истории с фикбука

  leordele   

  ***
Я помнил его ещё совсем крохой, черноволосый маленький младенец, кричащий так сильно, что маленькое горло срывалось и вместе с криком начинал пробиваться хрип. В то время я, как обычно, обходил свой Лес, где ничто не предвещало появление ребенка. Это была огромная площадь, заселенная, быть может, только диким зверем, вороньем и другими охотниками, лесниками или отшельниками типа меня. Мало того, что это дитя на освещенной солнцем проплешине-полянке смотрелось инородно и чуждо для этого леса, так еще и было укутано в красный, как кровь, бархат. Уж чему я больше всего удивился тогда - не припомню. Да и не припомню, что натолкнуло меня пойти на звуки неизвестной мне тогда природы, не опасаясь невиданного зверя. Я просто стоял и неверящими глазами сверлил этот кричащий сверток. Я смотрел, а он визжал, как подстреленный заяц. Высоко и пронзительно, с вовсе не младенческим надрывом. Этот крик яростно врезался в мои перепонки, а я не знал, что делать дальше. Вот он, ребенок, подумал я тогда. Человеческий ребенок, младенец. Я пробуждал в себе какие-то инстинкты, которые подтолкнули бы меня отмереть, наконец, и помочь ему не сгинуть на этой сырой, еле опушенной ещё земле. Мгновение спустя я собрался с духом и приблизился к нему, входя в лучи рассветного и по-весеннему слабого солнца. Он затих, стоило мне приблизиться к нему. Не знаю, как это вышло, но он абсолютно сразу замолчал, как только завидел меня. Смотрел своими черными, как ночь, не по-детски умными глазами. Внимательно смотрел, будто даже изучающе. По-звериному. Холодок удивления в который за утро раз пробежался по моей коже. Чуть наклонив свое маленькое личико, он потянул ко мне хваткие ручонки, всем видом приказывая мне взять его. Черные требовательные глазенки увлажнились после минуты моего промедления, и он вновь заплакал, роняя слезы на почти полностью сырой алый бархат. Я тогда схватил его и прижал к себе, придерживая за головенку и чуть качаясь в стороны. Моя мать так делала, когда я был маленький, я это помнил, хоть и смутно. И я всегда успокаивался, как и он тогда. Затих, прижался ко мне, как к матери котенок и закрыл глаза. Он обессилен, я знал это. Нетрудно было догадаться. Неизвестно, сколько он пролежал там, на ещё мерзлой мартовской опушке, крича во все свое маленькое горло и теряя жизненные силы. Он даже не посапывал, настолько был истощен и устал кричать. Заснул мертвым сном, и я испугался, мигом припустив в хижину. Мне стало страшно, что жизнь, которую я только открыл для себя, еле тлеет в этом детском тельце, спеша его покинуть. Я бежал тогда что было духу, а он даже в тряске не просыпался. Лучше бы он хныкал, думал я тогда, велик был мой страх, что в дом свой я принесу уже труп младенца. Но, видимо, судьба была благосклонна к нему ещё с рождения, и как только я зашел с ним в теплую комнату, он забухтел, зашевелился и залился звонким плачем снова. Никогда детские слезы не приносили мне большего облегчения. Я тихонько покачал его как только мог, и уложил в тут же мною обустроенное гнездышко из шерстяных одеял и овечьей шкуры. Сам же пошел ко двору, ребенка надо было чем-то кормить, он был весь легонький от голода и холодный.
Как бы я справился с ним, не живи я всю жизнь средь леса и зверей, не будь у меня хижины, хозяйства из овец, одной худой кобылки и парочки коз? Надоив козьего молока, я поставил ведерко на утренние тлеющие печные угли, чтобы подогрелось, ведь возился я на промозглой улице, причем долго, с дрожащими от не пойми чего руками. Не зная тогда, что делать, сперва я растерялся, после как-то дошел до мысли покормить его с ладошки. Руки я вымыл начисто, с мылом, чего давно не делал, высушил и вручил ему палец. Он немедленно приложился к нему, причмокивая и ожидая пищу. Тонкой струйкой я лил молоко по ладони, весь тогда испачкался, да и хижину потом долго отмывал от пролитого, но после всего этого не было тогда никого на свете белом нас с ним счастливее. Он, сытый и спокойный, заснул, держась за мой палец, и я, довольный собой и проделанным трюком от избытка потрясений, прикорнул с ним на руках, опершись головой об угол.

Время шло. Приходилось часто ездить в ближнюю деревню на своей старой кобылке, покупать нужные для деток побрякушки: соску — не мог же я продолжать этот трюк с рукой, ей-Богу; парочку пеленок — ух и намучился я со стиркой. Поперву он простужался — хижина вам не дворец какой, и даже не дом надежный — случались и промозглые ветра, и лютые морозы. Я заворачивал его покрепче в одеяла и шкуры, и ехал в деревню, к местному врачевателю, за лекарствами. Болезни приходили и уходили, однако позже совсем забыли дорогу в нашу хижину. Скоро он подрос, хоть я и не знал точно, сколько ему, но к приблизительно третьему году этот юркий омежка уже вовсю бегал, и я начал брать его с собой в Лес. Он, как быстроногий олененок, такой же любопытный и шальной, совал везде свой нос. Лазил по кустам за ягодами, бегал за птицами и белками, пытаясь покрепче ухватить и показать мне. Иногда у него получалось это и я трепал его одобряющее по черной, как смоль, кудрявой макушке. Ягоды же сперва он собирал преимущественно волчьи — ядовитые до ужаса. Я, завидев это, по рукам бил сразу, учил отличать ядовитое от хорошего, съедобного. Он не обижался на меня, а лишь внимательно смотрел своими глазами звереныша и запоминал все, что я скажу, чуть ли не в рот мне заглядывал, был послушный до ужаса, я даже задумывался иногда: все ли дети такие, как мой, или нет? В те минуты, когда я размышлял о нем, я подумывать начал, что имени-то у него и нет пока. На покрывальце даже инициалов не было, и за мной оставалось право назвать его. Я подошел к делу не так серьезно, как многие могли бы подумать, а дал ему имя своего деда — Бэкхён. Чистый, яркий, добрый — этот ребенок как нельзя лучше оправдывал данное ему имя. К семи годам он подрос ещё больше, становился все роднее с лесом и его обитателями и начал убегать из хижины и без меня, за что потом нехило получал по непоседливой заднице. Я учил его, что там опасно, все детство ему втолковывал -но могло ли это остановить дитя Леса, с младенчества растущего в его глуши? Он рос, вытягивался вверх — то же делали и окружающие нас сосны и пихты, темно-зелеными стрелами метящими в небо, он учился жить в этом лесу, быть с ним одним целым, как и другие его обитатели, и лес как будто благословлял его на это.

Он любил слушать мои рассказы о городе, любил иногда ездить со мной в деревню, любил других детишек, которые его всегда там ждали, потому что он был заводилой, и «с Бэкхённи никогда не соскучишься», «Бэкхён приехал, вот сейчас будет веселье!» слышалось со всех детских уст в округе. Но больше всего Бэкхён любил и любит Лес. И мне кажется, он отвечал ему взаимностью, взращивая его на пару со мной как собственное дитя. Он был не глуп, и понял, что странно то, что он живет у меня. Он с пеленок знал, что я ему не отец и не брат, называл меня только по имени. Однажды он спросил своим пронзительным детским голоском: «Чанёль, откуда я у тебя взялся? Родителей своих я не знаю с младенчества, так откуда же я такой появился?». На что я ответил ему: «Лес подарил мне тебя, Бэкхённи». Больше он ни о чем не спрашивал и не расстраивался по этому поводу, как сделал бы обыкновенный мальчишка его лет. Жизнь текла своим чередом, я справлялся охотой и продажей пушнины на рынке в деревне, Бэкхён же, как ему минуло двенадцать, стал все больше и больше помогать мне и в лесу, и по хозяйству. Этот омежка за наши поездки в деревню выучился у одной доброй старухи премудростям готовки и начал кормить меня отличной домашней стряпней. Я каждый раз благодарно трепал его по макушке и с упоением пожимал его тонкие трудолюбивые ручки. Не было для меня на свете родней человека, чем он, с тех пор как почили мои родители и сестра, и я был благодарен судьбе за такого светлого ребенка, коим она одарила меня так внезапно.

Еще несколько лет пролетели незаметно, так же незаметно, как наступили перемены в Бэкхёне. В свои пятнадцать он совсем чуть-чуть разросся в плечах, как и положено омеге, детская округлость щечек его бесследно исчезла, являя острые скулы и треугольный подбородок, стан его обрел какую-то несгибаемую жесткость и прямость, ходил же он теперь бесшумно и мягко, как лесная кошка, а глаза его тлели озорным огоньком, норовящим поджечь все вокруг. Сам он стал чуть более закрытым, не прибегал теперь ко мне сквозь ночь под бок погреться, начал держаться отстранено со мной, видимо, так научили его омеги из деревни. С некоторых пор он стал почтительней со мной, пару раз даже пытался обозвать отцом, но осекался и отрекся от этой идеи, так и продолжая звать по имени. Разговаривать так часто, как раньше, обо всем на свете, мы перестали, изредка перебрасываясь парой слов. Он уходил в лес или деревню, а я тосковал, как брошенный пес. С каждым днем его отдаления все больше и больше, я скучал по тому непоседе, который везде ходил за мной хвостиком и крепко держал за руку, когда ночью в чаще выли волки.

Бывало, он оставался в деревне, в доме сына пастора, омеги Кёнсу, с которым страшно подружился ещё в детстве, что мне, естественно, ой как не нравилось. Я поспешил тогда сказать ему это, но он словно с обидой впил в меня свои живые черные глаза, произнеся: «Я взрослый теперь, Чанёль. Меня там ждут и ты мне не указ! Я сам могу жить, без твоего наставления, своя голова есть на плечах.» Тогда я так и остался стоять с открытым ртом, пока он развернул свой тонкий, упрямый стан и направился в дом своего друга. Я тем вечером побрел домой, чувствуя, как разливается в груди давно позабытое мной чувство. Одиночество.

***

Он приходил домой не часто, ведь от деревни путь стоял не близкий, но совесть не давала ему жить спокойно. Каждый раз он готовил мне еды и справлялся о моем здоровье, на что я отвечал, что в мои тридцать восемь уже нет смысла о нем справляться. «Да и что со мной станет, Бэкхённи. Я почти всю жизнь живу в лесу, здешний воздух меня подлечит, что случись». Он кивал мне и уходил, больше не улыбаясь и не говоря со мной, как раньше, а я все больше и больше ощущал, как расползается под ребрами дыра, которую во мне разворотило существование без него. Сначала я ходил в самую чащу, на охоту, да так надолго, что вернувшись потом домой с непривычки спал на полу и не ел дня по два, так сильно привыкал к условиям леса.

Он перестал приходить почти совсем, не застав меня дома последнюю неделю, и я направился в деревню, чтобы увидеть его хоть ненадолго. Я столько лет провел с ним, что отдали его от меня, начинало тянуть со страшной силой. Прибыв в деревню тем же вечером, я думал, где б найти его, чтобы взглянуть хоть одним глазком. Тогда мне повезло и желание мое сбылось, я увидел его вместе с Кёнсу в березовой рощице, на окраине деревни, в шумной компании нескольких молодых мальчишек-альф. Один из них, что покрупнее и смуглее, все что-то увлеченно говорил Бэкхёну. Глаза его горели пламенем первой влюбленности, когда он касался его руки, а Кёнсу в это время стоял бледный, как полотно, и тихий. Я стоял, издалека наблюдая за ними, такой же бледный и тихий. Мне не хотелось осознавать, что Бэкхён, как окончательно созреет, создаст свою семью, а я останусь там совсем один, без него, без семьи и без детей. Хоть я и был здоровый и молодой когда-то альфа, свою омегу я так и не нашел, теперь же гнетет меня одинокая жизнь, как лесной ручей точит камни на своем пути.

Я там стоял недолго, развернулся, собравшись было уходить, чтобы остаться незамеченным и не мешать ему, как почувствовал, что он смотрит. Смотрит этими своими страшными, живыми глазами, выжигая во мне дыру. Я развернулся и вернул ему взгляд, на что он резко схватил Кёнсу за руку и метнулся к дому пастора, бросив их общую с ним зазнобу в компании остальных альф. То была наша последняя «встреча» за тот год.

Кончилось лето. Осень промозглая, с дождем и ветрами, казалось, затянулась, но потом прервала её зима со своими лютыми морозами. В то время трещала печка, когда я сидел и грел возле неё свои огрубелые руки, вспоминая, как их когда-то хватал мой малыш. Я начал думать о нем беспрестанно, как только ушел оттуда, не в силах остановить свое разрастающееся отчаяние. Всеми силами я старался и носа не казать в деревню, а шел туда только за керосином, спичками и лекарствами пару раз, стараясь избегать ту часть деревни, где жил пастор. Однажды у меня разгорелся жар, да такой лютый, что вновь понадобилось идти в деревню. Я оттягивал момент, как мог, но силы оставляли меня, и я не мог больше выходить на охоту или элементарно нарубить себе дров. Оседлав своего молодого скакуна, я отправился по трескучему морозу к деревенскому лекарю, потому что боялся, что жизненные силы вот-вот оставят меня. Да я и чувствовал это, чего таить. Не только то меня привело к мысли о смерти скорой, что в моей груди как пожар разгоралась болезнь, но и то, что кончились давно мои душевные силы, потому что без Бэкхёна жить мне было уже и незачем. На въезде в деревню я, теряя сознание, пришпорил коня по направлению к лекарской избушке и закрыл глаза, умом падая в пучину забвения. Очнулся уже там, на лежанке возле печи, весь натертый ароматной настойкой и тепло укутанный, а возле меня ходили какие-то тени, как мне тогда казалось, и раздавались шепотом встревоженные голоса. Вновь погружаясь в темноту я бредил только о Бэкхёне, кажется, тогда я стонал его имя, вначале громко, потом нашептывал, пока не уснул. Пробыл я в том забытьи дней около пяти, проснувшись на шестой от чувства дикого голода. Только открыв глаза, в углу возле печки я увидел жену лекаря, которая, заметив, что я проснулся, молниеносно ринулась ко мне. «Проснулся, милок! Ну слава Богам, не отошел на тот свет, молодчик! Быстрей садись да поешь, сил наберись, а то истрепал тебя жар лихорадочный!». Тогда я был ей так благодарен за еды тарелку и кусок теплого хлеба, что чуть не заплакал, и все причитал, говоря ей спасибо. Она же мне тогда говорила:«Ты не мне спасибо, ты Бога поблагодари, да Бэкхёна твоего! Мальчишка, как завидел твоего коня пустого ещё издалека, так подорвался к нему навстречу как ошпаренный, весь бледненький, как смерть за им пришла! Привел его, а там ты в седле еле держишься, уж вниз головой висишь, так он тебя сам снял с седла, да к нам, испугал ты его до ужаса! Вливал тебе приготовленное лекарство, обтирал настоем, да от тебя четыре дня не отходил, не сомкнув глаз, да так, что сегодня с утреца без памяти упал, устав очень! Вот омега-то у тебя! Золотой парень, золотой, да любит тебя страшно. Возле постели твоей как часовой стоял и плакал беззвучно, шептал тебе что-то, в руки целовал. Черт вас пойми, чего же не живет тогда с тобой, да всякое бывает! Ну, утомила я поди тебя разговорами, все, иди обратно в кровать, поспи — силов наберись. Не то мой муж придет, ругаться будет, мол кого хочешь до смерти заболтаю...»

Признаться, я тогда на кровать присел, до того не верил во все, что она мне говорит. «Мой Бэкхён!» — думал я. «Мой Бэкхён тут был!» С этой мыслью и заснул снова лихорадочным сном. К вечеру проснувшись, увидел в доме лекаря, он у меня справлялся о здоровье. Ответил ему, что здоровее нету, и что прямо сейчас я выхожу, на что он спросил: «Куда же?». Я ответил, что заберу моего Бэкхёна и еду домой. Он говорил, что тот спит беспробудно в доме у пастора, его туда отнесли сегодня, и всячески отговаривал меня, попросил меня дать ему отдыха: он ночами не спал и подорвал здоровье, на таком морозе может легко заболеть, так еще я очень просто могу заразить его теперь. Но я не послушал лекаря, ведь он был там без меня, один, что крайне меня омрачало, настолько сильно, как никогда прежде. И я не знал причины, но видел её в своем скучающем сердце. Я не смог более терпеть, и, оседлав коня, направился в деревню с четким и твердым намерением забрать его оттуда. Забрать его у пастора, у Кёнсу, а главное — у того смуглого пухлогубого мальчишки. Приехав к их дому, я начал ломиться в двери, и мне открыл не пастор, не жена его, не Бэкхён и даже не Кёнсу, а этот паренек-альфа. Ярость бушевала во мне ураганом невиданной силы, я одной рукой сумел отодвинуть его, уже такого рослого, лет семнадцати парня, и пройти прямиком в дом. Внутри не было никого, кроме смешанных запахов этого паренька и Кёнсу, и его самого , укрытого в простыню, с недавно затянувшейся меткой на шее, и тогда я все понял и пристыженно застыл. Паренек же нагнал меня, чуть припоздав, схватил за шкирку и вытащил со всей своей молодой, только разыгравшейся силой наружу. «Его здесь нет!» — только сказал он, и сообщил, чтобы больше я не боялся, что он его у меня отберет. Я отвечал ему: «А я и не страшился, ты, юнец, не смог бы отобрать у меня его совсем, даже если бы очень захотел. Потому что тебе он не принадлежит. «Знаю. Я знаю, что он мне не принадлежит. Он сказал мне об этом, когда сам все понял. А потом это понял и я, когда почувствовал Кёнсу. Теперь все будет так, как должно быть» — тихо и уверенно сказал он, и мне захотелось ему верить. «Иди за ним, глупец! Он с тех пор, как мы связались с Кёнсу, живет у старухи, возле церкви, помогает ей по хозяйству. Забери его уже, ему тут тошно». Тот говорил, а я не понимал, что он несет, как это забрать, как это тошно, ведь он бежал от меня сюда как от лесного пожара. Впрочем, тогда я решил спросить у него самого, когда, наконец, увижу.

***

Подходя все ближе к дому лекаря я начал чувствовать запах. Запах ели и пихты, запах травы, побитой дождем, запах цветов, растущих на лесной поляне. Он целиком наполнял мою грудь, и я с уверенностью мог сказать, что дышу не воздухом больше, а одним им. Неверяще я приближался к двери, отрицая очевидные почти всем в этой деревне, кроме меня, вещи. Я не мог совладать со слезами, вставшими в моих глазах, но не желавшими пока пролиться, они сперли мое дыханье, не давая наполнить грудь его запахом снова, я остановился перед входом, занося руку, и громко постучал. Дверь слишком медленно, бесконечно долго открывалась, являя за собой моего Бэкхёна. Я не узнал его: за год он ещё чуть подрос, совсем осунулся, был почти прозрачным, одни только черные, блестящие, как в тот самый первый раз, глаза, выдавали в нем моего ребенка. Я смотрел на него не мигая, пытаясь углядеть и впитать то, каким он стал, вдыхая его терпкий аромат, запоминая каждую его черточку, и слезы хлынули из моих глаз, как бы я не старался их отогнать. Он приник ко мне, порывисто обняв, гладил по голове, сцеловывал с моего лица эти горькие слезы, исступленно шепча мое имя и просил за что-то прощения, хоть я и не понимал, в чем же тут его вина, я не понимал, что произошло с нами, что произошло с ним за это время. Я не понимал этого, пока слезы на моем лице не высохли, а он не приник губами к моим, и начал плакать сам, задушено, несчастно воя. Тогда я понял абсолютно все... Я понял, что пятнадцать лет назад Лес подарил мне не друга, не помощника, не брата и даже не сына, он подарил мне истинного. Я целовал его мокрые и соленые от слез губы трепетно, пытаясь распробовать его на вкус. Он поддавался мне, постепенно распаляя меня своей открытостью и жаром своего горячего молодого тела. Я открывал его рот своим языком, а он дрожал в моих объятиях не хуже, чем я в лихорадку, он словно бредил, его щеки и нос раскраснелись, а высохшие от слез глаза все равно блестели неистовым блеском. Я пробовал его губы и язык как самую вкусную сладость, он легко поскуливал мне прямо в рот, крепко держась за меня своими хрупкими белыми руками. Я оторвался от него, не переставая смотреть ему в глаза, и смог сказать только: «Идем домой». Он нервно кивнул мне, а я схватил его за руку и поволок к воротам. Там я посадил его на коня, а сам сел сзади, сжимая его упругий и все такой же, как раньше прямой стан левой рукой, а правой держал поводья. Мы неслись бешеной рысью сквозь деревенскую рощицу, а нам вслед тогда смотрела вся деревня.
Пока мы ехали, он ластился ко мне, совсем как ручной котенок, терся об мою грудь и плечи, обнимал мою руку, которой я держал его, отчаянно пытался повернуться, чтобы прикоснуться ко мне, а я тихо, на ушко, просил его немного подождать, и в то же самое время отнял руку, на что он чуть не заплакал, забушевав передо мной еще сильнее. Освободившейся рукой я потянулся к его телу, и, пробравшись сквозь одежду, трогал его, трогал его мягкую, юную кожу, его живот, грудь, нежные соски, словно пытаясь насытиться за все то время, что не ощущал его. Он, словно арфа, отвечал на каждое мое прикосновение стонами, которые были для меня как музыка, как лучшая симфония в моей жизни. Я трогал его, прислушиваясь, где и как мне потрогать его после, чтобы сделать ещё приятнее. Он отвечал мне звонкой струной на все мои движения, и это зарождало во мне все большей силы первобытное, первостепенное желание. Желание обладать им. Любить его. Взять его так, чтобы он не мог больше думать о том, чтобы уйти куда-то. Мои руки касались его везде, даже там, где мои мысли не могли достать. Я провел рукой по его бедру, ощутив там естественную влагу. Мой малыш был мокрый, тяжело дышал и под закрытыми веками его зрачки носились туда-сюда, как у припадочного. Я сам чуть не впадал в отчаянье от того, как хотел его.

Спустя долгие минуты ожидания, мы добрались до хижины. Я буквально спрыгнул с коня, поражая самого себя откуда ни возьмись взявшейся резкостью. Сразу после я с нетерпеливым рыком сдернул его к себе на руки, очень скоро внося в дом. Вот она, наша хижина, куда я впервые, так же на руках внес его. Осознав это, я почувствовал несказанный трепет, и нежно поцеловал его за ушком, затем спускаясь ниже на шею, при этом снимая с него верхнюю рубашку. Его сердце билось, как у птицы, я мог ощущать его биение губами, пока целовал грудь и соски. Продолжая постанывать, он держал своими бледными руками мое лицо, не отталкивая, а просто направляя к местам, которые его особо волновали. Он, очевидно, был невинен, как птенец, в своих желаниях, ему просто было приятно то, что я делал с ним, но мне казалось, что он даже не понимал, что происходит. Посему, когда он остался даже без исподнего в моих руках, весь открытый, как на ладони, дрожащий, словно осиновый лист, я оттянул его сосок губами до гулкого полустона и следом спросил: «Ты знаешь, что мы делаем?». Сперва он не услышал, припадая к моим губам для поцелуя, но я мягко оттолкнул его, переспросив еще раз. Он несколько раз моргнул, пытаясь понять, что я хочу услышать, и сказал: «Ты будешь брать меня. Мне рассказывал Кёнсу. Он сказал, что когда альфа и омега истинные, дело всегда доходит до этого. Я правда не хотел говорить тебе и ставить тебя в неловкое положение перед людьми. Ты вырастил меня, а я тебя полюбил, и не как того, кто спас меня, а как своего альфу. Прости, прости меня!» — сорвался он уже на шепот, и, покрывая меня влажными поцелуями, потянул за рубашку. — «Кёнсу сказал, что будет приятно, сказал, что для этого надо раздеться, и нам будет хорошо друг с другом. Это правда? Он говорил, что тело омеги нравится альфам, что оно их...хммм... Возбуждает? — он озадаченно нахмурился. — Это правда, Чанёль?» Я впал в ступор ненадолго: «Кёнсу точно сын пастора, или я чего-то не знаю?» -меня определенно поразила такая «осведомленность» моего мальчика, а еще больше — осведомленность сына пастора о желании, о взаимоотношениях омег и альф. Малыш не понял моей озадаченности, продолжая припадать ко мне, как жаждущий напиться к колодцу. Я ответил на поцелуй, понимая, что сам он и не подозревает, что же собой представляет совокупление. Он закончил-таки снимать с меня рубашку и теперь смотрел на меня во все глаза, проводя крохотными холодными ладонями по животу прямо вниз, к эпицентру моего возбуждения. Мое дыхание дрогнуло и я остановил его: «Не торопись так. Я же могу не выдержать, маленький» — я потянул его на себя, прижимая всем телом, чтобы дать почувствовать свое естество. Его глаза распахнулись и в них загорелся немой вопрос: «Что это?» Отчего-то улыбнувшись я вспомнил, каким любопытным непоседой он был в детстве. «Это то, как сильно я от тебя сейчас, как ты выразился,возбужден. Хочешь потрогать?» — спросил я, и, не дождавшись его решения, протянул его захваченную мной в плен ладошку к своим брюкам. Он неуверенно, но крепко потрогал меня, и я вспыхнул с новой силой. Господи, каким безумно невинным и крышесносным он был. «Что же ты делаешь со мной, чертенок?» — спросил я у него и протолкнул его руку к себе под брюки, накрывая своей ладонью и заставляя его сжать меня. Он посмотрел на меня чуть испуганно, когда от удовольствия и его руки на своем члене я выпустил воздух со свистом, и сжал руку уже сам, чуть сильнее, медленно ведя по стволу то вверх, то вниз, словно на пробу. С каждым моим стоном он ускорялся, и я больше не мог стерпеть и излился в его бледную ладошку. Он с неверящим взглядом извлек её и в упор смотрел, как по руке стекает мое семя. Та картина до сих пор всплывает у меня перед глазами: разморенный, на пике сладостных ощущений, я приставил его ручонку к его же лицу и заставил облизать. Он слизывал мое семя медленно, совсем невинно при этом смотря в мои глаза. А я сгорал от этой разницы и видел на его месте диковинную зверушку. Тогда мне в голову метнулась куча мыслей самого извращенного и недостойного характера, и я решил свою зверушку обучить. «Не останавливайся, — сказал ему я, когда он очистил свою ладонь от моих следов, — оближи её получше. Возьми пальчики в рот. Да, вот так, хороший мой, маленький» -хвалил я его за старания, когда он, красный от желания, щедро снабжал свои пальцы слюной. Но я знал, что этого недостаточно для нас, и решил помочь ему, сплетая наши уста на его ладони. Он был отзывчив до безумия, даже в своей растворяющейся невинности, я чувствовал его крепкое стройное тело своим, он был уже горячим, как печка, как, впрочем, и я. К тому же, мой член снова окреп за время наших поцелуев, и я жаждал отведать своего мальчика. Когда наша слюна уже начала капать на ложе, я взял его руку в свою, раздвинул ему ноги и начал приближать его пальцы ко входу. Тот так сладостно и жаждуще сжимался, что во мне все помутилось, я и бросил было его руку, придвигаясь ко входу сам, но его испуганный писк заставил меня отпрянуть. «Такой большой... Мне страшно, Чанёль! Ты... Он... Будет прямо во мне, да? Там?» — и он проделал путь ко входу сам своей рукой и едва прикоснулся кончиками пальцев, тут же зажмурившись и задрожав. Я затих, смотря в очаг его желания, и понял, что не смогу просто так ворваться в него и получить удовлетворение повторно, оставив своего покорного мальчика ни с чем. Я сполз вниз, к его животу, обдав дыханием и обведя языком кромку волосков, ведущую к паху. Его передернуло, он закричал, как раненая птица, когда я взял его розовую, крошечную совсем, но все же возбужденную штучку в рот. Он мне казался сладкой карамелькой, которую так приятно было ощущать во рту. Маленький и крепкий ствол уже дрожал, что означало, что он близок к разрядке, и я усилил свои ласки, добивая его окончательно. Он спустил упругой струйкой мне в рот, бесшумно теперь ртом хватая воздух, а руками меня за волосы. Я отпрянул от его вялой игрушечки, чтобы поцеловать и дать ему распробовать собственное семя на вкус. Он мычал, но поддавался любой моей прихоти, как послушный щеночек, принимая мой язык в свой рот. Вдоволь насладившись его мягким и податливым ротиком, я вновь опустился вниз, решив приступить уже к непосредственным приготовлениям моего малыша к самому главному. Я приподнял его с легкостью, разведя в стороны мягкие ягодицы, и не мешкая коснулся языком его сочащегося входа. Он, казалось, зарычал, но продолжал метаться в непонимании. Этот невинный ребенок ещё не осознал свою чувственность и свои потребности, но умело следовал зову природы, даже не пытаясь закрыться от меня. Я продолжал исследовать пульсирующую манящую узость моего Бэкхёна, проникая глубже, оглаживая вместе с этим его половинки, а порой сжимая их до покраснения. Он покачивался вперед-назад, войдя в ритм с движениями моего языка, и стонал-стонал-стонал. Я перестал ласкать его, резко оторвавшись, и поставил его на колени, развернув ко мне задом, и продолжил. Вкус его казался мне лучшим, что со мной случалось на свете, я не мог остановиться и оторваться от сладкой дырочки. В момент когда он чуть снова не дошел до пика от такой простой ласки, он отстранил меня и развернулся, садясь и подтягивая к себе ноги. «Не...не надо... Больше, Чанёль... Я-я... Я не могу, — он задыхался, диким волчонком смотря мне в глаза и заглядывая прямо в душу. Он боялся достичь пика снова? Вот дела, подумал я тогда. Но он оказался не так-то прост, мой звереныш. «Возьми меня так, как положено, Чанёль. Я хочу стать твоим, наконец. Я слишком долго страдал, теперь я хочу обрести то, чего желал все это время. Тебя, Чанёль. Внутри.» Я тогда ошалел больше, чем за все предыдущее, что произошло с нами, но отчего-то не хотел потакать его просьбе так сразу.«Бэк, тебе нужно подготовить себя, — шептал я, как змей-искуситель, — ты ведь знаешь, как это?». Он, грустно округлив ротик, покачал головой, и я снова мысленно сошел с ума. Такой светлый, непорочный ребенок. И я знал, что именно я испорчу его, если это можно так назвать, что я со временем покажу ему его тело, обучу его, как прислушаться к его желаниям и плыть по течению, обучу его всему, в очень приятной для нас обоих форме. «Это просто. Тебе нужно сделать её, — сказал я, вновь резко припадая к его дырочке и так же резко проникая в неё языком — чуть больше, чтобы тебе не было больно, когда я войду. Ты меня понял?». Он вскрикнул, а после медленно кивнул, поднося еще чуть влажные пальцы ко входу. Его попытки потрогать себя неимоверно распаляли мое и так безумное желание, этот глупыш попытался ввести в себя сразу 3 пальца, зажмурившись и чуть не плача, толкал их как можно глубже, при этом у него не получилось проникнуть ни на миллиметр. «Сначала один пальчик, Бэкхённи, — ласково пропел я его имя, нетерпеливо отнимая его руку и вставляя средний палец сразу по вторую фалангу. Он жарко выдохнул, пытаясь сомкнуть ноги, конечно же, безуспешно, я не позволил ему. Более того, начал сгибать палец и оглаживать стенки, расслабляя их. Когда я ввел второй палец и интенсивно шевелил ими на приличной глубине, его маленький член дергался, он стонал с каждым моим движением. Я не сдержался от соблазна и вынул пальцы, облизывая их у него на глазах, заставляя смущаться все больше. «Теперь сам, котенок». Он смело ввел в себя свои хрупкие два пальца и начал искать ту точку, которую я так часто задевал, надавливая на стеночки. Я понял, что он нашел её, когда он, закрыв глаза, нетерпеливо заерзал красными пяточками по постели и быстро присовокупил к двум пальцам третий, неистово проталкивая их все глубже. Я мог бы и дальше смотреть на это, картина была прекраснейшая, но мой давно стоящий ствол нуждался в этом ребенке изнутри. Я резво выдернул из него собственные пальцы и сразу же заменил их своим членом. Он закричал, я знал, что ему было больно, но больше не мог остановиться, за что мне было очень стыдно после, но не тогда, когда я раз за разом толкался в пленительную, из последних сил сжимающую меня тесноту. Вскоре боль отступила, и он вновь закатил глаза от удовольствия, одновременно запрокидывая голову. Не сумев сдержаться вновь, я прокусил его нежную шейку, оставляя метку принадлежности. Он вновь кричал, но не так, как при проникновении: малыш кончил от того, что я пометил его. Из моих, а не из его глаз, текли слезы, я был счастлив наконец-то навсегда привязать его к себе. Через некоторое время и я достиг пика, тогда я почувствовал как расширяется узел и начинается сцепка. Насколько я знал, очень редко даже истинные, даже в течку, сцепляются с первого раза, и тогда я подумал, что нашему будущему ребенку было суждено родиться так скоро, а нам было суждено быть вместе. Я почему-то точно был уверен, что он понес от меня. Я обнял его и уложил на бок, чтобы у него ничего не затекло, накрыв нас обоих стеганным одеялом. Повторная волна удовольствия накрывала нас с головой, малыша часто потряхивало, а я успокаивал его поцелуями в любимую черную макушку.

***

С тех пор прошло уже 7 месяцев, теперь мой худенький когда-то, а теперь округлый, но до сих пор статный и все более прекрасный в своем положении омега носил моих детей. Почему-то я чувствовал, что их там точно больше, чем один. Лекарь же подтвердил мои догадки. С тех пор как мы окончательно обрели друг друга, счастливее нас теперь не было никого, разве что Чонин, тот смуглый парень, и Кёнсу, ведь их сынок-альфа уже родился. Даже будучи беременным Бэкхён ходил со мной в лес, наслаждаясь пением птиц, собирал ягоды и совершенным образом не хотел сидеть дома. Я понимал его и не настаивал на тишине и спокойствии хижины. Мне кажется, будь у него выбор — он родил бы прямо здесь, в тени орешника, в окружении многовековых сосен. Но уж этого-то я ему не позволю. Хоть он и принадлежал этому лесу по-настоящему, был его чадом, его любимым ребенком, теперь же, как и с самого его рождения, я продолжал оспаривать его права. В деревне на такую разновозрастную пару, как мы, смотрели странно только те, кто не знал всей правды, а те, кто был в курсе, лишь облегченно желали нам счастья, а Бэку — скорее разрешиться и явить на свет наших детей.

Теперь все у нас будет хорошо. По крайней мере, Бэкхён каждую ночь шепчет это мне перед сном и следом нежно целует, а я просто-напросто не могу не верить моему лесному ребенку.