ее, когда смотрелась в зеркало, до того, как изменила прическу и разрисовала кожу. Каждый раз, когда мама смотрела на меня, я видела отражение Айрин в ее взгляде, как будто она очень сильно хотела поменять нас местами и вернуть свою хорошую дочь.
Не важно, сколько раз я говорила, мама все время пыталась сделать так, чтобы праздники крутились вокруг Айрин. Она хотела говорить о том времени, когда Джухен сделала то или сказала это. Мама так много о ней говорила, что казалось, будто ее фантом сидит за обеденным столом, утаскивая за собой все счастье и весь нормальный разговор в царство небытия.
Как жаль, что я не умерла. Хотя мама уже заставляла меня чувствовать себя такой. Черт, у нее даже альбом всегда наготове, чтобы показать миру другую темноволосую куклу , не важно, что я уже давно не являюсь той девчонкой. Никто не хотел смотреть фотографии этой Дженни. Только Руби Джейн.
Что неправильного в том, чтобы прошлое оставлять в прошлом? Почему мы должны тащить все наши проблемы в будущее? Я не могла вздохнуть из-за всех тех призраков, которые мама тащит за собой. Я не вписываюсь в этот мир и чем больше пытаюсь, тем сильнее ощущаю, что не вписываюсь никуда.
Я лежала на кровати, прижавшись лицом к подушке, когда почувствовала, как матрас прогнулся. Я знала, что это, должно быть, Лиса. После ссор мама никогда ко мне не приходила, проще сделать вид, что их не было. А папа избегал всего того, где участвовали эмоции. Я приподнялась на локтях и посмотрела через плечо, заметив ее, осторожно сидящую на самом краю матраса. Между нами она оставила полметра.
Я перевернулась на спину и стала ждать, когда она что-нибудь скажет. Начнет задавать вопросы.
Но она молчала. Она лег рядом со мной, по-прежнему осторожно, чтобы сохранить между нами расстояние. Одну руку она положила себе под голову и в молчании уставился в потолок. Так близко я видела, что у нее достаточно широкие плечи, но очень худые. То есть, я чувствовала их, но у меня не было возможности действительно посмотреть на нее. Ее руки были худощавыми, но мышцы проглядывались, а грудь миниатюрной. Я наблюдала за тем, как двигалось ее тело, когда она вдыхала и выдыхала. Этот ритм успокаивал.
Мой гнев частично испарился. Ее глаза были закрыты, а лицо расслаблено, когда она проговорила:
- Я отпускаю людей.
Я приподнялась на локте и посмотрела на нее, но ее глаза оставались закрытыми.
- Хм… ты ссылаешься на Библию и слова “Отпусти Мой народ!”… Я не вижу связи.
Уголок ее губ дернулся, и она вздохнула.
- Прошлой ночью ты спросила, почему я не боролась за девушку из песни. Потому что я отпускаю людей.
Я понятия не имела, о чем она говорит, но одобряла, пока мы не говорили обо мне.
- Всегда?
- Сейчас - да. Когда была моложе, то боролась и слишком много раз проигрывала.
Мне хотелось, чтобы она открыла глаза и посмотрела на меня. Эта мрачная и замкнутая Лиса вводила в замешательство. Я и сама пребывала в довольно мрачном месте, а видя ее такой, погружалась еще глубже. Я никогда не знала, как себя вести в таких ситуациях, поэтому решила последовать ее примеру и помолчать.
Я не думала о притяжении между нами. Придвинувшись ближе и положив голову ей на грудь, я думала лишь о том, чтобы утешить ее.
Может, я думала о том, чтобы утешить и себя.
Через несколько секунд рука из-под ее головы переместилась на меня. Кончики ее пальцев легли на мое бедро, и я выдохнула воздух, который все это время удерживала.
И как только я погрузилась в тишину и нашу близость, она заговорила:
- Мое первое воспоминание об отце - это когда он уходит. Мне было пять, и я просила его не уходить. На самом деле, я умоляла его. - Она издала что-то похожее практически на смешок… но все равно грустный. - Утром он ушел. Моя мама умерла меньше, чем через год. - Она закрыла глаза, и мне показалось, что она находится где-то в другом месте. Ее больше не было со мной. - У нее был рак, и она будто просто… перестала бороться. Меня было недостаточно, чтобы она захотела остаться.
Горе появилось из ниоткуда и сбило меня с ног. На глаза навернулись слезы, а горло засаднило от усилия сдержать эмоции. Уже долгое время я не плакала, но сама мысль о Лисе, когда она была еще ребенком, возможно, такой же хорошей и идеальной, как сейчас, столкнувшейся с такими вещами… причиняла боль. Я привыкла закрывать глаза на свои собственные эмоции. И я так преуспела в этом искусстве, что у меня получалось это с легкостью. Но я никогда не беспокоилось за кого-то другого. Я никогда не была настолько близко к кому-то, чтобы это имело значение. Мне потребовалось все мое самообладание, чтобы затолкать свои эмоции обратно за стены.
У меня на языке вертелось столько много всего, что хотелось сказать. Но все это казалось слишком несущественным и в то же время слишком громким. Поэтому я просто крепче ее сжала и держала глаза закрытыми, пока слезы не отступили.
Она рассмеялась, но это был не тот смех, который я привыкла слышать, который приковывал все взгляды к ней. Этот смех был горьким и надломленным.
- Когда отец пришел на похороны, то я полагала, что он заберет меня с собой. Я представляла, какой будет моя комната в его новом доме. Я переживала, понравлюсь ли я его новой девушке. В тот момент я настолько была полна решимости, чтобы все получилось. Но тогда он снова ушел, и я стала жить со своей бабушкой.
Я слушала биение ее сердца у своего уха и могла лишь думать о том, что насколько нужно быть придурком, чтобы бросить своего ребенка даже после того, как тот потерял мать? Я никогда не умела держать язык за зубами, и сейчас не стало исключением.
- По крайней мере, нам известно, что сволочизм не передается по наследству, - сказала я.
Я практически была готова к тому, чтобы предложить поездку, чтобы найти ее отца и поставить этого ублюдка на место. Ее рука скользила по моей спине вверх и вниз, будто это она утешала меня, а не я - ее.
А потом я осознала… что так оно и было.
Меня многое бесило в моих родителях и смерти Айрин, но ничто меня так не расстраивало, как тот факт, что в своей боли я была одинока. То есть, я знала, что мои родители скучали по ней. Я знала, что они постоянно думали о ней, но это была своего рода счастливая грусть, совершенно чуждая мне. Когда я думала об Айрин, это была чистая, неразбавленная боль. Казалось, что все мои внутренности смешались, будто у меня до сих пор травмированы внутренние органы после аварии. Спустя годы одного лишь ее образа за закрытыми глазами было достаточно, чтобы почувствовать, будто я обливаюсь кровью. Я никак не могла понять, почему все остальные не чувствовали того же, и это приводило меня в ярость.
Но по тому, как напряглось подо мной тело Лисы, я могла сказать… что она тоже это чувствовала. Я сделала то же самое - напрягла мышцы своего тела, как броню. Ткани и сухожилия - единственное, что в безвыходном положении удерживало эту неразбериху внутри меня. Хуже этих чувств было только выставление всех этих эмоций на показ.
Впервые за долгое время, может, со времен Айрин, я не чувствовала себя такой одинокой.
Я глубоко вздохнула и сказала:
- Моя сестра умерла.
Рука на моей спине замерла, а потом скользнула к моим волосам. В любое другое время от этого жеста мои гормоны сошли бы с ума, но сейчас он был мягким и нежным, и в глубине моего сознания щелкнул выключатель, который большую часть дня я пыталась выключить.
Видение того дня у меня в голове никогда не угасало. Сегодня оно было таким же ярким, как и тогда. Когда воспоминания взяли надо мной верх, я смогла практически представить слепящие фары, звук разбиваемого стекла и давление ремня безопасности, врезающегося в шею. Я зажмурила глаза.
Я не могла удержать образы, но могла сдержать слезы.
Лиса не пыталась заставить меня говорить. Она не задавала вопросов. Ее прикосновение оставалось решительным и неизменным, удерживая меня здесь, в настоящем. Мы лежали, прижимаясь друг к другу так крепко, что мне не нужно было напрягать свои мышцы. Мне не нужна броня, потому что именно она удерживала меня единым целым.
Спустя целую вечность или несколько секунд Лиса прошептала:
- Боль меняет нас. Моя заставила меня быть идеальной, так что никто больше не захочет меня снова бросить.
Я глубоко вздохнула.
- Твоя сделала тебя Поавильной. Моя же просто меня озлобила.
Одна из ее ладоней находит мой подбородок и поднимает голову так, чтобы я посмотрела в ее лицо.
- Твоя боль сделала тебя сильной. Она сделала тебя страстной и живой. Она сделала нас обеих теми, кто мы есть.
Смех прорвался сквозь боль, живущую в моих легких, и вырвался из горла.
- Правильная Девочка и Злая Девочка.
- Нам надо создать комиксы о наших приключениях.
Теперь смех выходил легче.
Забавно, как человеку, который знает меня столь короткое время, удалось освободить меня так, как ни моим родителям, ни друзьям, ни веренице терапевтов никогда не удавалось.
- Спасибо, - пробормотала я. Я снова прижалась щекой к ее груди, но склонила свое лицо к ее. - За это… за сегодня и вчера. Не знаю, что бы я без тебя делала. Знаю, что ты, наверно, предпочла бы быть в месте получше…
- Поверь мне. Это гораздо лучше альтернативы. Я именно там, где хотела бы быть.
Она посмотрела на меня и слегка улыбнулась.
Я провела пальцами по ее животу и спросила:
- А какова была альтернатива?
- Провести время с кем-то кому лучше оставаться в прошлом. Я предпочитаю двигаться вперед.
Впервые движение вперед казалось возможностью.
Мы оставались в созданном нами убежище, свободные в том, чтобы ничего не говорить. Мы уже все сказали, и я медленно проваливалась в сон рядом с Правильной Девочкой в своей постели.