истории с фикбука

  LdinkaChan   

  У Пак Чанёля было девять шансов на счастливую жизнь. Девять тщетных попыток, ставших самыми настоящими, его самоличными кругами ада.

И этого было достаточно, чтобы подписать себе пожизненный приговор на мучения.

Пак ненавидел эти проклятые часы, что бесконечной нитью тянулись к неизведанному небу, забирая с собой частички его счастья; но еще больше он ненавидел себя за то, что тратил их на жизнь — штуку, которая не приносит никакого тепла.

Ему девятнадцать. У него есть десяток книжек о научной фантастике, два красочных, но изрядно потрепанных фотоальбома и одно воспоминание. И то на двоих.

«На каждую жизнь у тебя будет лишь один шанс — шанс побыть с Бэкхёном вновь.»

— Это же классно, — однажды констатирует Бён, млея от теплого глицеринового дыма новенькой электронной сигареты. Он плавными клубами вылетает из раскрытого рта и рефлекторно втягивается носом — аромат вишни пленит помутневший рассудок; следом парень расслабляется в его тепле и усмехается тому, как Пак по-кошачьи воротит нос, бросая косые взгляды на слишком развратно-лежащего Бэкхёна, и возвращается к своей начатой пачке эфедрона.
— Ничего подобного, — в их комнате всегда пахнет чистейшим отчаянием и едким запахом фиалки: контраст щемит сердце — напоминает, что жизнь у них ничтожна.

— Поцелуй меня, Бэкхён.
— Ты рехнулся?
— Именно. Я хочу попробовать.

Парнишка не двигается, лишь смотрит, как нервно кусает губы Чанёль и сдерживает эмоции, которые разъяренными львами рвутся наружу из подрагивающей костлявой грудной клетки.
Он любит Бэкхёна до череды нарисованных образов перед глазами — искусство, дар которого он не сможет передать никому.

— Идиот.

Глубокий вдох, а дальше — по инерции. Они растворяются в кислоте их вредных привычек, запретов и любых моральных рамок.

— Постарайся в следующей жизни найти меня побыстрее, Пакчан.

И он умирает, чувствуя на своих губах соленые слезы и чужие теплые уста.
Бэкхёну хочется сыграть седьмую сонату Бетховена на своих уничтоженных нервах.

***

— Эй, Чанёль, твой макиато такой восхитительный. Неужели ты снова пытаешься соблазнить меня?

— Вы что изволите: кофе или шоколад?

Хотя зачем выбирать: если соединить эти прекрасные вещи, добавить в них рассеянность, украсить нежностью и тертым шоколадом, то появится удивительный коктейль страсти и обаяния — чертов бариста по имени Пак Чанёль.

— Вас.
У Бэкхёна блестят карамельные глаза, губы трогает мягкая улыбка, при виде того, как трепетно Чанёль выводит на пенке его излюбленного кофе иероглифы.

Ему двадцать. У него есть один плюшевый мишка, десять влажных ароматных салфеток и пара-сотня баксов в заднем кармане терракотовых брюк.

— Мое тело в меню не входит, Бэк, не мне ли тебе это говорить. Вот, твой любимый макиато, — от кофе исходит умопомрачительный и сладостный аромат. Чистейшие кофейные зерна грубого помола, свежее, воздушно-взбитое молоко и завораживающие руки Чанёля в дополнение к этому вкуснейшему взрыву вкусовых рецепторов.

Пенка под иероглифами немного слипалась, смазывая краешки витиеватых узоров. Бариста чертыхается, но решает оставить все как есть — нет смысла исправлять то, что исчезнет через мгновение.

— Ты же знаешь, что японский — не мое, — Бэкхён аккуратно касается кожаных перчаток, полотном скрывающих прямо-таки не по-человечески длинные пальцы и позолоченное колечко на мизинце (сознательный подбор украшения), — небольшой подарок Бёна ему на рождество.
— Но ты и так прекрасно знаешь это сочетание иероглифов, — акцент у Чанёля довольно выраженный, даже чуть хрипловатый из-за басистого голоса, ведь корейский ему до сих пор дается с трудом; слабые запинки и паузы в речи — привычная вещь. В этой жизни ему по чистой случайности (ну или же злой шутке Судьбы) удосужилось родиться в Японии, и только лишь после совершеннолетия удалось свалить в Южную Корею, к Бэкхёну, чтобы как можно чаще слышать незамысловатые фразы своего звонкого мальчика:
— Пакчан, ты засранец.

— Мы отошли от темы, — Чанёль — это коктейль эмоций. Буйство, плавно переходящее в эротику.

— Наша тема это любовь, разве не так?
— Влюбленность, — тихонько поправляет Чанёль, чувствуя, как ухмыляется этой чепухе Бэкхён и легонько касается ладонью его румяной щеки, — Прости, я давно не брился...
— Не важно, — Бэкхён продолжает заразительно счастливо улыбаться. А Чанёль отводит взгляд, пряча в высокой горловине вязаной водолазки искусанные от нервных срывов губы.

Бэкхён — проницательный, изворотливый, а еще возмутительно наглый и эгоистичный ребенок.

— Пакчан, — тянет гласные юноша, наблюдая за небольшой рассеянностью очаровательного бариста.

Время останавливается: взгляды встречаются, губы растворяются в теплом дыхании, а сердце покрывается обжигающей испариной их влюбленности.

— Это любовь, Чанёль, я даже не сомневаюсь.
— Тогда я готов отдать её тебе?
— А у тебя и не было выбора.

Бэкхён прокручивает в голове слащавые строчки из тех пыльных романов, что читает его бабушка и десятилетиями бережно хранит в резном шкафчике, но, не найдя ничего подходящего, просто подается вперед, касаясь губами вспотевшего лба Чанёля.
— Ты какой-то скованный.
— Заткнись.
— И так, уважаемый девственник, Пак Чанёль, позвольте раскрепощенному Бёну Бэкхёну украсть Ваш первый поцелуй.
— И последний, — еле слышно добавляет Пак, как только чувствует влажные губы где-то рядом со своими, все такими же по-уродски искусанными.

От Бэкхёна на этот раз пахнет дождем и листвой — осенью в целом. А сладость макиато в поцелуе как-то блаженно расслабляет, будто насильно вынуждая запомнить Бэка вот таким: романтичным студентом, которому было незачем рассказывать главные и столь сокровенные тайны. Бэкхёна было невероятно страшно пугать всеми омерзительными тонкостями проклятой жизни.

— Впредь не оставляй меня больше одного, договорились, Пак Чанёль?

***

— Мой милый мальчик пахнет восхитительно до такой степени, что миражи перед глазами отчаянно дурманят меня, заставляя луга васильков расцветать у наших с ним ног.

— Бэкхён? Снова ты?
С высветленных кончиков уже со временем отросшей челки ручейками стекают назойливые капли весеннего дождя. Зрелище, как отмечает про себя Чанёль, очень даже гипнотизирующее — оторвать взгляд от красивого силуэта перед глазами было невозможно.
— Ты злишься?
— Мне это не дано.
— Сожалеешь?
— Возможно.

Ему двадцать один. У него есть пять тетрадок с нотами и маленькими зарисовками на краешках страниц, одна поржавевшая кастета и три коробка спичек в опустевшем рюкзаке за спиной.

Этот парк — место рождения их любви. Тогда, еще будучи неопытными, до чертиков наивными подростками, два парня стояли под кроной цветущей вишни и обнимались. Так робко, что даже ветер на секунды прекращал трепать их крашеные волосы, с ног до головы обволакивая теплом.

— Ты не забыл.

— Сегодня ровно пять лет, как я потерял сознание, растворяясь в бесконечной галактике вместе с тобой.
— Это похоже на признание, — Чанёль улыбается. По-детски так, радостно.
— И так из года в год, черт. Ты хоть на минуту можешь побыть романтиком?

Они сидят на мокрых качелях, утопают под моросящим дождем, держатся за руки и изнутри тлеют от ласковых прикосновений.
— Ты прекрасен, — повторяет вновь и вновь Чанёль, ощущая, как рвано дышит рядом с ним Бэкхён, как он трепетно гладит его сбитые костяшки.
— Прекращай драться, ладно?
— Для меня драки, как наркотик, ты же знаешь.
— Знаю, поэтому и прошу тебя.

Бэкхён зацеловывает пальцы, кончиком языка поглаживает свежие раны и жмурится от солоноватого вкуса крови.

— Я переживаю за тебя, балбес.

Он целует ладонь Чанёля незаметно, в самое сплетение линий жизни, ведет по контуру носом, щекоча дыханием прохладную кожу. Под ним дрожит Пак — холод смешивается с возбуждением и дает обратное колесо, разливаясь по телу немой судорогой. На улице сыро и холодно, в душе, наоборот, горячо и хорошо. Любовь — эйфория, которую ты ощущаешь сполна. Шум дождя заглушает стук их юных влюбленных сердец, отдавая вибрацией где-то в частичках разума.

У Чанёля очень выразительные черты лица, уже годами сводящие Бэкхёна с ума — это восхитительные грезы его ночных кошмаров и причины подростковых мокрых снов.

— Похорони меня под дождем, Бэкхённи.
— Не мели чепухи.
— Жизнь проходит так быстро, правда?

Вопрос остается без ответа, навсегда забирая с собой робкий поцелуй и последние секунды третьей жизни. Но Чанёль в последний миг слышит тихий шепот — причину задержаться в этом мире еще на миг.

— От тебя пахнет васильками.

Судорожный вдох перед смертью и Чанёль снова готов позорно разреветься.

— Я люблю васильки.

***

— Сегмент проклятой девятки, что образовались на местах наших пустынных сердец. И те минуты, когда я впервые лицезрел твое лицо — не иначе, чем порча и обречение на вечную любовь.

Новенький смартфон известной американской фирмы сейчас буквально разрывается от уведомлений о лайках и комментариев сотни тысяч его подписчиков в инстаграме.
— Такое ощущение, что фото твоего пресса — это единственное, чего ждет голодная подписота, — в шутку бросает Чондэ, наблюдая за телефоном Чанёля и усмехаясь тому, насколько самому Паку все равно на это.
— Фансервис для женской половины необходим, — пожимает в ответ плечами «Гроза Инстаграма» (так его прозвали ребята с факультета), равнодушно наблюдая за нескончаемыми уведомлениями.
«Ты такой горячий, так бы и зацеловала» — комментарии девушек просто убивают.
«Завидую! Молодчина!» — мужская часть не отстает по тупости.
— Ну точно, Чанёль, ты же у нас по мальчикам, как я мог забыть, — театрально ударяя себя по лбу ладонью, смеется Ким, зачем-то закатывая глаза, — Господи, и на кой-черт тебе это надо.
— Я ищу одного парнишку.
— Того истинного, который проведет с тобой остаток жизни? — сколько же в этом звонком голосе сейчас прозвучало иронии. Чанёлю почему-то хочется блевать от этого, — Это полнейшее безрассудство.
— Я готов умереть именно в этом безрассудстве, понимаешь.
— Не-а, — и Ким как-то отрешенно подмечает, что раскисает Пак в последнее время слишком часто, — Я не романтик.

Ему двадцать два. У него при себе черный смартфон, комната с кучей плакатов марвеловских героев в общежитии и подсознательный образ парнишки, старше его возрастом, с пепельными волосами и, как подсказывало ему сердце, с умопомрачительным голосом.

— Пресс зачётный, — вместо приветствия бросает Чонин, входя в университетскую столовую, тут же привлекая внимание напыщенных девчонок около буфета и подходя к столу, где сидят друзья. Ким плюхается рядом с Чондэ, тут же пожимая протянутую руку и улыбаясь, — Был бы геем — отдался.
— Нет уж, спасибо, — Чанёль не сдерживает смешка и также пожимает танцору руку, — И без твоей задницы есть приключения.
— Это он о своём истинном мальчике снова завёл шарманку, — Чондэ и правда очень бесится по этому поводу: вечные рассказы о неком Бэкхёне, непрекращающиеся проверки профилей парней в инстаграме и каждодневное бабское нытьё по поводу отсутствия в его, паковской жизни, счастья.

Чанёлю тошно и смешно одновременно. Он обновляет свой инстаграм каждую минуту, цепляясь глазами за никнеймы и ища отдельно напоминающее инициалы.
От университетской еды тошнило: грязная тарелка с непонятной жижей, по запаху походившей на карри, а по виду на жидкое дерьмо. Тошнило от напыщенности и глупого сарказма друзей. Тошнило даже от самого себя, но к этому Чанёль уж точно привык.
Он в последний раз проверяет новостную ленту и ставит пару лайков на новые фотографии своего любимого актера, а следом чуть понуро обращается к парочке Кимов, — Вы так воркуете, что аж перед глазами голубизна заискрилась.
— Гейство заразно, Пак. Во всем виноват исключительно ты.

«Во всем виноват, и правда, исключительно он».

Телефон остаётся на беззвучном до конца пар, а маленькая иконка с сообщением так и остаётся незамеченной до самого вечера. А там, на другом конце планеты, в Канаде, некий Бён Бэкхён лежал на небольшой кровати, грубо надрачивая на откровенный снимок юноши, представившийся своим профилем в инстаграме, как real_pcy.

— Эй, Чанёль, — хлопает его по плечу Чонин, когда они заходят в общежитие и разуваются на пороге, — Ты, это, не унывай! Найдется твой Бэкхён.
— У тебя есть выпить, только что-нибудь покрепче? — от Чанёля пахнет начавшейся депрессией и табаком, а в глазах столько вселенского отчаяния, что, кажется, их общежитие сегодня затопит слезами несбывшихся мечтаний Пака.
— В холодильнике коньяк открыт, можешь взять, а я к себе. До завтра, — бросает Ким, удаляясь в дальнюю комнату, провожаю взглядом понурый силуэт друга и лишь вздыхая. «Ты такой наивный, от этого тебе самому только хуже».

Чанёль берет сразу всю бутылку, отпивает немного из горла и морщится от горькости на языке. Коньяк и правда крепкий, насыщенный, под стать его оскверненной душе. А после он направляется в свою комнату, прихватывая со стола пару салфеток и бутылку воды — сегодня вечером Чанёлю очень хочется посмотреть хорошее порно.

«Привет :)»
Бэкхён всегда боится начинать диалоги, но сердце почему-то неумолимо стучит, когда его взгляд цепляется за точеный профиль на одном из черно-белых фотографий этого высокого и лопоухого парня.

В кровати Чанёлю легче, намного спокойнее, чем в обществе уже порядком поднадоевших друзей. Телефон за весь день даже не успел разрядиться, что парня несказанно радует — зарядка была так далеко, что, кажется, если он сделает хоть шаг, то так и свалиться в пучину своих проклятых жизней. Сообщений сотни, но Чанёль замечает его сразу: сердце предательски ёкает, когда глаза цепляются за столь знакомые, отпечатанные на его душе буквы. Baekhyun.

«Привет» — незамысловато отвечает Чанёль, отдергивая себя от мысли напечатать что-то еще. Ни раз именно из-за его идиотских сообщений рушились новые знакомства.

Ему нужен Бён Бэкхён. Так говорило глупое сердце.

«У тебя очень красивые фотографии»
А вот Бэкхён почему-то сразу расслабляется, когда получает ответ и глупо так улыбается, смотря в выбеленный потолок. — Мечты сбываются, бабушка.

«Спасибо, приятно слышать ;) У тебя тоже очень милые снимки. Особенно последний...»
Чанёль, как только получает сообщение, буквально со скоростью света разрывает профиль Бэкхёна лайками. У парнишки всего с десяток фотографий: вот он, в зеркале, держит голубенький полароид, украшенный блестящими наклейками; а здесь он, видимо, с друзьями играет на гитаре — подпись не обманывает «спасибо за лето 2016». Главной изюминкой является последнее фото: на нем Бэкхён стоит спиной к панорамному зеркалу. Он голый, абсолютно, подчеркивает издевательски-прозрачной лентой изгиб на своей талии, завязывая ее бантиком на спине. На ягодицах видны небольшие синяки — их расположение дает понять, что этих упругих мышц касались чертовски сильные ладони. Чанёль ревнует. Подпись слишком откровенна. Тут должны быть твои метки, незнакомец

«А мне кажется, что оно слишком вульгарное... Думаю, что лучше удалить: с».
Бэкхёну холодно. И не из-за того, что на улице минус пятнадцать, а потому что душа его пуста настолько, что если бы его тело могло впитывать ливни — он все равно бы не заполнился. Ему просто нужна любовь.

«Ты красивый».
Чанёль не находит ничего лучше, чем просто сделать комплимент.

В Сеуле уже ночь — в Оттаве только утро. Их разделяет сам мир: никто не хочет, чтобы их жизни снова разрушились.

Они продолжают общаться. Узнают друг друга ближе, успевают через неделю обменяться скайпами и уже поболтать по телефону. Чанёль к этому времени уже знает, какие ночные клубы в Канаде лучше всего посещать ночью, из какого сорта яблок печет пироги бабушка Бэкхёна и в какой позе лучше всего заниматься с Бэкхёном сексом.

Одним весенним вечером Чанёль все-таки уговаривает Бёна включить веб-камеру и наконец пообщаться чуть более открыто.
— Чанёль, ты гей? — Бэкхён сидит на высоком кожаном кресле, укутанный в теплый клетчатый плед, и извечно поправляет спадающую с монитора веб-камеру.
— Да, — прошло уже больше полугода с момента их знакомства, а Чанёль, да и Бэкхён все-таки не поднимали тему об ориентациях. Не видели смысла, да и не понимали, стоит ли вообще это знать. «Мы же и так предназначены друг другу судьбой ;)».
— У тебя когда-нибудь был секс с парнем? — нос щекочет ворот вязаного свитера, а рукам отчего-то так тепло, что Бёну кажется — душа греет все его тело изнутри, — Только честно.
— Да, — смысла врать Паку нет. Было пару раз по-пьяни, просто секс без обязательств — не более, — А у тебя, Бэкки?
— До того, как я наткнулся на твой инстаграм, я был натуралом, — у Бэкхёна такой нежный голос, а смех звонкий, совсем невинный, — Я бы хотел попробовать с тобой.

Чанёль молчит, поджимает губы и смотрит в окно, поворачиваясь на живот и отставляя компьютер чуть подальше. Ему хочется целоваться до ноющей боли в губах, хочется ощущать на своем теле тепло бэкхёновской кожи и тлеть от прикосновений его длинных пальцев на своем члене.

— Бэкки, — тихо зовет кореец, отводя взгляд в сторону. По ушам видно — Пак краснеет, — Может, поступишь так же, как в тех видео? Ну... чат рулетки и все такое, понимаешь?
Краснеть теперь приходится Бёну, когда он осознает смысл слов Чанёля и позорно жмурится, раздумывая. А что он теряет? Они на разных уголках планеты, ничем друг другу не обязаны, просто он, Бэкхён, глупо влюблен.

— Мне стыдно, — сразу предупреждает старший, скидывая с плечей плед и жмурясь, когда ловит на экране внимательный взгляд Пака, а руки сами скользят вниз, гладят напряженные бедра и давят на пах, возбуждая.
— Ты прекрасен, — шепчет в микрофон Чанёль, сжимая сквозь грубую ткань джинс свое возбуждение, — Не останавливайся только.

Бэкхён ласкает свое тело, щиплет твердые соски сквозь вязаную ткань свитера, шипит от наслаждения и запрокидывает голову назад, нервно кусая губы, когда руками касается возбужденной плоти сквозь бельё. У него поджимаются пальцы на ногах, когда он сам нарочито медленно скользит пальчиками по чувствительной головке, чуть оттягивая нежную кожицу. Мышцы живота напрягаются — очертание заметных кубиков сводит возбужденного Чанёля с ума.

— А теперь медленно обхвати себя и начни плавно ласкать, — томный шепот заставляет Бэкхёна на секунду замереть, успокаивая бушующее сердце, а следом откинуться на спинку кресла, вытягивая ноги и чуть наклоняя камеру — обзор Чанёлю будет виден так куда лучше.

Будучи и правда очень послушным мальчиком, Бён обхватывает возбужденный член кольцом, проводя вниз по стволу, сдерживая рвущиеся наружу стоны закушенной губой. Бэкхён дрочит медленно, сначала плотно сжимая в кулаке багровую головку, терзая себя мозолистыми ладонями, а следом сжимает у основания, гортанно рыча.

— Черт, — Чанёль двигает бедрами под стать движениям руки Бэкхёна — не подрочить на этот прекрасный светлый образ просто невозможно.
У Бэкки небольшой аккуратный член — он точно поместиться в огромную ладонь Чанёля, а сам парень будет умолять двигать ею быстрее, а потом он будет сжимать Чанёля внутри своей теснотой, потому что так хочет Чанёль.
— Вот так, Бэкки, а теперь поласкай свои соски, — Бён слушается, жмуря глаза и поднимает вверх свитер, показывая небольшую татуировку на ребрах. Феникс, как понимает сквозь пелену возбуждения Пак, приглядываясь к хрупкому телу. Длинные пальчики правой руки Бёна скользят по гладкой коже вверх, зажимают соски и теребят их, слегка оттягивая. Левой рукой парень доводит себя до оргазма, сжимая в руке потяжелевшие яйца.

И Бэкхён кончает с именем Чанёля на сахарных устах, ладонью размазывая сперму по подтянутым бедрам. А Чанёль почему-то плачет, когда перед глазами мелькает улыбчивый образ, яростно застревая в его собственном рассудке.

— Сделай это для меня потом еще хотя бы раз, Бэкки.

У них не получается увидеться ни через месяц, ни даже через год. Но именно тот день, когда высокий и лопоухий парень умер прямо в сеульском аэропорту, мир запомнит, вероятно, надолго: какая-то нелепая случайность, сопровождающаяся оглушительными криками некого Бён Бэкхёна — юноши, что так отчаянно цеплялся руками за широкие плечи и молил Бога о каких-то девяти секундах.

Теперь профиль real_pcy навсегда останется заледеневшим, а на их общей фотографии с невысоким светленьким парнишкой так и не появится подписи.
«Бэкхён, мне кажется, что я тебя люблю ;)» — последнее сообщение в их бесконечной переписке.

Бэкхён закрывает глаза и убирает телефон в глубокий карман своей потрепанной толстовки — сейчас ему просто хочется умереть.

***

— Потеряй свою привязанность к реальности и исчезни в бесконечности нашего общего бессмертия.

Когда они впервые встретились, то поняли — жизнь окажется бракованной. Как и они сами.
Бэкхён — глухой, дефектный и просто ненужный.
Чанёль — мертвый изнутри и просто отчаянный.

А дальше они живут и умирают одновременно, тонут в невыплаканных в слезах. И все это — вместе.

Ему двадцать три. У него с собой восемь красных карандашей, миллионы историй за плечами и одна единственная черно-белая фотография во внутреннем кармане синей вельветовой парки.

— Почему жизнь так издевается над нами? — как-то тихо спрашивает у Бэкхёна Пак, прекрасно зная, что после этого вопроса последуют неуверенные: «повтори, пожалуйста», «я не расслышал, прости».

— Чанёль? — у Бэка снова дрожит все тело, включая слегка охриплый голос; он кусает нестриженные ногти, когда попадает под изучающий взгляд юноши и тут же отворачивается, поправляя небольшой слуховой аппарат.

— Все в порядке.

Нет, они не были влюбленными, просто эти дефекты связали их в огромный узел понимания и сострадания — что-то отдаленно похожее на неизведанное ими чувство — любовь.

Но нет.

Так утверждал для себя Бэкхён, когда снова ловил на себе взгляды, легкие прикосновения, а следом и интимно-близкий шепот. Что-то напоминающее: «Не переживай, мы справимся. Я верю в тебя, ты сильный. И милый.»

— Я снова не услышал, — подушка намокает довольно быстро, впитывая своей пуховой мягкостью горечь их поломанных жизней.

Они не влюбленные, просто делят одну кровать на двоих.

«Да так все друзья делают!» — отнекивается от своих же мыслей Бэкхён.

У Бёна до безобразия худое тело, длинные ноги; и уши — такие выразительные, приковывающие внимание. И этот белоснежный слуховой аппарат вовсе не портит их.

Ведь он испортил их еще давно.

— Ты теплый, — Чанёль мягко гладит Бэкхёна по подрагивающему животу, что-то шепчет на ухо, дышит: так призрачно, незабываемо, как умеет лишь он — испорченный жизнью Пак Чанёль.

— Прекрати лгать, — Бэк плачет тихо, почти бесшумно. Ему надоело всю жизнь слышать, что он справится, что потеря слуха — это не проблема, что у него все еще впереди.

Но почему-то именно ему, Чанёлю, хотелось верить. Этому глупому, жутко нетактичному, но все равно заботливому — ему хотелось верить всем сердцем.

«Ты же не обманешь? Мы же друзья?»

— Мне нет смысла лгать, — все-таки, Чанёль точно умеет читать мысли.
Он продолжает ласково гладить Бэкхёна, шептать ему на ухо всякую чепуху — все, чтобы этот мальчишка был счастлив. Хотя бы раз в жизни.
— Ты хороший, Пак, — говорит Бён слишком тихо, стараясь скрыть от Чанёля дрожащий голос.
— Ты лучше.

Это не любовь.

Симпатия? Возможно.

На слуховом аппарате мигает зеленый индикатор — похоже, Бэкхён снова поставил его на максимум, абсолютно не заботясь о сохранности последних возможностей вернуть слух.

— Знаешь, — начинает издалека Пак, поворачиваясь к Бёну лицом. Он все также безмолвно плачет, сжимая свои костлявые пальцы и хрустя суставами, — Ты мне дорог.

Это вечная депрессия. Они пожизненные неудачники. Они не влюбленные.

— Ты мне тоже, — слышна дрожь — он вновь смог открыто показать свои дебильные чувства и всю боль, что таится в его девственном сердце. Бэкхён никогда не любил, но в случае с Чанёлем — все иначе. Он не любит, он поистине дорожит, нуждается в нем и просто боится потерять.
А затем его обнимают, дотошно нежно, по правде оберегая самое сокровенное. Чанёль осторожно касается губами его гладкой щеки, вновь что-то шепча. Глупости. Бэкхён тает от жара этого тела, любуется красноватыми волосами и вновь подтекшей подводкой на глазах. Все же, Пак Чанёль — красавец.

— Я не хочу тебя потерять, — Бэкхён снова плачет, хватается рукой за ухо — в него болезненно стреляет.

— Ты мне нравишься, — Чанёль прикрывает глаза. Он наконец смог признаться. Четвертая жизнь издевается над ним с самого момента перерождения, а Бэк просто попадает под горячую руку озлобленной судьбы.

Целовать нежно, осторожно и просто аккуратно — бояться помять эти бледные губы, испортить непорочное тело своим отчаянием.

А слуховой аппарат горит красным. Он отключен.

— Ты что-то сказал?

Бэкхён все же не уверен во всей неразберихе своих глупых чувств, но почему-то горько плачет, когда рядом чувствуется холод медленно умирающего тела.

***

— Ты походишь на призрака в кривом зеркале; а я просто продолжаю сходить с ума исключительно по твоим блядским губам.

— Никаких поцелуев, — мычит Бэкхён, когда Чанёль нагло прижимает его к ближайшей стене частного (между прочим) университета и требовательно ставит свое острое колено меж его стройных ног.
— Не очень-то и хотелось, — нагло лжет Пак, носом проводя по крепкой шее и размеренно дыша куда-то в затылок.

Ему двадцать четыре. У него при себе лишь парочку презервативов, флакон ароматной смазки и огромное возбуждение в узких джинсах итальянского бренда.

Но сейчас главное, что задница у Бэкхёна прекрасная, — Блядская, — уже произносит вслух Чанёль, скрывая от ушей юноши самое начало фразы.
— Господи, — а еще у Бэкхёна умоляюще-мягкий голос. И губы — тоже такие блядские, нецелованные и запретные.

В принципе, Чанёлю и этого достаточно: вот так зажимать юношу в темных коридорах или раздевалках, дрочить ему или делать глубокий минет на гимнастических матах в тренерской их пожилого физрука.
— Где сегодня изволишь меня оттрахать?
— Забавно. А ты вообще когда-нибудь собираешься мне отдать свою девственность? Она по праву принадлежит мне, ты в курсе? — дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос.
— За какие такие заслуги, Пак? — заметно, кто был его учителем.

Тот в ответ фыркает, кусает пухлые губы и следом тихо добавляет:
— Никогда не понимал вас, отличников. Если нужно отдавать — отдай. Меньше будет проблем. Вот закон жизни.
— А я вижу, ты у нас знаток? — провоцирует его Бён, замечая, как матерится его неимоверно красивый однокурсник, прокусывая загривок в знак недовольства.
— Немало повидал, могу тебя заверить.
— И почему-то я тебе верю.

Приторно-лиловый цвет волос Бэкхёна уже отчаянно режет подуставшие от дневного напряжения глаза, отчего-то вынуждая схватиться за эти чертовы пакли яростно и оттянуть: настолько, чтобы этот засранец визжал и прижимался задницей к нему, Чанёлю, королю разврата.

— Я хочу тебя. Хочу полностью. А в частности — твою задницу. Непорочную, но шлюховатую.
— Ты хоть понимаешь, что эти эпитеты не сочетаются?
— Я идиот, мне разрешается.

Пак действительно идиот: просрать уже ни одну жизнь, а пятую спустить на секс — это более, чем идиотское решение.
Но разве это плохо? Когда перед тобой стоит твой Бэкхён, податливо выгибаясь в холеных руках и препираясь, когда Пак пытается поцеловать того в щеку — хоть как-то, но поближе к губам.

— Камень-ножницы?
— Давай на этот раз добавим бумагу, — Чанёль целует в острое плечо совсем невесомо, лаская широкую шею дыханием и профессионализмом своих губ.
— Ты же великий враг фортуны. Твоя злосчастная бумага не выиграет.
— Проверим?

Кулак — обыкновенная взаимная дрочка где-нибудь в глухом кабинете их застарелой академии. Ножницы — прекрасный минет все в той же Богом забытой тренерской. Бумага — секс. Желанный, неизвестный и томящий.

— Раз. Два. Три, — отсчитывает вслух Бэкхён, выкидывая вперед бумагу. «Чанёль слишком предсказуем. Он тоже сейчас покажет бумагу».

Ожидаемо.

— Раз. Два. Три, — теперь считает Пак, не спуская с любовника взгляд, любуясь его закушенной губой. Блядь.

Какая же Бён Бэкхён блядь.

— Бу-ма-га, — выражение лица Чанёля — Богом созданное искусство. И плевать, что он атеист — Бэкхён все равно будет боготворить его.
— Сука, — почти моментально шипит парень, по инерции закусывая нижнюю — чуть более пухлую губу.

Развратить Пак Чанёля — первая в списке вещей обязанность Бёна Бэкхёна.

Они не целуются, лишь изредка пытаются попасть губами по открытым участкам раскаленной от возбуждения кожи, заставляя друг друга молить о большем.

О любви, сексе и вечной жизни.

И лишь одно из этого может выбрать Чанёль — жизнь не собирается уступать или просто давать второй шанс. У него их девять. И пять уже отчаянно отданы на пожирание голодной госпоже Смерти.
И на этот раз он выбирает секс.

— Пошли, — Бён слабо улыбается, тянет любовника на себя и кивком указывает в сторону лестницы на крышу.
Что-то новенькое? Все. Взять в пример Бэкхёна: не по погоде легко одет — слишком явно подчеркивает свою блядскую задницу и двигается так развратно весь учебный день, будто телом говорит: «Эй-эй, Пак, смотри, какой у тебя сексуальный бойфренд. Не хочешь ли ты мне хорошенько вставить, м?»
Чанёль тихо смеется, пряча улыбку где-то в шее Бэкхёна, из-за чего юноша вздрагивает, по инерции задевая плечом подбородок любовника, заставляя того проматериться, а затем засмеяться, — Ох, черт, ты такой неуклюжий, придурок.
Бэкхён хочет съязвить, подшутить над любовником, но лишь стонет, когда влажные губы тягуче захватывают его чувствительную шею в плен, как язык властно истязает нежную кожу выразительных клюциц, а уже вставший член любовника назойливо трется о ту-самую-блядскую-задницу. Они теряются в ощущениях, отдаются инстинктам, остервенело кусаясь и уже мысленно занимаясь грязным сексом в различных позах.

— Черт, Чанёль, — раскрасневшийся Бэкхён не сдерживает гортанного стона, когда пухлые, немного влажные губы касаются его за ухом, ощутимо втягивая атласную кожу.
— Заткнись, — отзывается Пак, в миллионный раз смакуя терпкость на вкус.
Руки поглаживают бока, распознавая ощутимую дрожь даже сквозь плотную ткань олимпийки, останавливаются на поджарых бедрах, сразу же сминая их и царапая короткими ногтями. Чанёль любит помечать своего мальчика.

Но больше всего он любит трахать его. Не важно как, главное — трахать. И не важно, что не было не разу — ему хочется до беспамятства.

— Даже не собираюсь, — Бэкхёна прижимают к ближайшей стенке вновь, заставляя простонать от смачного удара затылком о бетон.
Бён нетерпеливо наблюдает, как Чанёль в сотый раз матерится сквозь сжатые губы, не в силах справиться с поломанной молнией на толстовке старшего.
— Еще слово и заткну твой болтливый рот, — опустившись на колени, прошипел Пак, подцепляя края спортивных шорт.
— Я делаю минет все равно лучше тебя, — хохочет от легкой щекотки Бэкхён, острой коленкой задевая ощутимый стояк Пака и язвительно добавляя, — Ты хоть презервативы захватил с собой, горе любовник?
— Все, как пожелает моя пассия, — выудив из заднего кармана блестящие упаковки, Чанёль буквально с вызовом бросает их на пол, как бы намекая, что лучше уж переместиться: у стены они лишь отобьют друг другу коленки, а Бэкхён и вовсе истязает свою бледную спину.
— Я кончу, наверное, раньше, чем ты соизволишь вставить мне, — протяжно стонет Бён, секундно ощущая на своём впалом животе холод чужого языка. Он скользит выше, тщательно исследуя всю миниатюрность юношеского тела, а затем к контрасту добавляется сладость губ и нежный поцелуй. А зубы, что так филигранно касаются его темных сосков и вовсе сводят с ума.
— Даже не буду спорить, — у Чанёля еще более заразительная улыбка, а стояк в обтягивающих джинсах до безобразия ощутимый — Пак стонет утробно от колоссального давления. А Бэкхён морально не готов. Не готов просто так раздвинуть ноги перед своим проклятым бойфрендом и позволить ему бессовестно трахать его. Ну не готов этот очаровательный мастер минетов просто так отдаться младшему.

— Ты вообще знаешь, что надо делать? — хрипло вырывается с уст, когда Пак берет его член особенно глубоко, втягивая щеки и лаская влажную головку языком.
— Читал, видео смотрел, — отрываться не хотелось, но диалоги во время ласк стали какой-то неотъемлемой частью — Чанёль облизывает покрасневшие губы и тихо добавляет, — Пробовал на себе.

Он, Пак Чанёль, гроза всех местных ботаников и просто альфа-самец школы — буквально пару дней назад совал свои пальцы себе в зад и стонал, когда вновь вспоминал о своем невинном мальчике — Бёне Бэкхёне. Который сейчас, в свою очередь, тихо умалчивает о недавнем подарке своего заносчивого друга Ким Чонина. И что он также бессовестно пользовался этим самым подарком в душе, крепко держа на устах и смакуя столь любимое им имя.

Бён молчит, хватается руками за темные волосы Чанёля, направляет его обратно, и, как умеет лишь он сам, взглядом умоляет хорошенько отсосать ему. Ему тихо повинуются, целуют в выпирающую тазовую косточку, оставляя небольшой алый след рядом с пожелтевшем синяком и щекочут дыханием поджавшиеся яички. Простонав от летающей в атмосфере сладости и разврата, Бэкхён толкается вверх, в подставленное кольцо ладони и шипит сквозь зубы, умоляя Чанёль, да возьми уже в рот. А когда особенно чувствительных вздутых венок касается влажный язык, то Бэкхён понимает — вот он, самый настоящий, побеждающий в их односторонней борьбе за боязнь быть отраханным, шаг. Отдать сполна и влюбиться заново — планы на оставшуюся недолгую жизнь.

Его ласкают полностью: слюнявят и так влажный член, берут по основание и томят ожиданием, когда пропускают за щеку и осторожно обводят языком, щекоча солоноватую на вкус уздечку. И в это же время Бэкхён видит, как на пальцы Чанёля плавно выливается довольно жидкая смазка. По запаху — цитрусовая. По консистенции — мерзкая. А когда эти самые пальцы касаются его напряженного ануса — Бэкхён задыхается в ощущениях. Кажется, он сначала теряет сознание, затем убивает свой рассудок, а следом подвергается оргазменной пытке. Фаланга проникает без каких-либо сопротивлений, а следом и весь палец полностью — Бэкхён успевает удивиться, как он ещё не заехал коленом по этой самодовольной роже или не умер от чрезвычайного стыда — но это все ничто, по сравнению с тем, как тягуче входит в него второй палец, как надавливает на колечко мышц большой, немного отвлекает от боли ласковый язык на потемневших сосках и лёгкий шёпот на ухо.
— Черт, — тянет Бён, когда Чанёль особенно умело раздвигает стеночки, особенно растягивая верхнюю и поступательными движениями разглаживает складочки внутри, — Это невыносимо...
— Прекрасно, — заканчивает за него Пак, улыбаясь, когда подушечки пальцев находят ощутимый бугорок и с силой тут же давят на него, — Это ты имел в виду?
— Да, — из головы пропадают последние мысли, а голос дрожит от судороги наслаждения.
Чанёль беспрекословно добавляет третий, вводя его уже более резко и так же резко разводя в стороны, заставляя податливое тело под собой выгнуться и промычать что-то невнятное. Похоже, Бэкхён повредил спину, попрощался с вестибулярным аппаратом и обессиленно упал обратно на холодный пол.

Бэкхёна трахают пальцами, а он даже от этого заходится в судороге и тихо стонет, обхватывая свой член ладонью. Ну не могут эти двое по-человечески, на кровати, лаская друг друга. Им обязательно так: влажно, пошло и грязно. Мерзость, одним словом. Тягучая такая, развратная.

Их устраивает. Главное, ведь, это просто быть вместе.

— Нежнее, — когда Чанёль особенно сильно стискивает зубы на члене Бэкхёна, тот не выдерживает и кончает, забрызгивая вязкой спермой подбородок Пака, — Прости-прости.
Бён подается вперед, прикасаясь губами к щеке, а следом плавными поцелуями перемещаясь к шее, ощущая и на ней терпкий вкус собственного семени. То ли из принципов, то ли просто поддаваясь обаянию, Чанёль продолжает растягивать своего девственного бойфренда чересчур аккуратно, обнимая разгоряченное тело и жмурясь, когда Бэкхён не специально задевает стопой его каменный стояк, а может быть и нарочно, когда давит на ширинку и слегка массирует, маниакально ухмыляясь.
— Повернись, — шипит на него Чанёль, смачно шлепая по заднице и прыская, когда Бэкхён хмурит брови, смущенно бубнит себе под нос: «Может я лучше тебе минет сделаю и мы разойдемся?» и ложится на живот, после вставая на колени и опираясь на ободранные из-за недавней драки локти, — Только без прелюдий, давай сразу.
— Ты же музыкант, куда без них? — почему-то хочется поиздеваться над парнишкой: зацеловать эти соблазнительно выпирающие лопатки, оставить еще один укус на загривке и смачно поцеловать ямочки на пояснице, украшенные парочкой жемчужных микродермал. Это их маленький общий секрет и фетиш, разделенные на два развращенных разума. Чанёль не перестает говорить, что Бэкхёну стоит проколоть соски, набить татуировку на запястье и, желательно, парную, — Простони мое имя в ми миноре, солнышко.
— Может мне еще отсосать тебе в фа-диез мажоре? Или в какой ты там тональности истошно орал, когда нас спалил какой-то шестиклассник?
— Путь в жопу тебе знаком? — губы Чанёля проходятся по выпирающим косточкам позвоночника, болезненно тянут бусинки пирсинга и чмокают в разработанное колечко мышц, — Хотя нет, мне он сейчас более виден, — и легонько кусает прямо в правую ягодицу, нетерпеливо дразня.
— Да черт, давай уже, — Бэкхён, наплевав на свою же гордыню, бесстыдно выпячивает задницу, покачивая аппетитными бедрами из стороны в сторону, — Ты же так хочешь, я вижу.
— Глупо, но ты прав, — у Чанёля уже ноги подкашиваются от столь развратных движений и вызывающих поз, а член стоит так сильно, что, кажется, от сперматоксикоза умереть и в правду реально.
Стянув джинсы до колен и осторожно пристроившись сзади, Пак дразняще толкается меж ягодиц и проводит влажной головкой прямо по анусу, ощущая как оно разжимается, позволяя войти — все это сводит с ума, заставляя нетерпеливо навалиться на спину Бэкхёна, придавливая податливое тело к полу и входя наполовину, тут же успокаивая легкими поцелуями и равномерными движениями на члене.
— Это больнее, чем твой первый минет, — стараясь отвлечься глупыми шутками и воспоминаниями от неприятных ощущений сзади, Бэкхён терпит, каждой клеточкой тела ощущая всю длину паковского члена и всю собственную узость, особенно когда Чанёль толкается еще раз, постепенно наращивая темп, — Ты тогда мне чуть член не откусил.
— На тот момент я еще считал себя натуралом, — язвительно добавляет Пак, ненадолго останавливаясь, — А сейчас...
В подтверждение своих слов, он толкается грубее, зубами хватаясь за вспотевшую кожу на лопатках, впервые благодаря Бога о том, что у Бэкхёна неземной и столь чарующий голос.

Коленки и локти приятно саднит от возбуждения, боль от старых кровоточащих ран затмевает нескончаемое удовольствие, когда головка паковского члена проезжается по простате, а его пальцы так грубо сжимают основание члена Бёна, что тот, сейчас взорвется изнутри от переизбытка эмоций.

— Чанёль, — сладостно стонет Бэкхён, похабно вертя упругими ягодицами и глубже насаживаясь на толстый член, — Кажется, я...
— Тсс, Бэкки, меньше слов, — а слов у Бэкхёна, и правда не хватает, когда толчок приходится особенно сильным, а мышцы бёдер утопают в сладкой неге от напряжения, — Не торопись с выводами.

Чанёля сводит с ума голос Бэкхёна и его чертова узость. А Бэкхён отчаянно цепляется за попытки признаться Паку в чувствах, но лишь тонет, когда толчки ускоряются, и в подсознании уже мелькает преддверие оргазма.

Второй раз кончает Бэкхён не менее бурно, забрызгивая толстовку Пака вязкой спермой, а сам Чанёль с неохотой выходит из подталивого тела, завязывая использованный презерватив и кидая куда-то в угол, — Эй, Бён, ты в порядке?

— Мне так не кажется.
«Влюбился, не иначе.»

Ласковые поцелуи снова покрывают истерзанную метками шею, а широкие ладони гладят бледную спину, массируют затёкшие плечи. А объятия сводят с ума своей трепетностью и нежностью.

Пак Чанёль не целует. Бён Бэкхён тоже.

В этой жизни он решает задержаться подольше. Пусть он и не знает об ответной любви, пусть думает, что их отношения построены лишь на простом удовлетворении, но ведь ведь шанса увидеть Бэкхёна таким раскрепощенным у него попросту может не быть.

— Черт, Бэкхён, я такой жалкий.

***

— Скрой в запахе дешевых диссоциативов наше общее отчаяние. И отдай мне единственную надежду, что пока еще живет в твоем уже давно умершем сердце.

Они всегда переписывались по смс в популярных социальных сетях. Смотрели друг на друга, улыбались и пьянели от дурманящих запахов свежей марихуаны в дырявых карманах кожаных курток.

«Ты сегодня слишком вызывающе одет.»
Чанёль не любит заходить из далека: он любит все кратко и лаконично. Он не любит эти идиотские красочные эмодзи и смайлики.

«Прости^^.»
Но он все также любит Бэкхёна. Ведь он поет так сладко, будучи вдребезги пьяным, шепчет неразборчивую чепуху, когда они сидят в паковской новенькой машине и трепетно обнимается, прижимаясь к широкой груди ближе, мечтая поглотить все возможное тепло.

Ему двадцать пять. У него четыре пакетика с запрещенными наркотиками, упаковка дешевых сигарет и целый вагон нецензурных выражений.

— Чанёль, — Бён осторожничает, слишком тихо произнеся его имя и отпивая остатки дешевого пива из жестяной банки, — Давай свалим?
— В смысле? — отрываясь от сортировки новых доз каких-то непонятных Бэкхёну наркотиков, Пак смотрит на него сквозь засаленную красную челку — не сразу понимает, о чем идет речь.
— Из страны, — договаривает тот и теряется в сумасшедшем запахе своего последнего лета.

Они сидят на огромных картонных коробках где-то на окраине города. Из нового (на самом деле украденного) смартфона льются приятные песни неизвестных исполнителей, а солнце, что так неумолимо скрывается за горизонтом, чарует юношеский разум.

— Почему? — глупо, наверное, спрашивать. Но Чанёль видь идиот — ему можно.
— Здесь мерзко, — Бэкхён смотрит как-то отрешенно, тянет эту неловкую паузу и внутри адски жалеет, что завел эту тему.
— Как хочешь, — бросает Пак, затягиваясь самодельной сигаретой, — Твое слово — закон, Бён.
— Ты знаешь, что ты самый лучший?
— Я сейчас слишком пьян, чтобы что-то осознавать...
Чанёль вытягивает ноги, вглядываясь в свежие кровоподтеки — драки за наркотики никогда не приводят ни к чему хорошему. Его порванные черные скинни всегда подчеркивают стройные, но зверски избитые ноги.

— Мне не нужно это все: наркотики, учёба, родители. Я хочу свалить. Уехать, чтобы не видеть этот продажный мир, — Бэкхён после алкоголя часто ведёт себя, словно малолетняя истеричка, — Эй, Пак Чанёль, ты вообще меня слушаешь?

В ответ тишина. Такая давящая, но на данный момент просто необходимая. Пак что-то долго ищет в телефоне, а потом неуверенно печатает смс: усердно старается попасть по клавишам, хмурит темные брови и все также по-идиотски улыбается.

«Я могу стать твоим личным миром, в котором могут остаться наркотики, от которых ты все также зависим.»
Какой же Чанёль идиот. Стеснительный, пьяный, а еще бестолковый. Бэкхён на секунду улыбается нежно, отставляя в сторону допитую банку пива, — Чан...

Он оборачивается и тихо, в самые губы выдыхает, — Я буду платить миллионы баксов, если наркотик по имени Бён Бэкхён поступит на мой личный черный рынок продаж.
А еще Чанёль не целует — просто не хочет все заканчивать сейчас. Он лишь обнимает покрасневшего брюнета и слабо улыбается, — Мы уедем, я обещаю. Только подожди немного. Я найду еще немного денег, постараюсь что-то сказать своим опекунам и справлюсь с оставшимися долгами по учебе.
— Какой же ты идиот, Пак Чанёль, — у Бэкхёна кружится голова от этой тупой романтики, а еще жутко жжет глаза от слез и ядреных ароматов рассыпанных наркотиков, — Срать я хотел на все это. Давай просто свалим, прямо сейчас. Убежим от судьбы.
— От нее не сбежать, Бэк, — сильнее сжимая подрагивающего парнишку в объятиях, Чанёль кусает губы и прикрывает глаза, — Я пытался, поверь. Ни раз, ни два. Я пережил не мало, а представь, сколько нам еще предстоит. Прошу, Бэкхён, доверься мне хотя бы сейчас.

Он аккуратно целует в щеку, заправляет темные пряди за ухо, поглаживая заостренные скулы и выдавливает из себя улыбку. Чанёль — вирус. И Бэкхён неизлечимо болен им, так, что никакие препараты не помогут прогнать это заразительное счастье из его гнилой крови.

— Ненавижу этот мир, — Бэкхёну еще нет и восемнадцати, а этот-самый-мир уже отчаянно высасывает из него остатки того былого счастья и стирает с лица ту пленяющую улыбку.
— Ну, тише, не стоит, — Чанёль не рассказывает парню о своем проклятье, отшучивается, когда Бён хочет его поцеловать и уходит от любых подобных разговоров. Он ненавидит тот же мир, что и Бэкхён.

У Чанёля есть мечта — создать пусть и маленький, пусть и никчемный, но мир. Лишь для него и Бэкхёна, не подпускать к нему людей и делить участки земли лишь на двоих. Слышать, как он размеренно дышит воздухом, чувствовать, как ласковые руки обнимают его и просто не бояться, что он позорно умрешь от легких поцелуев точно такого же проклятого Бэкхёна.

— Мы еще слишком молоды, чтобы что-то ненавидеть, — в этой жизни Чанёль старше — ему где-то за двадцать. Он для Бэкхёна все: мир, планета, галактика, первая любовь и единственный заботливый родитель (настоящие же просто забывают о его существовании).
— Я ненавижу все, что касается мира, — Бэкхён снова распевает гласные, оборачиваясь, чтобы вдали приметить какую-то компанию пьяных подростков.
Они не ввязываются в драки, лишь тихо уходят, соскребая с картонных коробок порошки и забирая пустые бутылки из-под алкоголя.

— Садись, — Чанёль открывает перед Бэкхёном дверь своей чёрной, угнанной около месяца назад Audi, а затем улыбается сам, нутром чувствуя, что на дороге им сегодня точно не подфартит, — Я пьяный, а ещё обкуренный, — предупреждает почти сразу Пак, пока заводит машину и в миллионный раз изучает точеный профиль своего бойфренда.
— Срать, — в машине все также неизменно пахнет дешевым ароматизатором, а на задних сидениях видны засохшие капли спермы, — Я люблю тебя.

Бэкхён боится своих необдуманных действий, а ещё до безобразия нервничает, когда отвлекает Пака от дороги своим неуверенным поцелуем. И как-то отрешенно он подмечает всю красоту окружающего его мира: вон там, вдалеке, огни их родного мегаполиса, а тут, впереди, начало, вероятно, новой жизни. «Мир хочет запомнить нас такими?» — думает про себя парнишка, утыкаясь носом в похолодевшие ключицы Чанёля — он ловит взгляд в небольшом зеркале и улыбается.

На этот раз они умирают почти одновременно, крепкими объятиями ощущая, как их машину выносит с трассы и отбрасывает куда-то далеко, в пучину неминуемой гибели и бесконечной любви.

***

— Ты был врагом фортуны с самого своего рождения. И девять шансов на жизнь — самое страшное наказание из всех возможных. Так почему же она не сжалилась даже здесь, сделав шестую жизнь почти неосязаемой?

Ему двадцать шесть. У него эмфизема, смятая упаковка закончившихся сигарет и белоснежная капельница рядом с больничной койкой.

POV Бэкхёна.
Ты идиот, ты знал об этом? Проблемы с легкими, а куришь настолько часто, будто в жизни у тебя лишь одно желание — умереть.

Вместе мы смогли стереть те непреодолимые сотни километров, и сейчас до тебя остаются жалкие 142 метра и 35 сантиметров. Да, я измерял, и от этого так тошно, знаешь? А ты все лежишь там, в палате, нагло забираешь воздух из моих легких, которым я когда-то обещал делиться с тобой; ты же помнишь, да? Забирай. Если тебе необходимо — забирай. Только живи, умоляю.

Только живи, Чанёль.

Ведь ты еще не услышал, что я люблю тебя — надеюсь, что когда-нибудь ты захочешь. Как же глупо я был убежден в нашем бесконечном счастье, как же все это глупо: любовь, здоровье, чертово расстояние. Ты мог оборвать нашу связь, но любовь — это что-то неощутимое. Я бы никогда не разрешил тебе отрекаться от нее. Ты должен разделять её со мной, чувствовать любовь сполна.

Ты еще что-то чувствуешь, Чанёль?

И пускай моя больная душа на грани очернения, я продолжаю пребывать в прострации и убивать себя попытками избавиться от мыслей, напоминающих о тебе, о твоем голосе, о счастье, в котором мы с легкостью могли захлебнуться и больше не всплыть никогда, о тех словах, которым я верил и, верно, слепо верю еще. «Бэкхён, не переживай, я готов отдать оставшееся здоровье, лишь бы просто быть рядом с тобой».

Я болен тобой неизлечимо. Ведь ты все еще тут, совсем рядом, все еще дышишь.

Ты же дышишь, да, Чанёль?

И, знаешь, я, похоже, тоже умираю. Изнутри выедаюсь омертвевшим рассудком, и меня вновь распирает тошнотой, лишь смею подумать о том, что ты сейчас там, совершенно один. Наверное, это безумно страшно — быть одному в мире, где каждый мечтает присвоить себе твою больную и уничтоженную жизнью душу. Подожди, я буду рядом совсем скоро.

Только подожди, меня, Чанёль.

Ты моя личная паранойя, вцепившаяся мертвенными когтями несчастий в мое по-детски дурное сознание. Я клялся тебе, что последую за тобой — так почему же я должен нарушать клятву?

— Протяни руку, Чанёль, я уже близко.

И теперь до тебя остается всего лишь 35 сантиметров.

***

— Этот мир слишком омерзителен для нас. Давай завершим нашу судьбу здесь, оставив своей любовью отпечаток на гладкой поверхности оскверненной нами земли.

Ему двадцать семь. У него за плечами восемь жизней и перед носом последняя — девятая -, полные карманы невысказанных слов и избитый горькой любовью рассудок.

— Присаживайтесь, — странно, но на этот раз у Бэкхёна голос чересчур металлический: вся та былая мелодичность сладкого фа-мажора исчезла или просто спряталась за отрешенным взглядом, который, видимо, вновь ненавидит весь мир — Чанёль с трудом принимает это, когда заходит в душный кабинет психолога и сглатывает от терпкого запаха сигарет. Бэкхён никогда не позволял себе курить табак, — Что Вас беспокоит, господин Пак Чанёль?
Юноша даже не думает оторваться от документов, когда перед его лицом маячит ладонь, а этот чарующий баритон уверенно терзает слух, вещая о какой-то нашей вечной связи, Бэкхён, как ты вообще можешь не узнать меня и прочей чепухе. Абсолютно ему сейчас ненужной, а точнее — просто неинтересной.

— Ты прикалываешься? — Чанёль просто в недоумении разводит руками и садится на мягкий стул, вплетая в каштановые пряди пальцы и уже готовясь выть от полной безысходности, — Ты меня не узнаешь?
— Впервые Вас вижу, простите, — равнодушно отзывается Бэкхён, аккуратной стопочкой складывая какие-то важные бумаги и отправляя их в нижний ящик стола, пряча под листами небольшую фотографию какого-то лопоухого парнишки — Чанёлю нет смысла знать об этом.

Но ведь они узнавали друг друга всегда, даже во время самых первых встреч знали о друг друге больше, чем положено простым встречным. Так почему же сейчас всё не так? Почему даже он, Чанёль, сейчас не может ничего вспомнить: он не знаком с таким Бёном, не знает, что ему нравится, есть ли на что аллергия, и почему он больше не улыбается? Почему мир Чанёля стал рушиться именно на момент девятой жизни — он тоже не понимал. У него исчезало все: от сердца, до души. Он снова смертельно болен, при этом глупо отшучивается на неутешительные прогнозы врачей — рак не убьет меня, да и тем более скоро я наконец увижусь с Бэкхёном. Смысла умирать так рано он просто не видел.

Но сейчас он не видит смысла продолжать жить дальше.

А Бэкхён изучает своим ледяным взглядом высокий силуэт Пака, что-то пишет в маленьком блокноте и усердно хмурит аккуратные брови, — Вы чем-то больны, если не ошибаюсь?

— Первичная опухоль головного мозга, — не очень понимает зачем психологу эта информация, но молчит, покорно отвечая на вопрос и сжимая ладони в кулаки, так, что костяшки буквально белеют, предупреждая о том, что вот-вот и порвется тончайшая кожа, а ногти все также продолжают до крови разрывать ее.
— Почему Вы не в больнице?
— Там скучно, — пожимает плечами Чанёль, фыркая в марлевую маску и облизывая губы, когда Бён слабо так улыбается, самым уголком губы и откидывается на спинку своего кожаного кресла, — А еще я очень хотел увидеться с тобой...
— Это, конечно, льстит мне, господин Пак, но у Вас по-любому есть намеренная цель визита? — меняя тон на более мягкий, Бён поправляет залакированную челку и закусывает нижнюю губу, зажимая передними зубами кончик эластичной кожи. «Даже в девятой жизни твои привычки не меняются.»
— Я хочу умереть.

Бэкхён молчит, но кивает и снова пишет — это уже изрядно бесит нетерпеливого Чанёля, и он решает взять дело в свои руки:
— Бён, — он подходит к юноше непроизвольно близко, наклоняется, тут же утыкаясь носом в иссиня-черные волосы, и вдыхает аромат. Бэкхён ни чем не пахнет. Абсолютно.
— Лучше сядьте, пожалуйста, — снова убийственная сталь в голосе и мерзкие нотки недовольства. Это не его Бэкхён. Это не тот задорный мальчик, который мог улыбаться сутками и шутить над своими же неудачами, который так тепло обнимал и ласково пел на ухо.
— Да ничего я не понимаю, блять, — со всей силы ударив по дубовому столу, Чанёль приходит в бешенство.
— Вы спокойно можете обойтись без нецензурных выражений, — теперь в голосе чувствуется грубость — Бэкхён точно смакует ее на вкус, рассасывает, аки карамельку, и глотает, наслаждаясь горечью, — Успокойтесь и сядьте. Расскажите, наконец, все, как есть.
— Тебе не понравится правда, — у Чанёля сосет под ложечкой от нетерпения обнять и хорошенько вмазать по скуле Бёну одновременно.

Они всегда сочетались, даже если абсолютно не подходили друг другу. А сейчас что? Бэкхён отчаянно держится, чтобы не нагрубить этому слишком, как отмечает он сам, прекрасному Пак Чанёлю.

— Из-за твоих поцелуев я умирал уже восемь раз.

— Вот оно как, — Бэкхён и бровью не ведет, смотрит как-то безразлично, а следом шумно выдыхает: «Должно быть, на Вас так влияет обстановка» и тихо так усмехается, выписывая в блокноте диагноз, сверяясь с личным делом пациента: Пак Чанёль болен шизофренией. Бэкхён и правда слишком хорошо его знает.

— Что за бред? Всего из-за одной фразы? — Пак все еще стоит рядом, поэтому эти чертовы одиннадцать иероглифов, пусть и каллиграфически выписанных, упрямо режут взгляд и заставляют взорваться огромному вулкану ненависти к себе.
— А что Вы позволите мне сказать, услышав такую, извините за грубость, чепуху? — манера общения у Бэкхёна абсолютно неподобающая для заслуженного психолога Кореи.
— Да какой ты к черту психолог, если после одной фразы сразу выводишь диагноз? Да и вообще такой грубый. Как люди с тобой работают? Или ты экстрасенс, способный понять болезнь лишь по взгляду, м? — прикрикивает на него Чанёль, присаживаясь на мягкое кресло в углу кабинета и оглядываясь по сторонам, — У тебя найдется покурить?
— Нет, — отрезает Бён, моментально прикрывая листами на столе начатую пачку «malboro gold» и чертыхаясь, когда его руки касается Пак, — Вы умеете телепортироваться? — в шутку.
— Выслушай меня, прошу, — и эти самые проворные пальцы сейчас кружат по миниатюрной ладошке Бэкхёна, забавно щелкая по маленькой родинке на большом пальце, гладят, а затем вырывают тот треклятый лист с диагнозом и яростно рвут напополам, откидывая клочки в мусорное ведро, — Просто выслушай.
— Сядьте, — хочется курить: атмосфера безобразно давит, раскаляя и так ощутимое раздражение, — Хорошо. Давайте все по порядку. Так, Вы сказали, что вы умерли от того, что поцеловали меня?
— Именно. Ровно восемь раз. И на каждый поцелуй уходило не больше тринадцати секунд.
— Понятно, — Бэкхён вертит в руках какую-то дорогую перьевую ручку, кусает губы и продолжает внимательно изучать Чанёля. Он действительно интересный, поэтому Бён решает, что этот разговор точно будет увлекательным, — Может, расскажете тогда?
— Сарказм? — настораживается Пак, сводя аккуратно выщипанные брови к переносице, — Бён, скажи мне, ты и вправду ничего не чувствуешь?
— Абсолютно, — он научился лгать еще на курсах психологов. Эта была какая-то австралийская методика, научившая подавлять ненужные эмоции во время разговора с пациентом, — Меня все еще интересует Ваш рассказ о жизнях. Ведь иметь девять — это дар.
— Прости, — Чанёль останавливается на минуту, хмурясь сильнее, — Откуда ты узнал, что у меня их девять?

Ложь всегда раскрывается (недаром об этом гласят красочные заголовки утренних газет и темы книг о древней философии) особенно, как все и утверждают, в самый неподходящий момент.

— Просто предположил, — сохранять спокойствие было необходимо, но эта дотошно каменная маска давала отчаянные трещины, вот-вот норовя сорваться с кукольного лица, и показать его — настоящего, того самого мальчика по имени Бён Бэкхён.
— Нет, Бэкхён, — Чанёль почему-то горько усмехается, садясь напротив психолога, — Ты все знаешь, не лги мне.
— Я не понимаю, о чем Вы, — Бён всегда кусает губы и щурится, когда нервничает. За восемь прожитых бок-о-бок с Бэкхёном жизней, Пак не без труда отличает его эмоции.
— Не скрывайся за уродской маской безразличия. Покажи мне настоящего себя. Покажи мне, черт подери, того парнишку, который так любит американские ментоловые жвачки и сладкую газировку из уличных автоматов.
— Чанёль, — Паку тошно от того, насколько шипяще звучит с этих сладких бэкхёновских уст его имя, — Это всего
лишь случайные совпадения.
— Случайные? — истеричный смешок разряжает гнетущее напряжение, заставляя поежиться от ощущаемой мерзости атмосферы, — Ты хоть понимаешь, о чем сейчас идет речь?
— О том, что ты, черт побери, подписал и мне такой же пожизненный приговор, — Бэкхён и правда не выдерживает — срывается. Громко, истошно, раздирая голосовые связки, кричит, — Я проклят!
— Все-таки ты всё тот же, — Чанёль дышит часто, успокаивая свое не к месту колотящее сердце и прикрывает глаза, когда пазл его 9 жизни наконец складывается в не очень-то красочную картину. Зато ему наконец все понятно, — Ты меня ненавидишь?
— Нет, это слишком грубо, — Бён позволяет себе истерически усмехнуться и отчаянно вплести по-девчачьи аккуратные пальцы в густые волосы, руша весь консенсус его строгой прически, — Я ненавижу нас. Вся наша сущность — она общая. Я жил воспоминаниями и живу ими до сих пор. Ты бы знал, как мне плохо от простого осознания того, что я мог с тобой встретиться, что это последний раз. Я оттягивал этот момент, молил Бога о том, чтобы еще пожить, скрыться от Судьбы...
— Раньше ты был эгоистом, — не к место констатирует Пак, скрещивая руки на груди.
— Раньше я глупо тратил твои жизни на свои собственные прихоти. Ты умирал лишь по моей причине: я ничтожен и глуп, — пальцы Бэкхёна отчаянно тянут пряди густых волос, а веки саднит от грубых и резких зажмуриваний, — Помню всё: с момента травли дешевыми наркотиками в той самой однокомнатной квартире на окраине Сеула до моих глупых убеждений о всем уродстве мира.

«На твоих губах застывало послевкусие вишни и тех наркотиков, от которых я так старательно пытался отучить тебя».

— Я не меньший эгоист, — Чанёль слабо улыбается, проводя теплой ладонью по нахмуренному лбу и отчего-то впалым, но румяным щекам Бёна, нежно лаская его молочную кожу, — Я посмел отобрать у тебя лучшие годы жизни.
— Тебе нет прощения, идиот, — Бэкхён старается не плакать, правда. Он старается, но бесполезно: его щеки обжигает мерзкая солоноватая жидкость, а на душе настолько тошно и пусто, что от этого его глаза выедает жгучая смесь воспоминаний и убийственного настоящего, застывая где-то глубоко, на самой шоколадной радужке вечно искрящихся от счастья глаз, — Тебе и девяти раз умереть — мало.

«Я испробовал твои губы, что так чарующе впитали в свою мягкость вкус карамельного кофе».

— Так убей меня, — его тон сменяется на более уверенный, Чанёль старается говорить четко, не заикаться и морально не расклеиваться от вида этих убогих слез на кукольном личике, — Я это заслужил.
— Мы и так скоро умрем, придурок, — поток бесконечной боли и влаги оседает где-то глубоко, на островках оставшихся тщетных воспоминаний о некогда прекрасных моментах из их жизней, — Последняя, девятая, на дворе, опомнись.

«Я терзал твои губы, чувствуя в кровоточащих трещинках прохладу весеннего дождя и твою нелепую, совсем еще необдуманную любовь».

— У нас есть пятнадцать минут, — губы Чанёля легко, совсем не ощутимо касаются вспотевшей от напряжения ладони Бэкхёна, и он утыкается носом в запястье, чувствуя запах неприятного осадка от табака.
— Почему именно пятнадцать? — парнишка все еще хмурится, поглядывая сквозь пелену слез на наручные часы, — Впервые я чего-то о тебе не знаю, Пак.
— Я умру через пятнадцать минут, — Чанёль тянет марлевую маску вниз, кусая нижнюю губу и выдыхая через рот. Это дается ему с трудом — осложнения после туберкулеза, — Так я решил.

«На твоих губах я ощутил горечь вселенной и послевкусие отчаянных попыток существовать в этом мире, как здоровый человек».

— Ты можешь изменить свое решение? — тоска читается в этих детских, чертовски наивных глазах, а дрожащие губы выдают все его внутреннее состояние с потрохами, — Хотя бы на один день.
— Девять минут, Бэкхён. Этот бонус дает мне судьба, видя, как ты страдаешь.
— Попроси ее о большем.
— Это будет стоит тебе жизни, — сейчас Чанёль говорит резко, даже немного грубо, чем слегка пугает отрешенного Бэкхёна, заставляя того вздрогнуть и сглотнуть ком всех его несбывшихся надежд.
— Я готов пойти на такие жертвы, — он поднимается с кресла, тут же хватаясь за край стола, потому что ноги предательски дрожат, — Наша последняя жизнь висит на волоске, а ты не предпринимаешь никаких попыток ее сохранить!

«Я помню последний миг: твою улыбку, что растворилась на моих устах и заливистый, но столь нежный смех, заглушающий мою бесконечную истерику и оглушающий шум самолета за окном».

— Я не позволю Ей забрать еще и тебя. Живи за двоих. Представь, что здесь, — Чанёль подходит чуть ближе, обнимая Бэкхёна за плечи и касаясь своей широкой ладонью его груди, прямо под сердцем — недосягаемое место, — Вот здесь, — он пересчитывает пальцем выпирающие ребра, а следом губами касается открытой шеи, — Везде на твоем теле есть частички меня. Я буду рядом, просто не забывай меня.
— Господи, — Бэкхён жмется к нему сильнее, плача в вязаный свитер и цепляясь руками за широкие плечи, молит Бога о прощении, — Дай нам шанс побыть еще хоть немного.
— У нас нет второго шанса, Бэкки, — в голосе звучит металлическая уверенность, но Бён знает — где-то там, далеко, сейчас плачет маленький мальчик, Чанёль, хватаясь своими пухлыми ладошками за безжизненный ковер судьбы, по которому ему приходится идти, — У нас нет. У тебя — да.
— От этого мне только хуже, — ему все еще ужасно хочется курить. И почему-то хочется ощутить на губах те маленькие песчинки запретных диссоциативов, что укрывали его теплом, дарили те галлюцинации, которые именно сейчас были ему крайне необходимы, — Я хочу снова разделить эту жизнь на двоих.
— Тебе же от этого будет только хуже. Доверься мне. Хотя бы на этот раз. Просто поверь, — отчаянно хватаясь за пиджак Бёна, Чанёль снова утыкается носом в его уже растрепанные волосы. Теперь он пахнет. Но от этой отвратительной смеси Паку хочется бесшумно заплакать.

«Окрасив губы в цвет вульгарной похоти, я до беспамятства наслаждался их сладостью и тонул в тепле твоего обжигающего рта».

— Это конец для нас, ты понимаешь?
— Это конец лишь для меня, — Чанёль не перебивает, слушает внимательно, но говорит достаточно грубо, все также крепко держа миниатюрную ладонь Бэкхёна в своей, — Ты будешь жить дальше. Забудешь, всё начнешь сначала и тебе будет лучше.
— Я не хочу без тебя, — Бён плачет, как девчонка — от этого Паку почему-то смешно, — Ты часть меня, помнишь? Сегмент проклятой девятки.
— Конечно помню, — невесомый поцелуй во взъерошенную челку слегка успокаивает, но Бэкхён не в состоянии справиться со своими собственными нервами. Его не спасают дорогие иностранные таблетки, которые он горстью закидывает себе в глотку и запивает водой, жмурясь и почти давясь от своих слез, не спасают собственные мелодичные песни и даже крепкие объятия, к которым он успел так сильно привыкнуть. Бэкхёна не спасет ничего, кроме смерти — это понимает он сам и делает глупые на этот счет выводы. Он навсегда останется именно таким: измученным, затравленным грубым мнением общества, но вечно и безумно влюбленным.

«Сводящие с ума легкие поцелуи смешивались с горькими слезами и теплыми объятиями — мельница смерти гудела, превращая наши чувства в черный и безжизненный порошок».

— Ну, Бэкхён, ты же не умрешь, у тебя впереди будет полноценная жизнь. Ты найдешь себе красавицу-жену, — Чанёлю, по правде, и самому тошно от своих слов. Он даже представить, что его мальчик будет с кем-то кроме него — не в состоянии.
— С тобой, Чанёль, я стал геем. И никакая девушка мне к чертям не сдалась, — Бэкхён даже сквозь слезы показывает свою наглую, но сводящую с ума гордыню, — Останься со мной, умоляю.
— Если бы я только мог, — теперь плачет и Чанёль — у него перед глазами восемь жизней, а там, в подсознании, угнетающие мысли о следующей жизни Бэкхёна.

«У нас не было ничего: даже простого признания в любви. И тот односторонний поцелуй в вечно замеревшие в легкой улыбке губы — последнее, что я увидел перед пеленой невысказанных слов и не пролитых слез».

У Бён Бэкхёна было личное небольшое кладбище: на нем было девять проклятых, но до тошноты одинаковых мраморных могил. И одна, последняя, сейчас жалобно скулит, ожидая в свои ледяные объятия последнего, ещё пока живого Чанёля.
Девять не делится на два — математику Бэкхён в школе знал на отлично. От чего-то придется отказаться или что-то придется отдать в замен, чтобы деление его тщетной жизни прошло без гнилого остатка.
— Чанёль, хотя бы на этот раз позволь мне самому распоряжаться своей жизнью.
— Ни за что. Ты будешь нести счастье, нести внутри сердца те восемь воспоминаний о наших жизнях.

«Ты стоишь у меня перед глазами: желанный, источающий внутри эту зверскую любовь. Ты необходимый, Бэкхён».

— У нас осталось не так много времени, Пак.
— У тебя его еще целая бесконечность, — пытается смягчить обстановку Чанёль, не имея возможности остановить последние минуты его проклятой, как он думал раньше, бесконечности.
И Чанёль поддается — соблазн этих дурманящих взгляд губ слишком велик.

Чанёлю хочется горько плакать от ощущений легкой дрожи Бэкхёна перед ним. И Чанёль действительно позволяет себе расплакаться, когда его крепко обнимают, оставляя на свитере грязные разводы от слез и подтекшей подводки. И Чанёль ревет, когда понимает — девятая жизнь прошла слишком быстро. Он снова не смог остановить бесконечный процесс своей идиотской реинкарнации. Он снова не смог избавить Бэкхёна от страданий.

— Я однажды погиб из-за тебя, а ты просто не можешь остаться со мной хотя бы на этот раз. Ты еще больший эгоист, чем я, понимаешь? — у Бэкхёна на языке еще миллиарды невысказанных слов, нецензурной брани и душевная истерика. Его от этого тошнит.

Чанёль умирает паршиво, чувствуя, как зачем-то зарождается его вечная любовь — материя, которую невозможно разрушить. А Бэкхён успевает попрощаться со своим рассудком прежде, чем слышит щемящий больное сердце шепот, кислотой выжигающий на душе инициалы его имени:

— Привет, Бён Бэкхён. Меня зовут Пак Чанёль. И я люблю тебя. Не забывай это, хорошо?

Его бесконечности приходит конец.

***

Традиция разбирать старые фотографии зародилась совсем давно, когда очаровательная и до безумия добрая бабушка вновь рассказывала о его родителях, а маленький Бэкхён уютно устраивался на ее коленках, болтал полненькими ножками и тепло улыбался, когда его плечей касалась щекочущая кожу бабушкина шаль.

И сейчас, упорно вытряхивая весь старый хлам из картонных коробок, Бён не удивляется, что среди пожелтевших листов с нотами, тетрадок и музыкальных дисков он находит пыльные фотографии. Их пять: вот он вместе с Кёнсу и Чондэ выступает на местом школьном концерте, раскрепощенно держась за стойку с микрофоном, всем своим вызывающим видом соблазняя, как он еще помнит, ужасно шумную публику. А здесь его, Бэкхёна, обнимает местный заводила Чонин — ныне его лучший друг. На заднем фоне он еще видит соседского парнишку Минсока, орущего на своего непослушного беспородного пса. Вот тут, в смазанном кадре, Бён узнает свой выкрашенный в ярко-красный цвет затылок и злой взгляд строгой матери, только что застукавшей его самого в компании пьяных друзей и дорогого отцовского алкоголя. «Блэкджек и шлюхи, Бэкхён, братишка, все для тебя!» — он навсегда запомнит этот оглушительный возглас тихони-Исина из параллельного класса. А сейчас перед глазами самый отчаянный момент его былой университетской жизни — на фотографии, слева от него, смазливое личико их юной преподавательницы по психологии. Он тогда по-пьяни переспал с ней, за что после был отчислен с факультета. Вся университетская жизнь перед глазами, а фотографии здесь, на ладони, тешут былые воспоминания.

Пятая фотография заставляет Бэкхёна ненадолго замереть и нахмуриться, вглядываясь в незнакомые черты лица. Отчего-то трепещущую душу Бён и вовсе не замечает, сосредотачиваясь на этом счастливом, сфотографированном самим Бэкхёном незнакомце. Он не помнит его: старается вспомнить, но все равно бесполезно. Видимо, было слишком давно, либо, как кажется самому Бёну, он вероятно был вдребезги пьян. Но именно сейчас почему-то в болезненных спазмах крушится его душевная внутренняя идиллия, когда взгляд встречается с собственным радостным лицом на фото, а этот парень рядом улыбается слишком нежно — Бэкхён здесь улыбается вместе с ним. Это определенно эпидемия. А еще у Бёна на фотографии старый вязаный шарф — точно такой же сейчас валяется в куче зимней одежды. И он точно помнит, что именно этот шарф пахнет сигаретами — тогда родители еще начали подозревать, что их сын курит. Бён, по правде говоря, никогда не держал на своих губах табак (как помнит он сам), но сейчас их как-то позорно покалывает, а на языке и вовсе оседает незнакомая вкусу никотиновая горечь. Все что он любит, это карамельный макиато из кофейни через дорогу.

— Кто же ты? — пальцы Бэкхёна скользят по гладкой поверхности фото, обводят контур губ этого темноволосого парня, а губы непроизвольно дергает улыбка — уши у этого незнакомца забавно торчат в стороны, а ямочки на щеках небольшие, но все равно отчего-то милые.

Это небольшое фото из того-самого голубенького, украшенного блестящими наклейками полароида, который Бэкхён так бережно хранит, он решает оставить; все также приглядываясь к аккуратной подписи в углу, отчаянно проводит по пятнам черных гелевых чернил огрубевшими пальцами:
«Привет, Бэкхён. Меня зовут Пак Чанёль. Я влюбился в тебя ровно девять раз. И позволь мне влюбиться в тебя снова.»