Мактуб

========== Глава 12 ==========

Юнги ждёт их в дальнем углу двора. Он решительно настроен поговорить с другом. Альфа усмехается — имеет ли он право называть его так сейчас, а особенно после того, что собирается сделать. Всю неделю он лишь смотрел, наблюдал, слушал, дышал, хоть аромат розы и не отличишь от сандала, но... всё, хватит! Последние капли терпения и выдержки закончились, он больше не выдержит, не сможет — или Чимин станет его и весь этот фарс с женитьбой и попытками обмануть судьбу... самого себя, закончатся здесь же, или... закончится сам Юнги, ибо эти чувства истощили альфу, нет у него больше сил.

«Сумина жалко»— Юнги снова усмехается своим мыслям — жалко невероятно, он хороший, он прекрасный и телом и душой, и, возможно, не встреть он Чимина, омега был бы для него идеальным супругом, но всё сложилось так, как и должно было быть.

Он отослал супруга в отель, Хосоки и Тэхён на свидании в Неа-Камени, а Чонгук вроде как отплыл на свою яхту, и Юнги уверен — им никто не помешает. Да вот только он не знает, что Сумин едет обратно за оставленным телефоном, Хосоки, съедаемый плохими предчувствиями, возвращается на остров под встревоженный взгляд Тэхёна, а младший шейх решил поспать в эту ночь на твёрдой земле.

Едва шейх вступил на каменистую террасу двора, он уже слышит приглушённые голоса друзей, и сердце его падает вниз, вместе с кровью, что отхлынула от лица.

— Тэхён, останься здесь! Нет! Уходи... возьми Алена или... кого хочешь. Закир вас сопроводит, но не ходи за мной, умоляю.

— Хорошо, Хосоки, — почему-то сразу соглашается омега, ибо всю дорогу видел его волнение и страх?

Альфа в жизни не мог представить, что увидит своими глазами то, что видел сейчас — Намджун и Юнги стояли друг против друга сверля глазами полными решимости и ненависти, а Чимин дрожал и плакал стоя за спиной мужа. Он влетает на террасу и встаёт меж них, призывая остановиться.

— Не вмешивайся, Хосоки, — хрипит Юнги, — уходи.

— Нет! Чтобы вы не наговорили друг другу, сейчас же забудьте, пожмите руки и разойдитесь.

— Ты знаешь, что мне сказал мой дорогой брат, Хосоки? — выделяя последние слова, смотрит на шейха мужчина. — Чтобы я отдал ему своего омегу... своего супруга. Ты можешь понять такое?!

— Юнги? Мы же договорились, мы же говорили об этом. Зачем ты так с братом...

— Я люблю Чимина... больше жизни!

— Замолчи, Юнги! — Намджун повышает голос, и глаза его полыхают недобрым огнём.

— И он знает об этом, я признался ему, — продолжает альфа, не слыша угроз друга.

— Немедленно прекратите оба! Чимин, иди в комнату! А вы пойдёте со мной подальше отсюда, вообще с острова, чтоб вас никто не слышал и не видел!

— Я никуда не пойду без Чимина. Я пришёл за ним!

*

Сумин уже понимался по узкой серпантинной лестнице, ведущей от пляжа к дому Ямита, чтобы сообщить мужу, что вернулся за потерянным телефоном. О, этот аппарат приносил ему только огорчения, и в этот раз всё гораздо хуже.

— Тэхён? — омега видит стоящего у террасы юношу, нервно переминающего пальцы. — Что-то случилось?

— Я не знаю. Хосоки сказал стоять здесь, и я стою.

— Как же быстро приручил тебя шейх Саиди, — беззлобно смеётся Сумин, подходя к юноше. — Знаешь, ты мне напоминал красивую, необъезженную кобылицу...

— И ты туда же?! — вздыхает омега, и возможно их шуточный разговор продолжился бы, но громкие крики мужчин и слышимый плачь омеги, заставил их посмотреть вверх на террасу, а после быстро устремиться туда.

То, что увидел Тэхён ему и в страшном сне не привиделось бы — Намджун и Юнги вцепились друг в друга, схватив за грудки, а Хосоки пытался развести их в стороны. Омеги замерли, смотря непонимающе, их никто не заметил.

Закир возник перед ними сразу же, как и несколько крепких парней. Шейх поднятием руки останавливает их, а потом и вовсе отсылает — незачем смотреть на позор друзей. Но Тэхён звонит Чонгуку, сообщая, что происходит непонятное и просит поторопиться.

— Повтори, что ты сказал, чтобы я смог вмазать тебе по твоей бесстыдной роже, — хрипит сквозь зубы Намджун, сильнее сжимая ворот рубашки на Юнги.

— Я сказал... и повторю ещё раз — я пришёл за своим омегой и без него не уйду. Чимин мой! — кулак занесённый над его головой перехвачен омегой и крик его: «Нет. Он твой брат!» — разносится вокруг эхом.

Намджун отбрасывает от себя альфу, что невероятно спокоен, и видно, что уверен в своей правоте — смотрит дерзко с ухмылкой.

— Юнги, ты не можешь требовать чужого супруга, тем более, супруга своего брата, — грозно рычит шейх, наступая на альфу.

— Он ему не супруг! — ещё громче разносится по воздуху, и теперь Сандомир возникает перед ними с взволнованным лицом.

— Что случилось? Дед слышал ваши возмущённые голоса, он волнуется...

— Сандомир, твой брат незаконно удерживает возле себя омегу, который ему не принадлежит, — слишком спокойно говорит Юнги.

— Что значит незаконно? Почему удерживает? — непонимающе смотрит Сандо, а Намджун притих, ошеломлённо смотря на Юнги.

— Ваши языческие обряды не имеют никакой юридической силы, так же, как и никях за пределами мусульманского государства. Намджун заставляет сожительствовать с собой Чимина без стыда совести, выставляя его перед всеми своим супругом.

Сверкнула бы молния у них перед глазами, разрывая твердь земную — они не были бы так шокированы, как сейчас. Тэхён резко смотрит на Сумина, что от страха опустился вниз по ступени, и лицо его бледнее мертвеца. Юноша быстро переводит взгляд на своего брата, что тоже побелел и замер, не говоря ни слова. Он подбегает к нему, хоть шейх и пытался ухватить его за руку, но не смог остановить.

— Это правда? Намджун, что говорит Юнги-саби? — но альфа молчит, и Тэхён впивается взглядом в Юнги, тот и глазом не моргнул, выпалил всё сразу.

— Они развелись в тот же месяц, что и поженились, — вскрик Тэхёна был заглушен им самим же, зажав рот ладонями, и прекрасные глаза мгновенно наполнились влагой и страхом. — Твой брат... не имеет ни стыда ни совести. И если в Марокко они могли ещё считаться супругами по законам Всевышнего, то здесь — они сожители... прелюбодеи, любовники, кто угодно, но не супруги. И он это прекрасно знает и осознаёт. Ты, — кричит в злобе альфа прямо в лицо Намджуну, — ты опозорил омегу выставляя его всему миру своим... любовником. Зная, что не имеешь на него никого права, ты... бессовестно ложился с ним в постель...

— Замолчи, Юнги! Замолчи, умоляю тебя! — Тэхён рыдает в голос и цепляется за руки брата. — Намджун, скажи, что это не так! Такого не может быть! Ты не можешь так поступить с Чимини! Чимин, почему ты молчишь?

— Тэхён успокойся, — Хосоки обнимает его со спины, мягко оттаскивая от брата.

— Намджун? Скажи...

— Это правда. Мы с Чимином разведены, — это всё, что мог вымолвить мужчина, но оборачивается, обнимая плачущего супруга. — Юнги, это низко с твоей стороны. Зачем ты так? Не думаешь обо мне, подумал бы о нём, — кивает мужчина на юношу в своих объятиях.

— Это ты поступаешь низко и подло, удерживая его. И сейчас я больше всего забочусь именно о нём. Почему ты не отпустишь его, раз развёлся? Почему не отправишь в родительский дом? Освободи его сейчас же при нас, мы все будем свидетелями.

— Свидетелями чего? — Чонгук вбегает на террасу, дыша судорожно от быстрого бега.

Ни один, из стоящих посреди этой драмы людей, не смог ответить ему, и шейх волнуется ещё больше.

— Так что случилось? Юнги-саби? Тэхён? Что, чёрт побери, происходит?

— Юнги требует себе омегу Намджуна, требует освободить его от никяха, — тихо ответил Хосоки.

— У него есть на это основания? — ещё больше волнуется Чонгук.

— Да... они разведены по закону, — также тихо поясняет Сандо. — И сейчас получается, что... вы друг другу... никто? — мужчина сам пугается своих же слов, что говорил Намджуну.

— Не смей так говорить. Чимин мой супруг, которого я люблю, мой родной человек, которого я не отдам. И эту ошибку с разводом я исправлю... в ближайшее время.

— Ты опять лжёшь, — снова вскипает Юнги, — знаешь прекрасно и лжёшь. Вас не поженят. Только если вы оба снова вступите в брак с другими и снова разведётесь. Это все знают! Освободи его сейчас! Я заберу его.

— Замолчите немедленно! — теперь Чимин кричит сквозь слёзы. — Ненавижу Вас, ненавижу. Вы не пожалели моего брата, сделав его игрушкой в Ваших руках, принесли его в жертву, как барашка. Оставьте меня в покое. Это Вы ведёте себя недостойно, преследуя меня и моего мужа. Проникаете в наш дом, когда моего мужа нет дома, преследуете повсюду. Вам не противно от самого себя? Я рядом с мужем потому, что сам этого хочу, и буду столько, сколько он пожелает!

— Чимин, тебе будет лучше со мной... пойдём со мной, я разведусь хоть сегодня же...

— Сил моих больше нет! — Чимин срывается и пытается наброситься на альфу, но попадает в руки младшего шейха. — Пусти! Я расцарапаю лицо этому бесстыднику!

— Спокойно, Чимин. Тэхён уведи его, — шейх подталкивает застывшего омегу, и только потом он опомнился.

— Да. Идём, Чимин. Альфы разберутся без нас, — мягко обхватывает дрожащего юношу омега.

— Намджун... — Чимин протягивает руки к мужу, который в глазах других и не муж ему вовсе, и падает в его крепкие объятия. — Не отказывайся от меня, не отказывайся, — совсем тихо шепчет юноша.

— Никогда! Никогда, любовь моя. А сейчас иди с Тэхёни. Я разберусь с безумием брата. Хотя... после такого я вряд ли смогу его так назвать, — альфа передаёт его своему брату, а сам избегает смотреть в глаза Тэхёну.

— И как мы будем это решать, — сразу выступает Чонгук, едва омеги скрылись с террасы.

— Молчи, паршивец. Тебе никто слова не давал! Ты самый младший, а лезешь в дела взрослых, — Хосоки грубо одёргивает брата.

— Я на стороне Юнги-саби, — продолжает Чонгук, полностью игнорируя слова старшего. — Прости, Намджуни, но саби прав — ты живёшь с омегой незаконно, и должен освободить его.

— Я сказал тебе замолчать, — кричит старший шейх.

— Нет...

— Прекратите оба, — теперь Сандо выступает вперёд, — это только между Намо и Юнги. Пусть они решают.

— Ты прав, Сандо, — Хосоки чуть отступает, смотря поочерёдно на двоих альф, что словно дуэлянты стояли друг против друга.

— Моё условие ты знаешь, Намджун, — сразу заявляет Юнги, — ты откажешься от Чимина! Иначе...

— Иначе что? — рычит Намджун, — Ты угрожаешь... пытаешься шантажировать собственного брата?

— Иначе, — спокойно продолжил Юнги, — я расскажу о твоём бесстыдстве дяде Алиму и родителям омеги. Потом обращусь к мулле о принудительном расторжении брака, а если он не согласится, в чём я сомневаюсь, ибо твой дядя никогда не позволит вам сожительствовать...

— Замолчи, Юнги, клянусь пророком, ты невероятно испытываешь моё терпение... — буквально шипит Намджун.

— Так вот, — продолжает альфа, смотря прямо на друга, — если и так не получится, я обращусь в духовный суд кади{?}[мусульманский судья-чиновник, назначаемый правителем и вершащий правосудие на основе шариата.].

— Юнги, остановись пока не сказал то, о чём пожалеешь, — Хосоки не выдерживает напряжения между ними.

— Я всё сказал, — Юнги замолкает, выжидающе смотря на Намджуна.

— А теперь слушай внимательно, — чуть наступает Намджун, заставляя дёргаться всех вокруг, кроме самого Юнги. — Я не откажусь от Чимина и ты его не получишь... никогда. Можешь обращаться к кому угодно, хоть к Папе Римскому, никто не заставит меня отказаться от собственного супруга...

— Тебе придётся это сделать. Ты сам знаешь об этом. Ваш официальный брак уже расторгнут, а никях будет расторгнут через год после свадьбы, то есть через семь месяцев. А я подожду.

Намджун кидается на альфу, но его удерживают сильные руки Хосоки и Сандомира. Чонгук встаёт за спину Юнги, готовый защитить в любой момент.

— Чего подождёшь, неверный? Тот, кого я называл своим братом, тот, с кем я был единым целым практически с рождения, чего ты будешь ждать, презренный? Моей погибели? Смерти моего сердца? Ибо только тогда Чимин станет свободным от меня! Ты... предал меня, нашу дружбу которой столько лет, что я не помню, был ли хоть день в моей жизни без тебя! Юнги, опомнись! У тебя же есть супруг, как ты можешь требовать чужого омегу, когда ты сам не свободен?!

— Моя свобода, это дело времени, как и твоя, — усмехается альфа, смотря потемневшим взглядом на бывшего друга.

— Тогда это всё — конец! Конец всему, Юнги! Отныне двери моего дома закрыты для тебя. Не смей и близко показываться рядом с Чимином. Попробуешь ещё раз пробраться в мой дом — поверь, у меня хватит духа отдать приказ охране.

— А у самого кишка тонка? — смеётся Юнги, заставляя Намджуна вырваться из рук друзей и наброситься на него.

— Придушу, — хрипит альфа, сжимая горло Юнги, и всё трое мужчин пытаются разжать его руки.

Подоспевший Хэсан точечным ударом заставляет обмякнуть взбешённого альфу, а охрана оттесняет Юнги.

— Всё, хватит! Глаза б мои не видели того, что здесь произошло. Уши б мои не слышали всего того, здесь говорили эти безумцы! О, Всевышний пощади братьев моих! Ты возложил на них слишком тяжкую ношу! — Хосоки кричит, пытаясь образумить в конец обезумевших альф. — Юнги, ты невыразимо виноват, но и твоя вина, Намджун, неоспорима! Вы оба глупцы! Сандо, уведи своего брата. Чонгук забери Юнги на яхту, не отпускай ни под каким предлогом. Я дам охране все указания. Хватит!

Мужчин с трудом, но всё же разводят в разные стороны.

— Идём, Намо. Думаю, тебе придётся многое объяснить деду. И твой супр... Чимин там ждёт.

— Супруг, Сандо, он мой супруг, мой! — Намджун не может остыть.

— Да. Идём.

— Юнги-саби, идём. — Чонгук крепко держит мужчину за локоть. — Хватит веселить народ, позориться перед всеми. Если суждено, то этот омега станет твоим. Да сбудется воля Всевышнего!

— Аминь, — успокоился альфа, смотря в спину уходящего мужчины. — Он должен был быть моим. Я должен был стать его мужем. Пусть я и виноват, но я исправлю это, и всё встанет на свои места.

Хосоки спускался с террасы, когда заметил сидящего на ступенях юношу, и чуть не поседел от ужаса, когда понял, что всё это время Сумин сидел здесь и слышал всё, что происходило.

— Сумин? Ты... это, давно здесь?

— Я всё слышал, если Вы про это, господин Хосоки, — спокойно, но безжизненно ответил юноша.

— Ты в порядке?

— Нет.

— Тебе сейчас лучше вернуться и успокоиться. Думаю, это недоразумение прояснится и всё не совсем так...

— Куда?

— Что?

— Куда мне возвращаться, шейх Саиди? — юноша медленно поворачивает голову к мужчине, смотря такими больными глазами, что у альфы сердце обрывается. — К мужу, которому я не нужен? В дом, которого у меня нет? Или к брату, что отнял у меня и мужа и дом?

— Не надо так. Чимин...

— Я знаю, Чимин не виноват. Я виноват. Это я полюбил того, чьё сердце было занято другим. Я хотел этой свадьбы, хотел в мужья Юнги. Так сильно хотел, что стал и слеп и глух.

— Сумин, я не силён в утешениях, но давай вы поговорите с Юнги. Уверен, всё образуется...

— Юнги сам сказал... признался, что не любил меня никогда, что пытался заменить мной того другого. Ещё тогда я должен был понять, что это мой собственный брат, на кого я так похож. Но ведь я же другой... не он, всего лишь бледная копия, не Чимин.

— О, Всевышний! Мой брат безумен! Как он мог признаться собственному супругу в измене, пусть даже и в мыслях, но это всё равно измена. Сумин идём, останешься на ночь у Ямита. Там Чимин и Тэхён...

— Нет. Спасибо, но я не пойду ни к брату, ни к мужу, — юноша встал решительно, но ноги тут же подкосились, заставляя опереться на протянутую руку шейха. — Я хочу попросить. Помогите мне покинуть этот остров, как можно быстрее. Мне это очень нужно. Пожалуйста.

Мужчина думает несколько долгих секунд, смотря на сломленного и бледного омегу:

— Самолёт будет готов через час. Тебя отвезут в аэропорт.

— Спасибо. — Сумин пытается сделать шаг, но получается неуверенно.

— Подожди здесь. Думаю, будет лучше, если кто-то тебя сопроводит. Ты плохо выглядишь, — и мужчина устремляется в дом Ямита, где застал рыдающего Чимина у ног пожилого омеги, и притихшего в углу Тэхёна, что вообще не смотрел на плачущего зятя.

— Тэхёни, — тихо зовёт его шейх. — Побудь с Сумином, он плохо выглядит. Боюсь не случится ли с ним что-нибудь.

— О Всевышний! Сумин! Я забыл о нём. Он же там один остался. — Тэхён в ужасе закрывает лицо руками.

— Как Чимин? — шёпотом спрашивает альфа.

— А сам не видишь? — шипит омега, кивая на юношу. — Я... не знаю, что сказать, Хосоки. Для меня это дикость. Я так разозлился на них в один момент, что готов был придушить обоих. Что за бред с разводом? Что за грех они творили, живя без брака? Я не знаю, как смотреть Чимину в лицо.

— Не спеши, Тэхёни. Ты не знаешь всего, а когда узнаешь, всё поймёшь. Не торопись осуждать их.

— Ещё скажи, не такому, как мне их осуждать! — дерзит омега чуть повышая голос.

— Мы сейчас будем ссориться? — Хосоки смотрит внимательно на вспыхнувшего омегу, что вздыхает и сникает сразу.

— Не будем. Прости Хосоки. Я просто на нервах.

— Всё хорошо, мой прекрасный, — незаметно обнимает любимого мужчина, — сейчас нужно нам всем сохранять спокойствие. Только помоги Сумину. Сопроводи в аэропорт, мне будет так спокойнее.

Юноша легко кивает, выскальзывая из комнаты, а вслед за ним и шейх. Лишь после того, как омеги покинули двор и уехали в аэропорт Фира, он вернулся в дом Ямита, где уже перед дедом стоял Намджун, и как провинившийся мальчик объяснял всё родным. Хосоки всё знал: да, он не одобрял действий друга, но и порицать в том, что альфа не отказывался от своего омеги, он не мог. В этом Намджуна он оправдывал и винил во всём Юнги.

Чимин с бледным лицом и красными от слёз глазами, тихо стоял в углу, не роняя и слова, но шейх видел, как омега тянулся к своему альфе.

Ямит молча выслушал своего внука, а после минутного нервного обдумывания сказал:

— Не важно по каким законам вы женаты, для меня вы едины. Он твой омега Намо, и тебе решать, что делать дальше, но в моём доме вы супруги, и тот кто думает иначе, сейчас же встанет и уйдёт отсюда, — никто не шелохнулся. — Чимин, подойди к своему мужу, если ты считаешь, что твоё место рядом с ним, — юноша медленно подходит, пряча заплаканное лицо, и не стыдясь, при всех обнимает альфу, и шейху показалось, что видит самое правильное, что может быть на земле — любовь!

Хосоки едва вышел со двора, когда раздался входящий звонок.

— Тэхён?

— «Хосоки... с ним что-то не так! Сумин... он кажется без сознания. Не могу его растормошить»

— Где вы?

— «Мы на подъезде к Фира. Хосоки, он весь горит... у него жар! С ним точно что-то не так. Это не просто обморок!»

— Немедленно езжайте в больницу. Я обо всём договорюсь, вас встретят.

— «Хорошо». — спокойно ответил юноша, но в следующий момент визжит истерично:«У него кровь, Хосоки! Он истекает кровью!»

— Что-о?

— «Что мне делать?! У него ноги в крови! Всевышний, смилуйся. Хосоки, что мне делать?»

— Быстро в больницу. К вам навстречу вышлют скорую. Всевышний да не оставит его.

Хосоки пару секунд кидается из стороны в сторону, не зная за что взяться первым. Закир по телефону всё организовал, но к кому идти первым — к Чимину или к Юнги — мужчина не знал. Он принимает за знак свыше, когда видит идущих к нему навстречу супругов.

— Чимин, мне жаль, но твой брат, к сожалению, всё слышал, — юноша вскрикивает, зажимая ладонями рот, и трясётся от нового приступа рыданий. — Это всё долго объяснять, но не это важно. С Сумином что-то случилось, его везут в больницу Фира. Так получилось... он попросил, чтобы я помог ему покинуть остров... с ним Тэхён... — сбивчивый рассказ шейха прерывает Намджун:

— Едем, быстро, — и мужчина хватает невменяемого юношу в охапку, сажая в машину.

Всю дорогу он сжимал рыдающего супруга в объятиях, обволакивал своим ароматом, шептал утешения, а Чимин буквально грыз себя изнутри.

— Я виноват. Я во всём виноват... из-за меня всё. Я убил своего брата.

— Ты не можешь быть ни в чём виноватым. Кто виноват, так это тот презренный, имя которого я произносить больше не хочу, — шептал мужчина, краем уха слыша, как Хосоки разговаривает по телефону с Юнги.

Когда мужчина услышал от своего друга, что Сумин в больнице и он обо всём знает, из его груди вырвался горестный вздох и лишь одно слово:

— Чёрт!

Конечно Юнги понимал, что Сумин итак бы узнал, кого на самом деле любит альфа, но он намеривался сам ему сообщить об этом. Ему всё ещё жаль этого бедного юношу, что, надо признать, действительно был принесён им в жертву собственных чувств, и Юнги не хотел, чтобы всё закончилось именно так, но... придётся ехать в больницу и объяснять всё именно там. Чёрт!

Едва Чимин влетает в больничный коридор перед операционной, над входом в который горит красная лампочка, а за ним спешат, накидывая больничные халаты Хосоки и Намджун, они застывают, увидев стоящего каменным изваянием Тэхёна, что находился в состоянии шока.

— У него выкидыш, — это всё, что смог сказать юноша, побелевшими губами, смотря огромными глазами на вошедших.

Мир рухнул в тот миг для юноши, чей сломленный крик отразился от белоснежных стен, и руки мужа снова удерживают его от накатывающей истерики. Чимин так плакал, что пришлось ставить ему укол успокоительного, сделанный одним из медбратов в больнице. Тэхён всё ещё не мог проронить и слова — картина истекающего кровью бессознательного омеги, так и стояла у него перед глазами.

Когда Юнги вошёл в предоперационное помещение, а вслед за ним спешил Чонгук, ни Хосоки ни Тэхён не смогли сообщить о случившемся — не хватило смелости, а Юнги и сам не ожидал, что всё настолько серьёзно. Он смотрит непонимающе на врача, что вышел из операционной, и слова, что доносятся до него, слышит как сквозь толщу воды. Он чувствует руки Чонгука на своём плече, видит Хосоки, что подходит к нему со скорбным лицом, когда слышит:

— Вы альфа омеги Мин Сумина? — мужчина кивает заторможенно. — Мне жаль, но плод сохранить не удалось. Видимо пережитое эмоциональное потрясение повлекло за собой дальнейшее отторжение. Да и срок был слишком мал — третья неделя. Примите мои сожаления.

Юнги всё ещё не понимает, и видимо задаёт глупый вопрос:

— Мой супруг беременный?

Врач смотрит понимающе, он часто видит перед собой такие растерянные лица.

— Был. Ваш ребёнок не выжил. Ещё раз прошу простить меня. Всего доброго. Вы сможете забрать своего супруга через час.

Врач отошёл. Все молчат, лишь Чонгук сильнее сжимает руку на плече альфы.

Юнги слышит шумы за дверью операционной — лязг металла, шуршание ткани, хлопки, тихие переговоры медсестёр, а затем двустворчатые двери приоткрываются. Словно ворота в Ад разверзлись для него, дав посмотреть на несколько секунд, что ждёт альфу, но он не увидел ни адского пламени, ни смога, ни пепла искорёженной земли, не увидел демонов с шипообразными хвостами и клыками. Ад для Юнги ослепительно белый, что вмиг слепит глаза. В аду белые стены, яркий электрический свет, отдающий белёсым свечением, белоснежные простыни, которыми накрыт юноша с белокурыми локонами. В аду ходят медсёстры в белых больничных халатах и лишь одно пятно — ярко-красное — указывает, что это действительно персональный Ад для Мин Юнги. Всего лишь доли секунды, но альфа узрел смерть — сгустки крови на металлической решётке, которую тут же накрыли колпаком, а рядом окровавленные изогнутые щипцы, ножницы, шприцы и огромные иглы. Их тоже накрыли стерильными бинтами и откатывают на тележке к смывному аппарату и дезинфекционному боксу. Что-то лопается в мозгу альфы от понимания, что его ребёнка сейчас будут смывать. Ребёнка, которого он сам и убил. Кровь идёт через нос мужчины, горячей чёрной каплей скатываясь по подбородку, с шумом капая на белый кафель пола. Тишина такая стоит вокруг, хоть Юнги видит, как шевелятся губы Хосоки, как трясут его руки Чонгука, и что он тоже что-то говорит ему. Его крепко обнимает Тэхён, и по-видимому он рыдает — слёзы безостановочно текут по щекам юноши. А Юнги ничего не слышит — кроме шума смыва. Он гудит методично, как пылесос, чуть хлюпающими звуками смывает жизнь, что должна была стать его ребёнком.

Почему-то Юнги поворачивает голову, ищет глазами Намджуна, и сразу натыкается на его взгляд полный ненависти и презрения. Он утирает капающую из носа кровь рукавом, и почему-то говорит: «Всё в порядке». Все смотрят на него странно и понимают — ничего не в порядке.

***

Чимин истощён морально и физически, и кажется не он один. Едва их самолёт сел в аэропорту родного города, он выдохнул с облегчением, надеясь, что родная земля поможет побыстрее пережить кошмар последних дней.

Тэхён почти с ним не разговаривал, также как и с братом, но поддерживал Чимина из-за случившегося с Сумином, ибо сам переживал невероятно.

Едва они переступают порог родного дома, оба падают обессиленно в объятия Зухры, а Намджун решительно направляется к дяде Алиму.

— Господин Ким почти не встаёт с постели в последнее время, — чуть скорбно сообщает Зухра притихшим юношам. — Болезнь всё более берёт его, трудно ему, а без Намджуна совсем плох становится.

— Я пойду к дядюшке, — порывается Тэхён.

— Обожди, пусть они поговорят одни, а потом мы все вместе посетим его, хорошо, Чимини? — пожилая омега мягко треплет золотистую макушку юноши, а Тэхён почему-то вскипает.

— Ну, думаю, нам всем тоже нужно о многом поговорить, хорошо, Чимини? — криво пародирует голос Зухры юноша, отчего Чимин сжимается весь.

— Ты чего, паршивец такой? Давно веником по спине не получал? Я это быстро исправлю...

— Нет, Зухра, — мягко останавливает её Чимин. — Нам правда нужно поговорить, но я невероятно вымотан, и перенести ещё один тяжёлый разговор я не смогу. Простите, я ухожу к себе в комнату.

— К себе или в вашу комнату? Ты будешь жить с Намджуном? — слишком громко и зло прозвучало это из уст Тэхёна, что даже прислуга смотрит удивлённо, а Зухра аж подавилась воздухом.

Чимин застыл растерянно, бегло смотря на вытянувшиеся лица вокруг.

— Как скажет мой муж, а пока отнесите мои вещи в гостевую, — тихо шепчет поникший юноша, словно приговор сам себе выносит, и под изумлённые взгляды поднимается в гостевую.

— И как это понимать? — Зухра не знает, как реагировать на услышанное и увиденное.

— А сейчас ты всё узнаешь, хоть Чимин со стыда не смог всё открыто сказать, а я скажу. Да простит меня Всевышний, но большего идиотизма и бесстыдства я ещё не видел, — и Тэхён рассказывает Зухре о разводе супругов, оставшись с ней наедине.

— Значит Намджун не согласился, — сокрушается пожилая женщина.

— Ты знала?! — поражается юноша.

— Чимин рассказал мне о своих страхах, и о том, что пожалел о своём поступке. Это я посоветовала ему попросить мужа не разводиться с ним.

— И что теперь?

— Подождём решения господина Алима. Но вряд ли он отправит Чимина к родителям.

— Да мой брат по уши в своём супруге. Он за него глотку любому перегрызёт, чуть саби не придушил... — но поняв, что сказал лишнего, юноша тут же прикусывает язык.

— Что-о? А ну рассказывай, не молчи, что глаза прячешь? — и пришлось невнимательному омеге всё рассказать под громкие вздохи и охания Зухры, а когда поведал о потере Сумина, пожилой женщине сделалось дурно, и пришлось откачивать её нашатырём. Зухра заплакала, и причитала о несчастной судьбе бедного Сумина и горемычного Чимина, а Тэхён в сотый раз проклинал свой длинный язык.

— А я значит не бедный, со мной значит ничего, неважного не случилось, да? — злился юноша, обмахивая женщину платком.

— А ты дурной паршивец, если после такого был так груб с зятем. Вот сейчас встану и точно огрею тебя веником.

Перепалка между омегами продолжалась, и оба не знали, что в пустой комнате горько плакал юноша, стоя перед чужой постелью, и виня лишь себя одного во всех бедах. Он попросил прислугу не раскладывать свои вещи, ибо ожидал, что его сегодня же отправят в родительский дом, и он так и стоял, не смея даже присесть. Но всё же усталость взяла вверх, и омега лёг на край широкой холодной постели. Чимин почти провалился в целительный сон, отходя от истерии рыданий, когда, словно вихрь, альфа ворвался в комнату, громыхая дверями. В мгновение он оказался у постели, одним движением сгрёб омегу в объятия:

— Никогда... никогда не смей уходить из нашей спальни от меня, — мужчина так сжимал юношу, словно нашёл давно утерянное сокровище, — никогда! Твоё место здесь — в моих объятиях, моя дивная роза. Жить без тебя не смогу! — всё также прижимает к себе юношу и шепчет признания, смотря как вспыхнули счастьем заплаканные глаза омеги. Сердце срывается вниз, когда нежные пальцы обхватывают его также сильно, и голос проникает в самое сознание:

— Не уйду... пока сам не прогонишь.

— Чи-мин... — и голос альфы ломается от чувства охватившего его.

Он не помнит, что переклинило у него в мозгу, когда не обнаружив Чимина в спальне, спросил о нём у прислуги. Не помнит, как сорвался, узнав, что омегу пересилили в гостевую комнату, раскидав вещи и сшибая двери устремился к нему. Никогда в жизни он не испывал столь сильных эмоций, словно он потерял самое важное в своей жизни, и сердце билось как бешеное от мысли, что Чимина не будет рядом хоть на минуту.

Он отнёс его на руках в спальню, под удивлённо-восхищённые взгляды прислуги и взволнованной Зухры, уложил на мягкую постель, медленно стягивая одежду и накрывая одеялом, и сам лёг рядом, не спуская горящего взгляда. Ладонь юноши ложится на грудь альфы, чувствуя как бьётся сердце, и глаза омеги загораются ещё ярче, когда шепчет:

— Я знаю как ты любишь меня, чувствую тебя, и сейчас скажу — в моей крови давно только твоё имя, а в сердце — твоя улыбка. Но судьба моего несчастного брата не даёт мне покоя и мне стыдно быть таким счастливым сейчас рядом с тобой. Если этот презренный разведётся с ним, я не знаю, что мне делать, Намджун. Как мне посмотреть в глаза Сумину, ведь из-за меня...

— Не говори так. Мы знаем из-за кого всё это.

— И всё же... я не могу. Завтра я поговорю с Зухрой и буду ожидать решения относительно нас от дяди Алима. Но... да простит меня Всевышний, впервые в жизни я не хочу мириться... не хочу покоряться судьбе и слепо следовать воле рока, — горячо шепчет омега, сильнее цепляясь за плечи альфы, — Не хочу терять тебя! — слёзы вновь скапливаются в уголках глаз.

— Не плачь, Чимин...

— Не буду, больше не буду. Рядом с тобой, мой дорогой муж, хочу улыбаться, радоваться. Хочу быть красивым для тебя, танцевать для тебя... «хочу любить тебя» готовить тебе сладкий кофе, быть для тебя самым лучшим супругом.

— Ты и есть самый лучший для меня, только мой. Не думай ни о чём плохом. Всё пройдёт, как эта ночная мгла.

***

Рассвет в очередной раз встаёт над городом, и в тишине раннего утра волнующее пение азана разносится над Анфа, приглашая правоверных на «разговор» со Всевышним.

Юнги чувствует себя вероломцем, когда впервые после возвращения с острова, встал босыми, омытыми ступнями на молитвенный коврик для намаза, но по другому он не мог. Он так боялся своей собственной вины, что еле смог выполнить фаджр{?}[Фаджр — предрассветная молитва в исламе.], а после — пойти в комнату к Сумину.

Омега болезненно переживал потерю ребёнка — перелёт, жаркий климат и тяжёлое моральное состояние усугубили последствия выкидыша. С ним сидела круглосуточная медсестра, ему ставили большое количество препаратов, в комнате больше пахло лекарствами, чем самим омегой.

Юнги помнит и никогда не забудет, что сказал ему Сумин, когда он впервые зашёл к нему в больнице: «Прости, что не сберёг твоего ребёнка». Юнги настолько был шокирован словами омеги, осознавая, что для Сумина нет понятий «мы», «наш», и даже в том, что произошло винит лишь себя одного.

— Твоей вины здесь нет. Такова воля Всевышнего. Будь сильным, мы переживём это, — наверное, это звучало глупо, но это всё, что смог сказать альфа тогда.

С того дня прошло две недели, в течение которых Юнги регулярно посещал юношу, справляясь о его здоровье, интересовался не нужно ли ему что-либо, на что получал удивлённый взгляд и отрицательное покачивание головой. Но в один из дней Сумин ждал его в гостинной с более здоровым цветом лица и решительно сияющими глазами.

— Я готов, господин, и уже попросил собрать мои вещи. Вы можете начать процедуру развода. Я могу позвать свидетелей.

Юнги опешил и не знал чему удивляться сильнее — официальному обращению супруга или тому, что от него требуют развода.

— Зачем? — спрашивает альфа, понимая, что видимо с каждым днём становится всё тупее.

— Я понимаю, Вы пожалели меня, как жалеют больную собаку и не выгоняют на улицу в холод. Но сейчас я в порядке. Вам не о чём волноваться.

— Я не собираюсь с тобой разводиться, Сумин.

Теперь омега смотрит крайне удивлённо, но взгляд его не выражает радости.

— В смысле не собираетесь разводиться? Разве Вы не ждали моего выздоровления, чтобы расторгнуть никях? В чём же теперь дело? — голос омеги отдаёт раздражением и злостью.

— Я не разведусь с тобой. Ты будешь и дальше жить рядом со мной, как и прежде. И что за официоз? С каких пор мы на «вы»?

Сумин подходит ближе, а Юнги показалось, что он сейчас ударит его.

— Как и прежде? Вы сейчас серьёзно мне это говорите? Как и прежде я буду жить один в этом огромном доме? Как и прежде ждать непонятно чего, сидеть за столом, на котором один прибор, засыпать одному и просыпаться так же? Ждать близости от Вас когда Вы пьяны, или когда я мечен моим братом? Жить? Как и прежде? Вы это хотите назвать жизнью? Ну уж нет. С меня хватит, господин Мин! Я требую развода!

— Нет. Я не дам развода. Мы попытаемся всё наладить...

— Что налаживать?! У нас нечего налаживать! Не было никогда! Я ухожу сегодня же!

— Ты не выйдешь из дома. И успокойся, мы поговорим нормально, — Юнги смотрит прямо в глаза омеги, решительно подходя ближе, но юноша отступает назад, выставляя руку перед собой.

— Не подходите.

— Не буду, успокойся. Мы просто поговорим.

— Я Вас слушаю, — в упор смотрит юноша.

И Юнги замирает — что он хотел сказать? Вроде как и продумывал дальнейшие действия, слова извинений, но всё забылось как-то.

— Что? Ведь нечего же сказать, — с горечью замечает омега. — Нам не о чем говорить. И я всё ещё жду, что Вы освободите меня.

— Дай мне время... шанс. Я попробую... я постараюсь, — но смех юноши заставляет его замолкнуть.

— Ты помнишь, — омега снова переходит на «ты», но от этого стало почему-то ещё хуже, — как я умолял тебя дать мне шанс, дать нам время, здесь, в этой самой комнате, и только звонок Намджуна спас меня от разрушения моей жизни. Тогда ты тоже обещал попробовать, попытаться... И к чему мы пришли? Ты опозорил меня перед всеми своими родными и близкими, при мне, при живом супруге требуя чужого омегу. Опозорил моего брата, выставив его товаром для торга — я слышал как ты шантажировал собственного брата. Ты клятвопреступник, предатель и трус. Видимо поэтому Всевышний наказал тебя, лишив нас ребёнка — ты не достоин быть отцом.

— Замолчи сейчас же. Видит бог, как я пережил этот момент...

— Не замолчу! Я сказал — с меня хватит! — Сумин смотрит стальным взглядом и дышит судорожно. — Как ты пережил этот момент, да? Несчастный альфа страдал? Ты ни секунды не задумывался обо мне, никогда. Ни о моей боли, ни о моих переживаниях, даже о моей любви! Хоть раз ты подумал какого было мне, когда я слышал, как ты зовёшь Чимина к себе, как говоришь, что любишь его? Думал о том, что творилось со мной, когда из меня выскабливали нашего ребёнка?

— Думал! И мне жаль! Мне жаль тебя, жаль, что всё так случилось, жаль, что мы потеряли ребёнка!

Их разговор на повышенных тонах, наверное, слышал весь дом, и слуги затихли по углам, не смея носа высунуть, кое-кто даже подумывал не позвонить ли младшему шейху — самому частому гостю в их доме. Но всё же решили, что супруги должны разобраться сами меж собой.

— Значит так! — столь грубо прозвучал голос Сумина, что Юнги застыл как вкопанный и умолк ошеломлённо. — Не желаете разводиться со мной — дело Ваше, господин Мин. Но запомните, отныне моя жизнь — это моя жизнь, и Вас в ней будет очень мало. Не ждите от меня былой покорности и смирения. Я не буду больше ждать Вас, и мои дни больше не будут одинокими. Не смейте заявляться ко мне в спальню, для Вас там двери закрыты. Попробуете меня принудить — пожалуюсь родителям о семейном насилии. Как Вы будете жить — меня не интересует, можете любить кого хотите, сколько хотите. Вы всё поняли, господин Мин? — омега смотрит на шокированного альфу, видя, как закипает медленно кровь мужчины, и глаза сверкают недобрым огоньком. — И не смотрите на меня так, — шипит тихо омега, — больше не смейте смотреть на меня так... никогда. А сейчас, я хочу видеть своего брата. Из-за Вашего низкого поступка мой бедный брат считает себя виноватым во всём, я его знаю — его сердце слишком доброе и мягкое, чтобы винить кого-то ещё. Счастливо оставаться, господин Мин, — и юноша твёрдым шагом направляется к дверям, мерно отстукивая каблуками по паркету, оставляя шокированного альфу стоять истуканом посреди комнаты. Юнги словно припечатан к полу — так выбили его из колеи слова Сумина. Он слышит краем уха, как омега требует подготовить ему машину и заказать столик в ресторане на вечер. Ну что ж... альфа будет пожинать то, что посеял.

***

Эта неделя отняла все силы у юноши, чей каждый день стал днём ожидания. Но дядя Алим молчал всю неделю, сам не выходил из комнаты и омегу к себе не звал, а пойти к нему он не мог — стыд и чувство вины съедали его. Дни шли медленно, тягуче-противно и отношение Тэхёна к Чимину становилось всё настороженнее — омега действительно не знал как теперь относиться к юноше, и вроде как зять, но нет. И тогда Тэхён принял единственно правильное, как ему показалось решение — относиться к Чимину просто как к другу, хорошему, замечательному и самому доброму другу, о чём он и сообщил ему, искренне попросив прощения за своё поведение.

— Мне стыдно, Чимини. На самом деле я был очень зол на вас обоих, разочарован, хотя знаешь ли, не мне говорить о разочаровании, — горько сказал юноша, сидя рядом с ним в один из вечеров. — Ты защитил меня перед братом, не побоявшись разъярённого альфу...

— Ну что ты, Тэхёни...

— Не перебивай. Я не привык извиняться, поэтому могу что-то забыть, так что лучше не останавливай меня, — пытается шутить юноша, вызывая лёгкую улыбку у Чимина. — Я буду на вашей стороне. Если дядя Алим хоть чуточку послушает наше мнение, я буду просить его за вас. Боюсь, если тебе придётся покинуть наш дом — мы просто потеряем Намджуна. Но, Всевышний, я всё еще не понимаю зачем он так сделал?! О чём он думал, когда подписывал развод?!

— Обо мне... он думал обо мне. О моём спокойствии, о том, чтобы я без тревоги за своё будущее, смог прожить этот год в вашей семье.

— Всевышний! Как же он любит тебя! Я думал, что нет на земле такой любви, такой силы чувства, как у моего брата к тебе, и это просто невероятно, это прекрасно! Не смущайся, Чимин-и, — пищит радостно омега, обнимая юношу, — ты ведь тоже его любишь, и это тоже прекрасно!

— Да... — слишком тихо шепчет юноша, пряча своё лицо в ладонях.

Тэхён смотрит подозрительно, притихнув, а потом догадка осеняет его лицо и синие глаза распахиваются изумлённо.

— Ты сейчас сказал это... впервые... вслух?

— Да, — всё еще не показывает пунцового лица Чимин.

— То есть, мой брат не знает об этом? О том, что ты его любишь?

— Нет, — судорожно выдыхает юноша, а Тэхён теряет дар речи... на несколько долгих секунд.

— О-о Всевышний дай мне сил! Дай мне сил и терпения не задушить этого нерадивого омегу! Чимин, ты вгонишь меня в гроб раньше времени! Немедленно скажи ему об этом, сегодня же! — кричал Тэхён, сжимая в объятиях улыбающегося и розового от смущения омегу, когда к ним зашла Зухра.

— У нас гость, мои хорошие. Чимин, смотри кто пришёл, — а юноше и смотреть не надо. Едва он почувствовал нежный аромат франжипани, он вскочил встревоженно смотря за спину пожилой омеги.

— Сумин! Родной мой! — омега срывается к нему.

— Чимини, здравствуй, мой хороший. Как я скучал по тебе!

— Добро пожаловать, Сумин. Как ты? — мягко обнимает омегу Тэхён.

— Со мной всё в порядке, не волнуйтесь обо мне. У меня теперь всё будет хорошо. Я больше волнуюсь за Чимини. Как он тут у вас?

— А ты догадайся, — театрально злится Тэхён, — хандрит, винит себя во всех грехах мира, почти не улыбается, плохо ест...

— Я так и знал. Поэтому я и здесь. Чимин, посмотри на меня, мой хороший.

— Сумин, твой муж разведётся с тобой? Что он сказал?

— Нет. Юнги не желает разводиться со мной, — устало выдыхает юноша, смотря в пол и пряча злые глаза. — Я сам настаивал, но он отказывает мне, и я не совсем понимаю почему.

— Совесть заговорила, — зло выпаливает Тэхён, но тут же прикусывает язык.

— Я не хочу говорить об этом сейчас. Меня не интересует Юнги. Я пришёл к тебе, Чимин, потому что знаю — ты считаешь себя виновным в случившемся. Но твоей вины здесь нет — это всё последствия наших с Юнги ошибок.

— Но Сумин...

— Никаких «но», Чимин. Да, я пережил большую потерю, такое и врагу не пожелаю. Но ещё никогда я не чувствовал себя так легко, так свободно, словно избавился от сжимающих оков, от боли сердца. Не смей винить себя ни в чём. — Сумин крепко обнимает брата, когда к ним подходит Зухра, что до этого тихо переговаривалась с прислужницей.

— Сынок, дядя Алим сказал подготовить ужин, потому что ждёт гостей, и просил передать, чтобы вы с Намджуном присутствовали, — сердце юноши падает куда-то в ноги, и взгляд полон тревоги, когда смотрит на пожилую омегу. — Думаю, он скажет своё решение.

— Сумин, прошу останься, — судорожно сжимает руку брата Чимин.

— Останусь, мой дорогой брат. Не волнуйся, всё будет хорошо, вот увидишь. Тэхён, скажи ему.

— Конечно. Дядя ни за что не отправит тебя в родительский дом, потому что мой брат пойдет вслед за тобой! — и трое юношей прыская со смеху, сгибаются в тихом хохоте.

***

Когда пожилой альфа спустился в гостиную, Чимин сразу заметил, как осунулся и похудел дядя Алим за дни, что он не видел его. Нет в нём больше былой силы и яркости взгляда, но он всё также улыбался и приветливо протянул руки к юноше.

— Обними старого дядюшку, мой дорогой мальчик. Я скучал по тебе больше, чем по ком-либо. Твой прекрасный лик озаряет наш дом своим светом.

— И я по Вам скучал, дядюшка, очень, — улыбается омега, хоть волнение не отпускает его сердце.

— Вернулся ли Намджун? — громко спрашивает старший у присутствующих, и кажется, что он даже вытянулся прямо, расправляя плечи.

— Вот-вот подъехал к воротам, господин.

— Всё ли готово, Зухра? — ещё громче спрашивает альфа, и тусклые глаза загораются озорным блеском.

— Всё, как Вы и сказали, господин Алим, не волнуйтесь, — широко улыбается омега, а у Чимина ещё сильнее бьётся сердце.

Когда вошёл Намджун, юноша готов был упасть в обморок от волнения, но увидев шедшего за ним муллу, передумал.

— Подойдите, дети мои, и вы, все присутствующие подойдите, — громко зовёт супругов Алим. — Достопочтенный мулла согласился ответить на мой вопрос о возможности продолжения вашего брака. Не так-ли, уважаемый?

— Всё верно, господин Алим, всё верно, но прежде Вы должны ответить на несколько моих вопросов, и к каждому ответу Вы должны представить свидетелей, — на что Алим согласно кивает.

— Был ли брак заключён без согласия родителей омеги?

— Нет, — отвечает Алим, — призываю в свидетели брата омеги.

— Подтверждаю, достопочтенный, — сразу говорит Сумин.

— Является ли этот брак временным?

— Нет. Привожу в свидетели старшую омегу Ким, что забирала жениха из родительского дома.

— Подтверждаю, — согласно кивает Зухра.

— Был ли трёхкратный развод между супругами?

— Не было. Здесь я буду свидетелем.

— Кто ещё это может подтвердить?

— Я подтверждаю, — громко заявляет Тэхён.

— В таком случае право на возобновление брака считается действительным до годового срока никяха. Альфа и омега являются супругами с соизволения Всевышнего и милостью его. Да будет так. Аминь.

— Аминь, — одновременно и облегчённым голосом разнеслось эхом по комнате.

— Все ли слышали слово достопочтенного муллы? — и получив утвердительные ответы присутствующих, альфа продолжил, — Чимин останется в доме Ким, как супруг моего племянника Ким Намджуна, таково моё решение. Да благословит Всевышний брак сей и супругов этих, и всех кто живёт под крышей дома нашего. Да осветит своей благодатью помыслы наши и не покинет нас мудрость Его. Аминь.

— Аминь, — снова одновременно вторят все присутствующие, и дрожащий голос юноши, что до конца не верит услышанному, теряется среди них.

Чимин смотрит на мужа, тут же утопая в огне его глаз, и улыбается ему нежно — он не в силах скрыть своего счастья! Брат обнимает его, шепчет: «Я же говорил, всё будет хорошо», а Тэхён обнимает Намджуна, что тоже смущённо улыбается, поглядывая на своего супруга. Зухра радостно причитает, хлопоча о чём-то, гоняя прислугу по всему дому, говоря о каком-то празднике, который действительно начался вместе с громкой музыкой и танцами.

Столы наполнились угощениями и одалиски кружили по комнате в зажигающем танце. Давно не было праздника в доме Ким Алима, а теперь он искрился и лился рекой. В общей гостиной были все — и альфы и омеги, радостно переговариваясь меж собой, поздравляя супругов, словно это их свадьба, и Чимин смеялся над собой — это их третья свадьба! Сумин сидел рядом с ним, искренне счастливый за брата, хоть в сердце печаль о потерянном ребёнке и разбившихся надеждах, но об этом он не будет думать сейчас. Сейчас только его прекрасный брат и счастье вокруг. Он снова молится Всевышнему, прося, чтобы эта радость в жизни Чимина не кончалась никогда, чтобы она удвоилась появлением маленького счастья — ребёночка, чтобы жизнь их была долгой.

В самый разгар праздничного ужина, прислуга сообщила о прибытии новых гостей, и все были немало удивлены увидев перед собой главного евнуха гарема султана Саиди, что с поклоном обратился к старшей омеге дома Ким — Зухре.

— Всемилостивейший султан ибн Саиди и супруга его Её Высочество Лалла Сальма приглашают достопочтенную госпожу в Оазис Саиди на праздник в честь предстоящей соколиной охоты наследных принцев, а так же омегу дома Ким и их зятя, — и евнух застывает в поклоне.

В этот момент, казалось даже музыка перестала звучать, настолько все шокировано притихли. Краем глаза Зухра видит склонённого перед дядей Алимом главного сокольничего султана, что так же приглашал альф дома Ким на соколиную охоту. А это означало только одно — смотрины омеги! Ибо потенциального жениха-омегу приглашают во дворец султана, под предлогом какого-либо события вместе с родными. Зухра смотрит на Тэхёна, что сидел так прямо, будто палку проглотил, а потом, опомнившись, быстро возвращается в ожидающему евнуху.

— П-передайте Его Высочеству султану Саиди и достопочтенной султанше нашу благодарность за приглашение, которым мы воспользуемся с огромным удовольствием. Мы обязательно приедем на праздник соколиной охоты, — и получивший ответ главный евнух тот час же удаляется.

— Тэхён? — все смотрят на юношу, что сглатывает шумно и лихорадочно сияющими глазами смотрит на Намджуна.

Тот сидит с невозмутимым видом, серьёзно разговаривая с дядей и главным сокольничим, но когда через несколько секунд телефон альфы загорается входящим звонком, губы мужчины расплываются в хитрой улыбке и глаза горят от озорства. О, Тэхён знает, кто звонил его брату — «Чёртов Хосоки, получишь у меня ещё, подожди...», ругается про себя омега, но когда Намджун смотрит прямо на него, вспыхивает алым цветом, а альфа смеётся достаточно громко, что-то с довольным видом рассказывая телефонному собеседнику.

Вскоре юноше становится не до Намджуна и его «таинственного» друга, ибо его просто затискали в объятиях оба брата Пак, хотя один из них уже Ким, а другой Мин.

— На свадьбе погуляем, Тэхёни, — визжит Чимин.

— Всевышний! Мало свадеб тебе? Да у тебя одного только их целых три, ещё хочешь? — злился юноша, хоть у самого внутри всё трепетало и скручивало.

— Хочу твою свадьбу, Тэхён!

— Понятно. Хотите сплавить меня, гоните из дома. Глаза вам всем мозолю, одни проблемы от меня. Ну давайте, давайте... — ворчал юноша с таким недовольным видом, уворачиваясь от объятий, а сердце так радостно билось, как никогда в жизни.

Никто и не думал обижаться на него, в этот вечер все были счастливы и довольны. Но вскоре все разбрелись сытые и уставшие.

Перед самым уходом Чимин расцеловал брата в щёки, обнимая крепко.

— Знаю, в мой дом ты точно не придёшь, но я буду приезжать к тебе и мы можем видеться в других местах. Навестим родителей вместе.

— Хорошо, Сумини. И всё же я надеюсь на лучший исход для вас. Я буду молиться о благословении Всевышнего и спасении вашего брака, может всё и наладится.

— Не знаю, Чимин. Я ведь не скажу, что разлюбил его, нет. Но и топтать свою собственную любовь не дам. Наверное... я устал бороться, и впервые пускаю всё на самотёк. Пусть всё будет так, как и должно быть. Мактуб, — и юноше оставалось лишь улыбнуться, мягко сжимая руки брата.

*

Тэхён подловил юношу почти у самых дверей.

— Ты ведь помнишь о чём я тебе сказал, Чимини? — довольно строго спрашивает он испуганного омегу. — Ты должен сказать Намджуну о своих чувствах сегодня же!

— Тэхён, я не уверен...

— Иначе за тебя это сделаю я, и тебе не понравится то, как я это сделаю, — ещё строже настаивает юноша. — Как ты можешь скрывать такое от собственного мужа? Пожалей его! Он же твой альфа! — и новая догадка вновь осеняет Тэхёна, заставляя волоски на затылке встать дыбом и мурашкам пробежаться по загорелой коже. — Всемогущий боже! Вы не были близки в постели?! Ты... до сих пор девственнен?

Побледневший от страха юноша весь дрожит и под стальным взглядом деверя сжимается, втягивая голову в плечи.

— Говори сейчас же!

— Да, — тихо отвечает юноша.

— А течку провели в разных комнатах?

— Да, — ещё тише шепчет юноша.

— Чимин, как же так? Зачем ты так с моим братом? Разве он не достойный альфа, что заслуживает любви и ласки? — голос Тэхёна сразу же меняется на обеспокоенный и руки мягко обхватывают ладони омеги. — Я не могу говорить и решать за вас, но вы так прекрасны в своих чувствах друг к другу, так в чём же дело?

Чимин давится воздухом, то краснея, то бледнея, и все же выдавливает из себя:

— Намджун лучший мужчина на земле, самый достойный, кого можно пожелать. И он сказал, что всё будет тогда, когда я сам скажу, когда сам захочу этого. Но Тэхён, как сказать такое? Как признаться, не сгорев от стыда? Всевышний, я скорее в обморок упаду, чем осмелюсь озвучить такое!

— А разве только словами можно сказать, что любишь? Чимин, мне ли говорить тебе, как признаться любимому, что твоё сердце замирает рядом с ним, а огонь в крови сжигает? Да ты одним лишь взглядом, одним плавным взмахом руки, можешь пленить мужчину, — ты халиджи, Чимини! Ты помнишь об этом?

— Ох, Тэхён, я... — юноша запинается от смущения, но понимает, что дальше так нельзя, это уже невыносимо, — ты поможешь мне? — неуверенно смотрит юноша на синеглазого омегу.

— Да, — мягко улыбается в ответ Тэхён.

— Тогда... — тихий шёпот прямо в подставленное ушко заставляет юношу хихикать с довольным лицом, медленно потирая ладони.

***

— Куда направился? — альфа останавливается, как вкопанный, услышав голос брата за спиной, но не успевает он среагировать, как тот продолжает. — Тебя ждут.

Видимо лицо мужчины выражало откровенное недоумение, что юноша передумал мучать бедного альфу и сразу пояснил:

— Сходи к резному проёму на омежью сторону. Он ждёт тебя, — а после тепло обнимает брата, — будь счастлив, Намджун, хотя... куда уж больше, — и быстро исчезает в полутьме лестницы.

Звуки дивной музыки доносятся до альфы, когда он приближается к заветному месту — праздник продолжается? Он не слышит громких разговоров, весёлого смеха, да и мелодия лиричная, нежная — под такую не веселятся на шумных праздниках. Но всё становится понятным, когда мужчина встает у проёма — там нет никого, ни омег, ни прислуги, лишь один юноша сидит в окружении мягкого свечения ламп. Чимин! Один, в омежьей гостиной, одетый в невероятно красивый бедлех из золотистой ткани. Едва он почувствовал альфу, медленно встал с тугой подушки, подходя к настольной лампе, что отдавала мягким, золотистым свечением — он увеличил яркость, сделав комнату светлее, давая альфе возможность увидеть его как можно лучше.

Юноше так страшно оттого, что он собирается сделать, что пальцы дрожат и сердце стучит под горлом, но он не отступит, не сейчас, ибо желание его разрывает изнутри — он невероятно хочет признания, хочет чтобы альфа узнал, как сильно он любит его. И он будет признаваться — каждым жестом, каждым взглядом и вздохом, каждым движением своего тела, что жаждет альфу.

Мелодия знакома ему с детства — она особенная для юноши, и теперь, когда он под неё танцует для своего мужа, история этой мелодии становится ещё более значимой, ещё более душевной. Тонкие золотые браслеты на запястьях переливаются тихим звоном от плавных взмахов и мягких разворотов. Босые ступни неслышно ступают по пышному ворсу ковра и каждое волнующее движение бёдер, покачивание округлых плеч, разворот груди, укрытой золотистым шёлком, отдаются в сердце альфы бешеным ритмом. Мерцание нежной кожи, что всё ещё хранила тёплый загар средиземноморского солнца, в отражении сияющих ламп, сводило с ума. Колыхание золотистого водопада волос омеги в такт чувственным движениям, и глаза... глаза, что сияли ярче любых звёзд, заставляли альфу верить в то, чего невероятно желало его сердце, всё его существо!

Музыка стихла. Лампа погасла и золотой омега растворился в темноте, но аромат его дурманом осел в лёгких мужчины, что долго ещё стоял, не смея пошевелиться. Намджун смутно помнит, как добрался до спальни, как стягивал одежду словно в прострации — в этот момент для мужчины перестало существовать абсолютно всё. Он так и стоял обнажённый посреди комнаты, когда почувствовал омегу за спиной. Нежные руки обнимают его за поясницу, тёплой щекой жмутся к спине, и судорожное дыхание обжигает кожу. Мужчина разворачивается в объятиях, ладонями обхватывая прекрасное лицо юноши, что тоже обнажён перед ним. Чимин обхватывает его запястья, чуть отступая, и тянет за собой к постели, укладываясь сам, и маня к себе альфу. Золотистая макушка медленно ложится на грудь мужчины, позволяя сильным рукам сжимать тело, и сам он прижимается нежно.

— Ты танцевал для меня, — не вопрос и не утверждение, а словно признание сорвалось с губ мужчины. — Танцевал для меня так, словно... — а дальше продолжить страшно, этому сильному и большому альфе страшно, что он может ошибаться.

— Мелодия, под которую я танцевал для тебя... её сочинил мой отец, когда не мог признаться папе что... любит его. Он музыкой сказал то, чего не мог сказать словами, — в сердце мужчины кольнуло так остро, так больно-сладко, и он зажмурился бессильно, понимая, что не в силах вынести этого. — Я люблю тебя, Намджун. Люблю тебя, мой альфа!

— Чимин... — но губы мужчины быстро накрываются нежными пальчиками и глаза смотрят невозможным сиянием.

— Ты признаёшься мне в любви каждый день, каждую минуту и секунду, что я рядом с тобой, мой любимый. И тебе необязательно говорить это вслух: свет твоих глаз, теплота и нежность твоих рук, глубина твоего голоса, каждая клеточка твоего тела признаётся мне в любви. Вся твоя забота обо мне, это и есть любовь. А сейчас позволь мне сказать, как я тебя люблю, — юноша медленно приподнимается над мужчиной, ладонями упираясь в крепкую грудь, смотря в глаза ошалевшего от счастья мужчины, готового лужей растечься под юношей. — Я не знаю когда именно я полюбил тебя, может на острове, когда ты прыгнул со мной на руках в морские волны, может в Милане, когда под нашим окном играли гитары, и ты впервые поцеловал меня, — Чимин улыбается так нежно, зная, что эти воспоминания у них теперь навсегда, — а может в ту ночь, когда ты позволил мне обнять себя — я не знаю... Но сейчас я чувствую это так, словно люблю тебя всю свою жизнь. Прости меня, мой любимый...

— За что? — еле хрипит мужчина, обхватывая ладонь юноши, сильнее прижимая к своему сердцу.

— Что мучал тебя. Что был слеп и глух. Что так глупо повёл себя, не признавая очевидного, что плакал на нашей свадьбе... — мужчина резко опрокидывает юношу, что охает чуть испуганно, но улыбается счастливо, и сам нависает над ним.

— Ради этого... ради твоего признания, я готов умереть тысячу раз, и столько же возродиться, готов гореть и пылать в безответной любви, готов вынести все муки ревности, если в конце услышу от тебя одно единственное слово.

— Люблю... и отныне так будет всегда. Мактуб!

И если было счастье земное в этом мире, то в этот самый момент оно поселилось в их комнате, забралось в их сердца, засияло в их глазах, утонуло меж губ в поцелуе.

Ночь нежности, ночь страсти... первая ночь любви. О, сколько ночей было меж них: наполненных слезами и горечью, принятием и прощением, признаниями и ласками. Но это первая ночь близости, когда альфа и омега открывают друг друга для себя, раскрываясь и отдавая всего себя без остатка.

Руки обжигают огнём ласки, а губы непрестанно ищут чужие, и всё меж них жарко и трепетно. Чимин сам льнёт, сам целует и ласкает, словно пытается искупить боль, что причинял своему альфе, восполнить нежность, что не додал своему мужчине. Стройные ноги оплетают бёдра альфы, а руки тянутся к пояснице, нажимая, делая ближе, заставляя сладкой дрожи охватить их тела от соприкосновения пылающей плоти. Смущение и страх за собственную смелось охватят влюблённого юношу, но то утром, а сейчас любовь разрывает его, придавая смелость и решительность, раздвинуть колени шире, выгнуться навстречу трепещущим пальцам. Собственная смазка, что всегда казалась чем-то слишком интимным, тем, что надо прятать, теперь, на пальцах любимого альфы, кажется самым правильным, что создано природой.

Нет боли, нет слёз, ибо всё так желанно между ними, всё столь долгожданно, что каждый добавленный палец, каждое мягкое и глубокое проникновение, вызывает лишь тихие вздохи, и слабое царапание по влажной коже. Поцелуи становятся всё жаднее, трение друг о друга всё напористее, требовательнее... Верх бесстыдства — Чимин сам направляет плоть альфы в себя не разрывая поцелуя, но всё же со вскриком откидывает голову на шёлковое покрывало, чувствуя первый толчок. Теперь каждое движение альфы отдаётся громким стоном и тяжёлым дыханием омеги.

Колени омеги крепко прижаты к животу, а стопы подрагивают тихо на плечах альфы. Восхитительно горячее возбуждение юноши изнывает от ласки рук мужчины — Чимину невыносимо хорошо, и он не может это скрывать, выдавая себя сиянием распахнутых глаз и блуждающей улыбкой на губах.

— Намджун... альфа...

Имя мужчины прозвучало в тишине, как молитва, а нежные ладони тянутся к скуластому лицу, зарываясь в густые волосы. Если бы он только знал, как сводит с ума своего мужчину, как делает пьяным без вина, счастливым до одури... одним только своим взглядом, нежным шёпотом. Может это и довело мужчину до пика, а может томный взгляд омеги, тихо прошептавшего его имя, или горячие капли омежьего семени в своей ладони, или трепетное «Я люблю тебя, мой альфа», но возможно и всё вместе, заставляя выгнутся дугой, чувствуя пульсацию нутра, которую он наполнят своим семенем. А после — сжимает омегу в своих руках.

Его самого сжимают, принимая до конца, невыносимо трепетно ластясь к сильному телу, подставляя лицо для коротких, невесомых поцелуев. Дыхание всё так же сбито и тела всё ещё в плену оргазменной дрожи, когда они смотрят в глаза друг другу. Что есть мир теперь для них — эти глаза, эти руки, этот голос, шепчущий «Люблю»; мир теперь состоит только из них двоих — альфы и омеги, мужчины и юноши, Намджуна и Чимина. И, казалось, никакая сила не изменит этого... никогда!

И отныне так будет всегда?

Мактуб?