истории с фикбука

  broken flowers.  

  Чондэ проникся самоизоляцией. Ему нравилась идея того, что он будет заперт в собственной квартире и вероятно, до конца своей жизни из неё не выйдет. Каждое утро он просыпался, делал бытовые вещи и садился на диван, до конца дня смотря в одну точку на телевизоре. Чондэ всматривался в чёрный экран, видя в нём отражение себя самого; такого бледного, не причёсанного и не менявшего одежду неизвестно сколько — месяц? год? Чондэ не считал чем-то странным свою изоляцию, ему нравилось находиться в одиночестве, слушая тишину и то, как его сердце каждый день разбивается на ещё миллиарды осколков, а те впиваются в органы. Он выходил на улицу только в том случае, если заканчивалась быстрорастворимая лапша или же нужно было вынести мусор. Обычно соседи/прохожие косо смотрели на него, вероятно ввиду его отросшей щетины.

Чондэ работал на дому, изредка просматривая веб-сайты в своём ноутбуке, которые требовали каких-то доработок. Ему хорошо платили, но даже новая должность не принесла никакой радости.

Порой, Чондэ тихо избивал подушку или одеяло, просто чтобы хоть чуть-чуть боли вышло наружу, оставила бы немного места для каких-нибудь других эмоций, чувств. Чондэ каждую ночь неотрывно вглядывался в потолок, надеясь в нём найти ответы или же что-нибудь, что помогло бы ему, но никакой помощи не было. Сам, загнав себя в ловушку, он не пытался выбраться из неё, находя что-то приятное в своём одиночестве и затворничестве. Тем не менее Чондэ очень хотелось избавиться от той внутренней боли, что съедала внутренние клетки/органы, ломала позвоночник и тенью рассыпалась по стенам. Хотелось избавиться от головных болей, ноющего сердца и просто однажды проснуться с амнезией, чтоб забыть всё то, что приносит апатию. В один день проснуться и забыть, что Ким Минсок существует, забыть его имя, внешность и голос. Забыть всё, что когда-либо связывало его с ним. Просто забыть.

Как Чондэ подумал, что проще будет уснуть и не проснуться — выпил таблетки снотворного, надеясь, что станет лучше. Его желудок скрутило в агонии, и он выблевал всё в унитаз, а потом размазывал потёкшие слёзы по лицу, думая о своей матери и что он — идиот. Он не будет кончать со своей жизнью только потому, что Ким Минсок растоптал его сердце, превратив его в блин. Из-за какой-то любви люди не кончают с собой, они продолжают жить, потому что являются мазохистами, — им нравится чувствовать боль, это делает их живыми. Чондэ один из таких людей. Лучше жить с болью в душе и скважиной в груди, чем заставлять своих родных убиваться горем. Чондэ просто изолируется от окружающих, оставаясь наедине со своей болью.

В четверг Чондэ дольше обычного пролежал в кровати, раскинувшись на ней, он смотрел на белый потолок, представляя, что вот так выглядит Рай. Сердце ныло, порываясь сползти вниз к почкам. Чондэ хотелось проглотить этот мешок с мышцами, чтобы успокоить его.

В четверг Чондэ пришлось побриться и хорошо промыть глаза, и закапать в них капли от сухости.

В четверг Чондэ пришлось принять душ и надеть что-то приличное — джинсы, футболка, — потому что у его матери день рождения.


Чондэ нехотя закрывает входную дверь; нехотя спускается на лифте вниз; нехотя выходит из подъезда. Солнце высушивает глаза и кожу, и Чондэ казалось, что он попал в Ад. Он совсем забыл, что на улицах ходит много людей, а до метро целых два километра. Хорошим решением становится автобус, которого приходится ждать больше полутора часа. И за всё это время Чондэ не отрывает выжженных глаз от своих ботинок, глотая встающие комы в горле. Весь мир кажется муравейником, — все куда-то спешат, — Чондэ становится плохо от слишком громких и разнообразных звуков. Он совсем отвык от внешнего мира, было проще сидеть в своей квартире с задёрнутыми шторами и лапшой на столе. Он хотел никуда не ходить, но мать настояла — я тебя уже второй год не вижу — и Чондэ удивился, неужели он так давно разбился и переехал в другой квартал? Подольше от той квартиры, где всё началось и там же закончилось. Чондэ тогда не знал, что то чувство, появившееся, как симпатия станет чем-то болезненным и будет рвать его на части каждый грёбанный день.

Чондэ было неприятно стоять, зажатым между тремя людьми. Ему казалось, что он находится в ловушке, в какой-то клетке, где невозможно сделать вдох.

Мать была рада его видеть, повторяя часто, что он исхудал. Остальные родственники тоже бодро приветствовали его, мигая дружелюбными улыбками. Чондэ будто был не в своей тарелке, находясь среди этих людей, хотя знал он их всех ещё с раннего детства и был таким ребёнком, что никогда не испытывал неудобства в общении. Но почему-то теперь всё изменилось, и растягивать щёки в улыбке становилось всё сложнее и сложнее. Он чувствовал себя жалко.


Сидя на лавке около фонтана, где мимо проходили мамы с колясками и пожилые люди, он рассматривал брызги воды, представляя себя вот такой же жалкой каплей, что быстро разбивается о каменную плиту. Мать хотела с ним поговорить, усадила в кухне, когда все разошлись. Неотрывно смотрела на него, расспрашивая про жизнь. У Чондэ не было жизни, поэтому отвечал он односложно и вяло, пока мать не заговорила про его соседа. Сердце ускорилось, застучав в глотке, и вымолвить слова не получилось. Она говорила, что видела его с какой-то красивой девушкой. Чондэ просто сбежал, ни сказав, ни слова, заглушая боль своими быстрыми шагами по лестнице.

Фонтан давал какую-то надежду на что-то хорошее, что могло бы произойти. Чондэ не верит в знаки и гороскоп, а ещё в судьбу. Он хочет забыть Минсока. Выкинуть его, удалить с карты памяти, освободить место для чего-то другого, но пока что это не получается. Минсок всё ещё является частью сердца Чондэ и от этого становится только хуже.

— Чондэ? — он давно не видел Сехуна и сейчас, кажется, будто бы он стал выше.

— Привет, — это всё что удаётся сказать. Сехун как ещё одно напоминание о том, что они с Минсоком до сих пор состоят в браке.

— Давно тебя не видел. — Сехун хмыкает и присаживается рядом, не спрашивая разрешения. Чондэ кивает, соглашаясь.

Сехун постоянно находился рядом с Чондэ с тех пор, как всё это случилось. Он постоянно пытался помочь, говорил утешающие слова, улыбался так ярко, что становилось плохо. Чондэ тогда хотел, чтобы он исчез, больше не давил на раны, сам того не замечая. Чондэ хотел побыть один, умереть где-нибудь в уголке, а не слушать о том, что всё наладится, нужно только подождать. Это не утешало. И вероятно Сехун знал об этом, но всё равно продолжал повторять эти глупые бесполезные фразы, пока Чондэ просто не сказал ему уходить.

Прошёл год? Два? Чондэ не помнит. Может, прошёл месяц или больше. Но Сехун изменился внешне — стал ярче? А Чондэ посерел, потускнел, потерял все свои краски.

Сехун придвигается ближе, кладя свою руку ему на плечо. Чондэ непроизвольно дёргается от внезапного контакта. Он совсем отвык от того, чтобы кто-нибудь прикасался к нему. Живя затворником в собственной квартире и выходя на свет только за едой, прекрасно помогало избавляться от нужды в человеческом общении и тепле.

— Чондэ, ты стал меньше и тоньше, — Сехун не спрашивает, а утверждает. Чондэ пожимает плечами. Он не следит за тем, как меняется внешне. То, что творится внутри него гораздо важнее.

Сехун ещё что-то говорит, возможно, рассказывает о своей жизни, что с ним случилось за это время, что они не виделись, при этом улыбаясь. Чондэ не слушал его, отключив громкость внешнего мира, он просто надеялся, что Сехун отстанет от него, прекратит улыбаться, выглядеть таким счастливым и как будто посвежевшим. Чондэ становится хуже от осознания того, что за эти два года его жизнь превратилась в существование, он забыл, что значит улыбка и кто такие друзья. Он осознал, что за всё это время ему не разу не становилось лучше, он ни разу не улыбнулся искренне, да и еды нормальной не ел. Он, вероятно, похудел, стал более бледным, а его щёки исчезли, являя миру острые скулы.

Чондэ плотно сжал губы, чувствуя, как к горлу подступает ком, — он такой жалкий во всех смыслах этого слова. Его так легко было сломать, разрезать на части, выколоть все органы и пустить в мир. Хочется, и плакать и смеяться от понимания собственной ничтожности и слабости. Удивительно как один человек мог так просто разрушить всё, что Чондэ выстраивал в себе годами.

— Ты в порядке? — Чондэ дёргается от резкого толчка в плечо и вспоминает о том, что Сехун всё ещё здесь. Его глаза беспокойно блестят, и Чондэ готов прямо сейчас распасться на песчинки. Сехун всегда был таким заботливым по отношению к другим, как и сам Чондэ раньше, — он всегда был таким ребёнком, но сейчас, смотря на него, Чондэ больше не видит той детской ребячливости. И от этого делается хуже. — Скажи, если что-то случилось. Мы можем пойти ко мне, если тебе не хорошо, думаю, Кёнсу не будет против, тем более наша квартира недалеко отсюда.

Чондэ смотрит на него удивлённо. Он совсем позабыл, какого это, когда о тебе заботятся, по-настоящему. Чондэ не знает, соглашаться ему или нет, но возвращаться в свою квартиру, где одиноко и беспорядок мыслей, он точно не хочет. Пока что.

Сехун решает всё за него, резко тянет за локоть, и Чондэ встаёт с лавки.

— Пойдём.

И он ведёт его через центр, по уличным трещинам и через светофоры, пока они не доходят до высокого кирпичного дома. Чондэ неуверенно топчется на месте, всё ещё находясь в хватке Сехуна, пока Сехун пытается найти ключи.

Двор был небольшим, имелась детская площадка с несколькими качелями и песочницами, также были небольшие клумбы и деревья по каждую стороны от тротуара. Невольно начали заползать картинки из детства, мама, папа и счастье искриться в те прошлые эпизоды. Чондэ физически чувствует, как душа его плачет, темнеет от таких приятных видений, и ему самому не по себе, его сердце грустнее быстрее обычного.

В квартире Сехуна и Кёнсу пахнет уютом. Можно его даже потрогать, ощутить, только вытяни руку. Чондэ чувствует себя ещё более жалким существом, находясь в этом прекрасном месте, а когда из гостиной выходит Кёнсу, то ему хочется плакать.

Кёнсу это олицетворение уюта, где бы он ни был, за ним всегда тянулся этот шлейф уюта, которому нет объяснения, что хотелось кинуться в его объятие и рассказать всё потайные секреты души. Кёнсу обнимает его нежно, так трепетно, будто он может сломать его. Чондэ мысленно усмехается, когда будто бы он не был уже сломан.

— Давно тебя не видел, — и эта самая улыбка Кёнсу, которую Чондэ называл тёплой и солнечной. – Ты похудел. — Замечает он, когда не получает ответа. Он указательным пальцем проводит по щеке Чондэ, вздыхает. — Смотри, даже щёк не осталось.

Чондэ морально раздавлен. Он не знает, сколько времени провёл в окружении Кёнсу и Сехуна, но его желудок за это время наполнился настолько, насколько обычно наполняется за год. Кёнсу всегда хорошо готовил, и Чондэ не понимал, как сильно скучал по его еде. Она была слишком вкусной, чтобы быть реальной. Чондэ почти почувствовал себя счастливым. Почти.

Всё равно где-то в уголке его души, сознания, таилась грусть, и стоило на секунду отвлечься, как она снова заполняла его тело до краёв своими синими лентами. Он старался, правда, старался не показывать, что он устал, ему плохо, но всё получалось как всегда ужасно. Он никогда не умел притворяться, поэтому, когда Сехун спрашивает у него, всё ли с ним в порядке, он просто отвечает, что хочет спать, прощается и выходит из тёплого уюта.


На улице оказывается уже тёмный вечер, всюду сверкают фонари. Чондэ облегчённо выдыхает, словно весь день задерживал дыхание в лёгких, - ему намного приятнее, когда мало света и людей всего по капельке на каждый листок.
Осень становилась прохладнее с каждым оторванным/зачёркнутым листом календаря. Оранжевых, красных и жёлтых опавших листьев с каждым днём становилось всё больше на асфальте. Лужи появлялись через раз, как и дождь, своей прохладой. Каждое утро серело всё больше, а тёмный вечер наступал всё раньше.

Наступая в маленькие лужицы чёрными ботинками, Чондэ брёл по незнакомой ему улице, совсем не зная, где он находится. Эта часть города была ему неизвестна, хотя он пытался выйти к фонтану, около которого он встретился с Сехуном, но что-то пошло не так. Видимо, он не запомнил дороги, хотя будет честнее сказать, что он и не пытался её запомнить.

Тёмные асфальт под ногами притягивал взгляд, и Чондэ вовсе не смотрел перед собой. Возможно, это знак, что сегодня ему не дойти до своего места обитания, что сегодня его последний день именно поэтому он встретил Сехуна. Потому что хорошее всегда происходит в конце. Так означает ли это, что сегодня боль уйдёт, оставит его опустошённым? Возможно ли это?

Внезапно на него нашла волна тоски и бесконечной грусти, потому что он не хотел, чтобы его мать лила о нём слёзы — он ведь совершенно их не достоин. Он настолько плохой сын, что даже любить его не стоит. У него так почернела душа, что вряд ли кто-нибудь его полюбит снова. Чондэ усмехается. Как будто его вообще кто-то любил...

Минсок.

Чондэ резко остановился. Нежеланное имя, что всплыло на поверхности его океана грусти, заставило его сердце пропустить удар, а может больше. Он огляделся, неуверенно подошёл к найденной лавке и сел. Всё его тело трясло так, будто бы у него горячка началась. Внутри него же собиралась огромная волна, которая готова была обрушиться на такое хилое успокоение, которому удалось просуществовать несколько часов. Слёзы сильным потоком текли по его щекам, и громкий плач тоже хотел вырваться наружу, но Чондэ удержал его в себе. Совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь услышал его в эти минуты жалкого существование и слабости. Слёзы обжигали кожу щёк, и внутри его желудка всё сжалось в тугой стержень. Дышать становилось труднее, грудь вздымалась быстрее, и Чондэ зажал рот ладонью, чтобы сердце, бьющееся прямо в глотке, не вылезло наружу.

Его долго трясло, и слёзы не хотели заканчиваться, с каждым тяжёлым вздохом, они накрывали его новой волной ещё более сильной, чем в каждый предыдущий раз. У Чондэ горели лёгкие, он чувствовал, что задыхается. Перед глазами была лишь темнота и какие-то тусклые кругляшки света, которые, вероятно, являлись фонарями. Почувствовав, как что-то подходит горлу, он резко наклонился вперёд, убирая ладонь ото рта. В тот момент всё закончилось. Его желудок полностью опустел, а волна слёз иссохла, так до него и не добравшись.

Посидев недолго с опушенной головой, Чондэ встал, и всё его тело затрясло, колени затряслись, а голова закружилась. Подождав пару секунд, он сделал неуверенный шаг, потом ещё один, и скамья осталась далеко за спиной.

Минсок никогда не любил его, даже симпатии не испытывал. Он просто попользовался им в угоду своим желаниям, интересом, словно Чондэ был игрушкой в его руках. Когда интерес исчез, он просто выбросил его, как какой-то ненужный мусор, как обычно делают дети, когда им дарят новую игрушку. Они тут же забывают про старых кукол, машинок, начиная играть с новой. Так и Минсок, у него был интерес к Чондэ, а потом он быстро испарился, и Чондэ стал не нужен.

Чондэ тихо смеётся своим мыслям, случайно ударившись локтём о фонарный столб. Он похож на сумасшедшего сейчас, так что когда какая-то парочка отшатывается, увидев его, то он даже не удивляется. В памяти всплывает тот день, когда он видел Минсока в последний раз.

Это был декабрьский день, когда оставалось около двух недель до Рождества, на дорогах постоянные пробки и все были слишком раздражёнными. Чондэ тоскливо валялся на диване, слушая собственное сердцебиение, когда Минсок открыл входную дверь. Чондэ даже не поднял головы, чтобы взглянуть на него. Какой смысл, если и Минсок не хочет смотреть на него. Но посмотреть на Минсока всё-таки пришлось, когда он скинул на него одежду со словами «Уходи». Чондэ опешил, не зная, что сказать. Было обидно.

Сначала он пытался, как обычно состроить грустное выражение лица и начать ныть, но это не сработало. И тогда Чондэ стало по-настоящему страшно, он совсем не хотел уходить, тем более ему некуда было идти. Потом начался спор, крики и возня. Как-то так получилось, что он сам собрал свои вещи в чемодан, а Минсок вытолкал его за порог. Однако на этом спор не закончился, дело почти дошло по обыкновению до драки, но внезапно Чондэ споткнулся и упал по ступенькам вниз на лестничный пролёт. Очнулся он уже в больнице, Минсок просил у него прощения, и больше они не виделись.


Чондэ смотрит себе под ноги, от воспоминаний невольно загудел затылок. Он останавливается, поднося ладонь к больному месту, и тогда всё его тело сносит такой огромной силой, боковым зрением он ловит яркие лучи, и в это же время спина его с затылком встречаются с асфальтом, что тело прошибает сильнейшая боль, которую он прежде не чувствовал. «Неужели всё-таки последний?» — счастливо думает он, и темнота сгущается.



Минсок о многом жалел в своей жизни. Он жалел о том, что позволял своей младшей сестре пользоваться своими игрушками, потому что потом они возвращались к нему все поломанные и липкие. Он жалел о том, что потратил три года, работая не там, где ему бы хотелось. Также он жалел о том, что полетел в Вегас на годовщину отношений своих друзей, жалел, что согласился на то, чтобы Чондэ стал его соседом, но больше всего жалел о том, что согласился на уговоры Чондэ встречаться с ним. Потому что это раздражало его, буквально всё начало его раздражать. Не то чтобы Чондэ раздражал его сильнее всего, но да, Чондэ раздражал его сильнее всего. Его раздражало, что Чондэ постоянно лез со своими обнимашками, мешал ему работать, клал вещи не на свои места и просто был таким громким всё время, что Минсоку не хотелось возвращаться в квартиру после работы.

Этот план не работал. Он не мог заставить себя испытывать хоть какие-то чувства к Чондэ, разве только раздражение и обычное приятельство.

Но сейчас никаких сожалений и раздражений у него не было. Сейчас он испытывал только одно чувство – вину. Вину за то, что по его ошибке Чондэ упал с лестницы, вину за то, что доводил Чондэ до такого состояния, что тот просто запирался в своей комнате, громко включал музыку и не выходил оттуда до следующего утра, но больше всего он испытывал вину за то, что Чондэ уже вторые сутки не приходил в сознание.

— Я думал, что ты сбежишь на второй день, но нет, ты всё ещё здесь, — Сехун садится через кресло от него, недовольно сморщив нос. Минсок не обращает внимания на его слова, только сжимает кулаки, стараясь успокоиться. — Мне даже интересно, что ты сказал его матери, что она не прогнала тебя отсюда. — Хмыкает Сехун, смахивая невидимые пылинки со своего пальто. — А, знаю! Ты сказал ей, что тебе жаль, как и в тот раз, когда Чондэ упал с лестницы, да?

Сехун смотрит на него злобно и испытующе. Минсок уже хотел повернуться к нему, но в это время Кёнсу присел рядом с Сехуном, положив ладони ему на плечи, успокаивая. Минсок расслабился и старался больше не смотреть и не обращать внимания на парочку. Его голову занимали сейчас более важные мысли. Например, что ему делать, когда Чондэ очнётся, что говорить, просить прощения? Минсок хмыкает; извинениями он точно не поможет, вероятно, сделает только хуже. Всё-таки, как ему в глаза его матери смотреть во второй раз? Она и так над ним сжалилась, заверив, что ничего от него не требует, однако по её глазам было видно, что она сильно сердилась и была грустна.

Минсок видел, каким был Чондэ, когда произошла авария: его лицо жутко бледным и худым в свете машинных фар, его длинная чёлка скрыла глаза, вся одежда его была грязной, из-за того, что он упал прямо в лужу. Но не это напугало Минсока, даже не то, что вокруг его головы расползалась тёмный круг крови, нет, больше всего он испугался того, что Чондэ улыбался. Улыбался такой счастливой улыбкой, какой улыбался, когда они начали встречаться, когда выиграл мягкую игрушку в автомате, специально что бы подарить её Минсоку. Та счастливая улыбка, которую Минсок давно не видел на его лице. Он не мог поверить в то, что Чондэ, возможно, хотел умереть. Было ли это из-за него — думать об этом совершенно не хотелось; страшно. Он не мог поверить, что такой радостный и местами совершенно не серьёзный человек, мог желать себе смерти. У Минсока в голове это никак не укладывалось.

Минсок дёргается, выныривая из моря мыслей, от того, что Сехун резко вскакивает с кресла. Он поднимает голову, видя вышедшего доктора и мать Чондэ. Они оба выглядят определённо не радостно, более грустно и совершенно уставши. Сехун быстро подходит к ним и сжимает маму Чондэ в объятиях, она отвечает ему тем же. Минсок отворачивается, чувствуя себя не в том месте и не в то время. Он здесь лишний. Тем не менее ему тоже хочется знать о самочувствии Чондэ, поэтому он отгоняет надоедливые мысли, словно назойливых мух.

Доктор говорит совершенно неутешительный диагноз, и Минсоку становится хуже; у него начинает кружиться голова, и ему срочно нужно выйти. Именно это он и делает: выскакивает из дверей больницы в руки прохладного осеннего воздуха, и глубоко вдыхает его. Тёмные мысли лезут в голову, сковывают лёгкие, и люди, минующие его, казались белыми призраками.

Минсок не знал, что ему делать, как себя чувствовать, вести. Всего этого не должно было случиться. Этого бы не произошло, не будь Чондэ его соседом, не согласись он на поездку в Вегас, на ненужные отношения. Не сделай он все эти ошибки, то сегодняшнего дня совсем бы не существовало, и он бы не ощущал себя так по странному ужасно.

Амнезия.


Минсок не мог уснуть всю ночь, он просто лежал на спине, неотрывно смотря в потолок, как будто бы тот мог дать ему ответы на все задаваемые вопросы. Его телефон гудел от новых сообщений, но сил и желания не было, чтобы на них отвечать, так что он просто засунул его в тумбочку. Ему нужно было подумать.

По определению он не должен был чувствовать себя так, виноватым да, но не — так, как сейчас. То, что он чувствовал, нельзя было назвать виной, скорее огромной лавиной всех возможно существующих чувств, которая свалилась на него так резко и быстро, что он не успел ничего понять. Его погребли эти чувства, утягивая дальше, в свой снег, и он никак не мог выбраться, только делал хуже себе своими же попытками. Сейчас для него не было спасения.


Минсок пришёл в больницу, в которой находился Чондэ, но не решался заходить в его палату. Что он мог увидеть, услышать — он не знал, однако это неведение пугало его сильнее всего. Глубоко дыша, он пристально смотрел на дверную ручку, окрашенную в белый. Больницы вообще любили белый цвет, как известно. Вероятно, он бы так и простоял неизвестное количество времени, если бы не появился Кёнсу со стаканчиками кофе в руках.

— Ты собираешься заходить или так и будешь стоять? — тихо спросил он, что Минсок подпрыгнул на месте от неожиданности. Он обернулся, встречаясь с усталым лицом Кёнсу. — Отойди, если не заходишь.

Он свободной рукой отталкивает Минсока от двери, сам дёргает за ручку и входит в палату, оставляя дверь приоткрытой. Минсок видит Сехуна, стоящего у окна; его губы растянуты в улыбке, но в глазах одна лишь боль. Сехун поворачивает голову, и они встречаются взглядами, отчего Минсок чувствует себя неудобно, и ему тут же хочется уйти, но он уже решил идти до конца, так что делает шаг вперёд.

К его облегчению Чондэ выглядит совсем не так ужасно, как он представлял ночью: замотанная бинтами голова, верхняя часть туловища, в остальном он выглядит нормально, если так можно сказать. Чондэ поворачивается к нему, смотрит с вопросом в глазах.

— Привет, — тихо говорит он. — А ты кто?

Минсоку начинает казаться, что у него сейчас случиться нервный срыв, он резко хватает носом воздух и хватается за рядом стоящий стул.

— Прости-прости, это было внезапно, наверно, вот так вот спрашивать, просто... всё кажется таким незнакомым, — Чондэ виновато опускает глаза на свои пальцы, комкающие одеяло. «И нет-нет! — кричит внутренний голос у Минсока в голове, — это я тот, кто должен извиняться!»

— Ты не должен извиняться, — Минсок проглатывает ком в горле. Он слышит, как Сехун фыркает у окна и делает глоток кофе. Минсок глубоко вздыхает, собираясь с мыслями. — Вообще-то это я должен извиниться перед тобой... — Он замолкает, видя, как Чондэ непонимающе смотрит на него, и его взгляд кружится по всей комнате, лишь бы не смотреть на Чондэ в ответ. — Это из-за меня ты здесь.

Вдох застревает в горле при последних словах, и Минсок думал, что ему станет легче, но нет, всё тот же тяжкий груз давит ещё сильнее на всё его существо, и от этого хочется кричать, — слишком больно. Он всё ещё не смотрит на Чондэ, предпочитая опустить взгляд в пол. Краем уха он слышит, как Кёнсу шипит на Сехуна: им нужно побыть наедине, прежде чем дверь хлопает. Нет, лучше бы они остались, а то Минсок чувствует себя ещё хуже, чем было раньше, теперь ему некуда бежать, его, словно заперли в клетке со страхом, которого он не хочет преодолевать.

— Ты мог и не извиняться, я всё равно ничего не помню, — тихий голос Чондэ нарушает тишину. Минсок поднимает на него свой взгляд, и он улыбается. Как он может улыбаться в такой ситуации, в которой слово улыбка даже сказать нельзя? Минсок непонимающе моргает. Чондэ хоть и потерял память, тем не менее он всё равно остался таким же, с добрым сердцем. У Минсока появляется нужда выйти в окно. — Так, как тебя зовут?

Чондэ смущённо смотрит на него, и Минсок физически ощущает, как душа покидает его тело. Если он скажет своё имя, то вспомнит ли Чондэ всё, что у него было связано с ним или же просто улыбнётся в ответ, словно ему было приятно?

— Ким Минсок, — выдыхает, и собственное имя ещё никогда не казалось ему таким неправильным и неподходящим, как в данный момент. Честно, сейчас ему казалось всё неправильным: Чондэ, что улыбался ему, Сехун, который злился на него, эта палата, даже он сам казался себе неправильным за то, что испытывал какие-то неопределённые чувства.

— Здорово, — Чондэ действительно улыбается ему через пару секунд, и Минсок умирает внутри. — Меня ты, наверно, знаешь, да? — усмехается он. Минсок слабо кивает, неуверенно улыбаясь в ответ. В нём ещё никогда не было столько фальши.

Сехун и Кёнсу возвращаются в тот самый момент, когда им обоим становится неловко, и тишина оседает на их плечи толстым слоем.

— Мы принесли пончики! — восклицает Сехун слишком радостно, по мнению Минсока. Также от него не скрывается счастливая улыбка Чондэ. — Ты, может быть, и не помнишь, но тебе очень нравились шоколадные пончики с тёртой клубничной крошкой!

Сехун вытаскивает из небольшой бумажной коробочки пончик, покрытый молочным шоколадом и россыпью красной тёртой клубники. Он даёт Чондэ откусить от пончика чуть-чуть, откусив, Чондэ улыбается, прожёвывая откусанный кусочек. Сехун улыбается ему в ответ более искренне, и Минсок замечает, что Кёнсу улыбается тоже, как и он сам.


Весь день Минсок проводит в больнице, убеждаясь, что с Чондэ всё в порядке. Всё это время Сехун бросает на него злобные взгляды, а Кёнсу напряжён.
Его телефон был выключен, чтобы ему ничего не мешало, поэтому, когда он его включает, то сразу получает чуть ли не двести уведомлений о пропущенных звонках и полученных сообщений. Пока он пытается открыть дверь в свою квартиру, придерживает телефон между правым ухом и плечом.

— Давай, мы поговорим потом, хорошо? — раздражённо цедит он в трубку сквозь зубы. Сейчас у него нет никакого желания говорить хоть с кем-либо. Он так зол, раздражён и полностью опустошён, что на разговоры у него нет никаких сил. Он сбрасывает вызов, так и не дождавшись внятного ответа.

— Мелкий засранец, будет мне ещё говорить, что делать! — громко возмущается он, резко открывая дверцу холодильника. Сехун в прямом смысле угрожал ему сегодня в больнице, когда он уже уходил. — Только попробуй подойти к Чондэ, только попробуй сделать что-то не так! — передразнивает он его. — Сам разберусь, что мне делать! — он захлопывает дверцу холодильника, так и не найдя того, что он искал.

Он чувствует, что он должен позаботиться о Чондэ, потому что во всём этом большая доля его вины, и да, возможно, это и эгоистично, но ему очень хотелось избавиться от чувства вины, которое всё усиливалось, не желая уступать. Он обессилено падает на диван, закрывает глаза, и разные мысли сразу атакуют его голову, они кричат так громко и звонко, что уши зажимай.

Эту ночь он снова не может заснуть, в этот раз, ворочаясь по кровати, убираясь в спальне, ходя туда-сюда. Вот так и проходят все его последующие ночи. И в его жизни сейчас только одна радость — это, что он уволился в тот день, когда всё случилось, и теперь ему совершенно не нужно волноваться о своём сне, времени и прочем. Сон настигает его около четырёх утра, и он спит до двух, видя во снах только бледное лицо Чондэ.


У Минсока дни всё продолжают сереть, даже не смотря на то, что в квартире Чондэ он бывает почти каждый день, точнее в квартире его матери. Но к Чондэ память не возвращается, а Минсок чувствует себя лучше, но одновременно и ужасно, потому что он рад, что Чондэ не помнит всего, что случилось, но и стыдно ему из-за этого.

Мать Чондэ следит за Минсоком пристально, как и Сехун, который появляется каждые три дня, когда он не занят работой.

Минсок смеётся, когда Чондэ ноет о том, что он взрослый и потеря памяти не делает его ущемлённым, так что ему не нужны няньки, однако его мать волнуется сильно, поэтому она даже отпрашивается с работы пораньше. Минсок искренне старается делать так, чтобы Чондэ не чувствовал себя ни в каком смысле плохо/грустно, он правда старается. Тем не менее ему страшно, что Чондэ всё вспомнит, и его помощь станет абсолютно ненужной. Почему он этого боится — он сам не знал.

Может он...? Минсок сразу отбрасывает эту мысль от себя подальше, как дети выбрасывают не вкусную конфету. Когда Чондэ только предложил ему попробовать, то Минсок уже знал, что из этого ничего не выйдет, однако всё равно согласился, потому что видит грустное выражение на лице Чондэ, было куда невыносимее. Их отношения были обречены с самого начала, потому что даже отношениями нельзя назвать то, когда один любит, а другой ничего не чувствует, кроме разве что дружеских чувств. Минсок не хотел делать больно Чондэ своим безразличием и знанием того, что долго такие отношения не смогут продолжаться, тем не менее в нём горело любопытство и интерес, как и у всякого человека, который пробует что-то новое для себя. В этом плане Минсок был эгоистом, и всё закончилось тем, чем закончилось: у Чондэ сотрясением мозга и разбитым сердцем, а у Минсока — раскаянием и продолжением жизни, более счастливой, чем прежде.

Минсок, находясь с Чондэ рядом, не мог не винить себя за то, что только он один продолжил жить, как будто ничего не было, как будто бы они были простыми незнакомцами, а Чондэ в это время, пока он строил другие отношения, даже не жил, а существовал, желая только одного: чтобы боль закончилась. И в самом деле, боль прошла, но и все воспоминания забрала с собой. Минсок думает, что так лучше, потому что собственные воспоминания причиняют ему боль по ночам, в течение дня. Однако он совсем не пытается прекратить эту боль, потому что в каком-то роде он её заслужил. Заслужил за то, что заставил пройти Чондэ через чёрные полосы и за то, что разбил его, как хрустальную вазу.


Для Минсока всё стало только хуже, когда появился Бэкхён. Новый сосед, который снял квартиру прямо рядом с квартирой, в которой временно жил Чондэ со своей матерью. Минсок не знает, когда Чондэ и Бэкхён успели познакомиться, но с тех пор, Бэкхён практически всегда присутствовал не в своей квартире, проводя время с Чондэ. Они играли в приставку, даже на качелях качались, словно маленькие дети, не давая настоящим детям подойти к ним. Минсока это не то чтобы злило, но и не радовало. Он ощущал себя странно, а Сехун, который начал заходить реже, но всё же заходил, ухмылялся ему прямо в лицо, а Минсок так и не понимал, что вообще происходит.

Вина отступала, и в этом можно поблагодарить Бэкхёна, однако другие чувства заполнили сердце Минсока, и они вообще-то совершенно ему не нравились. Так парадоксально, что он влюбился в Чондэ тогда, когда Чондэ совершенно не был влюблён в него. Минсок чувствовал себя невероятно жалким, каким не чувствовал себя прежде. Он пытался поговорить об этом со своими друзьями, но такие душевные разговоры давались плохо с другой стороны, так что он оставил попытки, и просто плыл по реке под названием жизнь, надеясь, что ему эти чувства только кажутся.


Один раз, когда Минсок делал себе кофе в кухне мамы Чондэ, то он случайно услышал разговор Бэкхёна и Чондэ, во время того, как они проходили уровень в какой-то своей игре.

— А ты и Минсок...? — осторожно начал Бэкхён.

— Что «я и Минсок»? — вопросом на вопрос ответил Чондэ.

Минсок прислушался, прекратив мешать ложкой свой кофе.

— Вы встречаетесь?

— С чего ты взял? — Чондэ искренне удивился. Минсок мог судить по его голосу.

— Ну, Сехун сказал, что вы не были друзьями, вот я и предположил, — просто ответил Бэкхён. И дальше послышался его счастливые восклицания о победе.

Через несколько минут разговор продолжился.

— Не знаю, он мне нравится в каком-то смысле, но... — Чондэ на мгновение остановился, будто над чем-то задумываясь, а в это время у Минсока сердце забилось так сильно, что больно стало. — Каждый раз, когда я смотрю на него, у меня появляется какое-то странное ощущение, и мне становится больно. Не знаю.

Сердце пропускает удар, и Минсок понимает, что это первый признак того, что неважно помнит Чондэ его или нет, однако его тело как-то реагирует на него. От этого стало не по себе.

— И правильно, что тебе больно, — встревает в разговор Сехун, заходя в гостиную, и Минсок весь съёживается, прося про себя, чтобы Сехун не наговорил лишнего.

— О чём ты? — озадаченно спрашивает Чондэ. Минсок даже представляет, как он хмурит брови.

— Просто знай, что он не такой хороший человек, каким он показывает себя тебе, хорошо? — отвечает однозначно Сехун, и они больше не возвращаются к этому разговору.

С того дня Минсок больше не изъявлял желания зайти в гости. Он, как и в прошлый раз, сделал вид, словно они обычные незнакомцы с общими воспоминаниями, однако старался не вспоминать о них совсем. Он закопал себя в поисках новой работы, посиделках в баре с друзьями и экспериментах в плане того, с кем ему было комфортнее состоять в отношениях.


— Давай, я тебя поцелую? — Чондэ улыбается, с ногами забираясь на диван. Минсок отодвигается от него.

— Спасибо, но у меня нет желания. — Говорит он.

— Мы встречаемся, а значит должны целоваться, — не отстаёт Чондэ, придвигаясь к нему ближе.

— Кто такое сказал? — Минсок смотрит назад, понимая, что диван уже закончился, и ему некуда отступать. Чондэ кладёт ладони ему на плечи, и он осознано пытается прижаться поближе к подлокотнику.

— Это правило отношений, — шепчет Чондэ, приближаясь. Минсок внутренне паникует, не зная, что делать, поэтому выставляет руки вперёд, защищаясь.

— Не слышал о таком, — тяжело дыша, комментирует он. Чондэ резко выпрямляется, немного отдалившись от него, и Минсок может выдохнуть с облегчением.

— Хочешь, я накрашусь и платье надену? — вдруг предлагает Чондэ, и Минсок краснеет, а потом его настигает такой шок, что он начинает задыхаться. Чондэ хлопает его по спине. — Если так тебе будет комфортнее.

Чондэ выглядит тоже смущённым, старательно не смотря Минсоку в глаза, а Минсоку от этого не легче. Его сердце громко бьётся в груди.

— Ты свихнулся?! — выдаёт он первое, что смогло предложить ему его сознание, и эти слова получаются резкими и грубыми, и Чондэ выглядит совсем подавленно. Минсок стушевался, он не хотел говорить это в таком тоне. Он глубоко вздыхает. — Я же не умру от этого, да? — бормочет он себе под нос и, схватив Чондэ за шею, соединяет их губы в поцелуе...

Чондэ приснился этот сон на прошлой неделе, и он всё думал о нём, задаваясь вопросом: встречались ли они с Минсоком по-настоящему? Он пытался вспомнить хоть что-то об этом дне, о самом Минсоке, который почему-то больше не навещал его, но ничего не выходило. Память не хотела возвращаться к нему, поэтому он спросил Сехуна, на что тот ответил, что его подсознание пытается уберечь его от боли. И с тех пор Чондэ окончательно запутался и больше не вспоминал об этом сне.

Но всё же Чондэ проводил свои ночи, размышляя над тем, кем ему был Минсок. Он не мог вспомнить, когда они познакомились или сколько они знали друг друга, и что между ними произошло, и почему так случилось, что он не смотрел по сторонам, переходя дорогу. Он многое не мог объяснить, например то, что Сехун казался ему знакомым, но в то же время и не знакомым, как и Кёнсу. Он думал, что память просто не хочет к нему возвращаться, однако его не слишком это волновало, по неизвестным причинам он не очень-то сильно желал, чтобы она к нему возвращалась. Ему и без прежних воспоминаний хорошо жилось. Он хотел создать новые, более запоминающиеся воспоминания, так что действительно смотрел по сторонам, каждый раз переходя дорогу в не очень освещённом месте.

Он часто думал о тех чувствах, которые неожиданно появились в его сердце, когда он в первый раз увидел Минсока. Он был каким-то грустным и подавленным, но что-то внутри Чондэ перевернулось и заискрилось при его виде. Объяснить он это не мог и не хотел; считал, что это отголоски прошлого. Однако же эти чувства сначала просто теплились в его теле, не разрастаясь и не уменьшаясь, но с того дня, когда он видел Минсока в последний раз, они начали увеличиваться и гореть так сильно, как до этого не бывало. Он не понимал, что с ним происходит; в одно время ему так отчаянно хотелось увидеть Минсока, а в другое — ему было больно уже от мысли о нём. Это было так странно и интригующе одновременно.

Когда Бэкхён предложил переехать к нему, то Чондэ сразу согласился, потому что ему надоело, что его мама постоянно следит за ним, проверяет в порядке ли с ним всё. Ему нужно было личное место для себя, для своих мыслей, а не диван в гостиной, который не был ничем не защищён, и по ночам его мать проверяла, спит ли он. Это выводило его из себя. Уговорить собственную мать оказалось тяжелее, чем они с Бэкхёном думали, но спустя неопределённое количество времени им это удалось.

Через неделю Кёнсу отвёз их на старую квартиру Чондэ, дорогу до которой сам Чондэ не помнил, но его мать прекрасно знала, поэтому написала им на листке всё, что нужно. У них были с собой один чемодан для оставшейся одежды, около десяти сложенных коробок и большая спортивная сумка на случай, если что-то куда-то не вместится.

Только зайдя в квартиру, Чондэ стало неудобно и как-то неловко, потому что повсюду были разбросаны вещи, упаковки от съеденной лапши и даже кое-где он увидел муравьёв. Он не мог поверить, что действительно так жил, неужели в его жизни всё было так плохо или же он просто был таким грязнулей? К его облегчению Бэкхён сдержал свои насмешки, а Кёнсу предложил ещё и прибраться.

Они начали в десять часов утра, набрали воды в единственно найденное ведро и кое-как отыскавшейся шваброй Кёнсу вымыл полы, Бэкхён с неохотой протирал подоконники и самые пыльные места, а Чондэ старым пылесосом занимался коврами в гостиной и в спальне. К четырём вечера они закончили с уборкой, и Чондэ даже показалось, что муравьи исчезли, или же Кёнсу их утопил. Но это не суть важно, в четыре они приступили к упаковыванию вещей.

Чондэ разбирал шкафы и тумбочки в спальне, осматривая их содержимое. В одёжном шкафу он нашёл упаковку из-под чокопая, спрятанную за одеждой. Внутри неё хранились фотографии, которые он туда положил, и это было так странно смотреть на себя в то время, когда он был другим, когда он помнил. Какие-то снимки запечатлели его с семьёй, в детстве или уже в юности, некоторые были сделаны с друзьями со школы, другие — с Сехуном и Кёнсу. Чондэ перебрав их все, решил, что это всё, но когда он встал, то откуда-то выпала ещё одна фотография. Он поднял её, развернув лицевой стороной. Сердце застучало быстрее, в горле встал ком, а ладони вдруг вспотели по неизвестной причине. Он смотрел на фото себя, целующего Минсока в щёку...

— Зачем ты это делаешь? — раздражённо спросил Минсок, когда Чондэ убрал камеру от его лица и свои губы в том числе.

— Я наслаждаюсь моментом, — хмыкнул Чондэ в ответ и счастливо улыбнулся, увидев получившийся снимок. Минсок устало выдохнул и наклонился к его плечу, чтобы тоже посмотреть. Он закрыл глаза, а Чондэ выглядел слишком счастливым. Он усмехнулся. — Пока ты не выбросил меня. — Тихо добавил Чондэ, всё так же неотрывно смотря экран фотоаппарата. Минсок сделал вид, что не услышал его, потому что это была правда.

Чондэ отшатнулся, сделав шаг назад от шкафа. Внезапное воспоминание ударило его так резко, ослепляя на пару мгновений. Он часто дышал, продолжая смотреть на фото в своих руках.

— Эй, ты чего так долго? — Кёнсу стоял в дверях, выглядя обеспокоенно. Чондэ повернулся к нему.

— А ещё есть фотографии меня и Минсока? — заплетающимся языком спросил он. Кёнсу сначала нахмурил брови, но потом его выражение лица разгладилось.

— Да, их довольно много, — пожал он плечами. — Разве ты их не нашёл?

Чондэ отрицательно покачал головой. Он осмотрел всё в спальне, сложил вещи в две коробки, но других фотографий просто не было.

— Значит, ты их выбросил. — Констатировал факт Кёнсу, разворачиваясь. – Мы с Бэкхёном уже почти закончили. — Сообщил он, прежде чем выйти.

Чондэ прикусил нижнюю губу, раздосадовано выдыхая.


Состоявшийся переезд они праздновали все вместе, то есть Сехун и Кёнсу были приглашены на вечер с пивом и разными закусками. Всё весёлое мероприятие закончилось, когда Бэкхён начал лезть к Сехуну, что укусит его за зад, тогда Кёнсу быстро собрался, одел Сехуна и так же быстро ушёл. Бэкхён так и отрубился на диване в фантиках от подаренных конфет. Чондэ не стал его будить, а просто лёг в своей новой комнате.

Сон к нему не шёл, поэтому к нему шли мысли, они были самые разные. Он думал о том, как сильно он счастлив сейчас, и что он очень рад, что в его жизни есть такие друзья, даже без старых воспоминаний он знал, что Кёнсу с Сехуном всегда были на его стороне. Он был рад, что познакомился с Бэкхёном, ведь он такой потрясающий и помог ему во многом. Чондэ, правда, чувствовал себя самым счастливым человеком на свете, но его сердце было неспокойно. Каждый раз его мысли возвращались к той фотографии, которую он нашёл и, которая вызвала отрывок воспоминаний.

Минсок. Чондэ не хотел думать о нём, не потому, что Сехун всё повторяет, что он плохой человек, нет, а потому, что он вызвал какие-то странные чувства. У Чондэ было ощущение, что если он позволит себе подумать о нём больше положенного, то в конечном итоге он сломается. Ему казалось, что эти чувства, как будто не принадлежали ему. Казалось, что всё, что он чувствовал совершенно не его, что та жизнь, которой он живёт тоже — не его. Всё казалось каким-то неправильным, не таким, каким должно было быть. Сейчас Чондэ явственно ощутил, что он не заснёт, пока не получит ответ на свой главный вопрос.

Он мигом вскочил с кровати, чудом не запутавшись в одеяле. Натягивая джинсы и зажимая телефон между ухом и плечом, он слушал гудки, которые длились, кажется целую вечность. Наконец они прекратились, и Чондэ облегчённо выдохнул.

— Скажи мне адрес Минсока, — не давая собеседнику и слова сказать, он перешёл сразу к делу, не смотря на то, что, возможно, собеседник даже не представлял кто он.

Как-то Чондэ выпросил у Сехуна телефон одного из близких друзей Минсока, который тот давал с такой неохотой и отвращением, что Чондэ почувствовал себя очень неудобно. Он подумал тогда, что с этим человеком у Сехуна не самые приятные воспоминания. Однако спрашивать он не решился.


Чондэ быстро бежал по тёмному асфальту, из его рта шёл пар, ботинки касались растаявшего снега, собирая тем самым влагу и грязь. На улице уже стояла ночь, и машин было небольшое количество, как и прохожих людей. Сердце его билось настолько быстро, словно белка в колесе, но не из-за быстрого бега, а от предвкушения. Он остановился, чтобы только перевести дыхание и хоть как-то успокоить своё сердцебиение, иначе ему просто станет плохо.

Он не очень хорошо представлял, где находится нужный ему дом, так как эта часть города ему была незнакома. Он фыркает вслух. Как будто другие части города он хорошо помнил, почти нигде кроме района своей квартиры и дома Кёнсу с Сехуном, и пару кафе он и не был. Оглядевшись по сторонам, он попытался рассмотреть таблички с названиями улицы, но в темноте это было не просто сделать. Каким-то чудом ему это всё же удалось, и он понял, что находится не так далеко от нужного места. Ещё пятнадцать минут бега и пять минут медленного шага, и он уже напротив нужного подъезда. К его счастью дверь подъезда была сломана, так что он с лёгкостью зашёл внутрь.

Очутившись в более тёплом месте, он осознал, как сильно замёрз. Конец ноября; сильные ветра и растаявший снег на дорогах. Чондэ трёт ладони друг о друга и делает несколько прыжков, чтобы ноги отмёрзли немного, а потом начинает подниматься. Ему нужен девятый этаж, однако про лифт он совсем забывает, полностью следуя за каким-то отчаянным чувством, которое тянет его вверх.

Запыхавшийся и с красными щеками он достигает девятого этажа, на трясущихся ногах он подходит к нужной квартире и жмёт на звонок. Ожидание растягивается на бесконечность, и Чондэ чувствует, как он вот-вот лопнет от всех чувств, охватывающих его, он готов уже стучать кулаками, когда дверь открывают. И Чондэ застывает на месте, нервно дыша.

Минсок выглядел сонным, с растрёпанными волосами и в футболке с домашними штанами. Он потёр глаза, щурясь от света на лестничной клетке. Чондэ тяжело сглотнул.

— Чондэ? — Минсок удивлённо смотрит на него. — Зачем ты здесь?

— М-мне приснился сон, и я долго думал о нём, о тебе, обо всё, если честно, - заикаясь, начал Чондэ. Минсок продолжал непонимающе на него смотреть. — Я, возможно, и не вспомню, что было тогда, но я пытался, и ничего не получалось, а Сехун говорил, что это моё собственное подсознание уберегает меня от боли, и я совсем запутался. Но сегодня я всё думал и думал и понял, что совершенно ничего не понимаю, но что-то тянет меня к тебе, поэтому поцелуй меня. — Чондэ тяжело дышит, смотря Минсоку прямо в глаза.

— Что? — опешив, спрашивает Минсок. Чондэ видит по его лицу, что он ничего не понимает, и он мысленно усмехается, потому он тоже ничего не понимает.

— Поцелуй меня, — повторяет он настойчивее и делает шаг навстречу.
Когда их губы соприкасаются, то Чондэ понимает, что сейчас все, так как должно быть. Что именно этот момент самый правильный.



Он просыпается от странного ощущения, что на него смотрят. Открыв глаза, он встречается взглядом с глазами Минсока. В комнате всё ещё темно. Чондэ чувствует себя на своём месте в своё время, и ему так тепло и приятно, что он сонно улыбается.

— Почему ты не спишь? — шёпотом спрашивает он.

— Тебе пора уходить, — вместо ответа говорит Минсок и встаёт с постели. Чондэ непонимающе хмурится, следя за тем, как Минсок поднимает разбросанную одежду.

— Но я не хочу, — протестует он и садится на кровати, подбирая одеяло к себе поближе.

— Чондэ, — Минсок устало трёт переносицу, на секунду прикрывая глаза. — Я не хочу снова делать тебе больно. Ты, может, и не помнишь, но я всё помню. И я знаю, какую боль причинил тебе, так что для тебя будет лучше, если ты уйдёшь.
У Чондэ в горле встаёт ком, и он начинает злиться. Жар подступает к его лицу, и ему так хочется высказать Минсоку все самые неприятные слова в мире, но он понимает, что от этого ситуация только усугубится. Ему хочется кричать от того, что все считают его каким-то ребёнком только из-за того, что он потерял свою память. От отсутствия воспоминаний не зависят его умственные способности.

— Мне всё равно, что было тогда, Минсок, — твёрдо произносит он и переползает на другой конец кровати, чтобы взять Минсока за руку. — Мне всё равно, что ты сделал тогда, потому что сейчас я это не тот человек, который был тогда. Сейчас я хочу создать с тобой новые воспоминания, которые будут отличаться от тех, что есть у тебя. — Мягко продолжает он, поглаживая большим пальцем ладонь Минсока. — Разве ты не хочешь сделать то же самое?

Чондэ смотрит на него вопросительно. Он так сильно надеется, что Минсок не оттолкнёт его, что не попросит его снова уйти. Его сердце пропускает удар, когда Минсок высвобождает свою ладонь из его хватки. Он готов расплакаться прямо сейчас, однако чувствует тёплые губы на своей щеке, и ошеломлённо смотрит на Минсока.

— Я тоже этого хочу, — он улыбается. И Чондэ ощущает бабочек в своём животе и как счастье фейерверками вспыхивает у него внутри, когда он слышит эти слова и когда Минсок целует его в губы, опрокидывая на смятую постель.