Последствия

Несмотря на то, что тело его бодрствовало уже не один десяток минут только после того, как горло Вильяма обожгла кипящая похлёбка, мужчина пришёл в сознание. Он посмотрел на своё ни на год не постаревшее, не имевшее никакого выражения сейчас и все оставшиеся до конца суток лицо, отразившееся в мутной воде, поставил тарелку на стол и огляделся. Напротив и справа от него сидели Анна и Хьюго, разговаривая. Но Вильям ничего не слышал — рты их открывались, но звук заглушало шипение, окутавшее внутренности черепа Вильяма. Он ни о чём не подумал и перевёл взгляд на комнату, только часть которой видел вчера. Кроме стола и спального места Вильяма в ней нашлось пара шкафов и небольшой костёр, для разведения которого в полу дома было выломано несколько досок, над которым была установлена тренога со свисавшим с протянутой между спицами палки котелком. Комната была небольшая и дым уходит через застеленные туманом окна, равномерно распределённые по двое в двух стенах.
Бездумно и безмолвно сидел Вильям, уперевшись глазами в потухающие угли, через пару минут после чего залпом выпил воду с несколькими плавающими в ней ломтями картофеля и моркови. А после, показательно поставив пустую миску на середину стола, вошёл в следующую комнату. Здесь стояли уже только две кровати и более ничего.
«А под каждой из них по сундуку.»
В ней не задержавшись, Вильям прошёл в паб. К тому времени, как он открыл все окна, и краски комнаты начали меркнуть, заполняясь туманом, в неё вошли Хьюго и Анна. Девушка побежала за стойку, а трактирщик, улыбаясь, подошёл к Вильяму. Он смотрел на то, как около двух минут Хьюго шевелил губами, а после, никак не выразив ответа, пошёл за барную стойку, где Анна уже расставила пинты, открыла бочку с водой и вывесила тряпки. Хьюго открыл дверь, и через минуту один столик уже был занят.
Снуя между столами, под радостным взглядом Хьюго, Вильям провёл весь день. Несмотря на привнесённые осложнения, он прекрасно сообразил план работ. Если за стойкой стояла Анна, то взгляд Вильяма всегда был устремлён в зал, на руки англичан, а к столам подносил ровно столько кружек, сколько пальцев он запомнил поднятыми. Если же наливал сам, но выбирал один сорт без разбора, так как захмелевшие гости уже не могли различить вкуса или забывали, что заказывали.
Хьюго был доволен усердием нового помощника. А Анна проявляла к нему всё больший интерес, нараставший из-за контраста вчерашней болтливости с сегодняшним молчанием. Оба находили для себя в нём что-то особенное.
Паб закрылся поздним вечером, когда Хьюго выгнал последних засидевшихся, полуспящих мужчин. Тогда Вильям узнал о существовании ещё одной комнаты — погреба, прорытого прямо под барной стойкой. Спустился Вильям в небольшую, размером с половину зала трактира, комнату, полностью уставленную шкафами. На большей части из них стояли бутылки, но пару последних занимало мясо, замороженное для питания хозяев. Анна выбрала несколько бутылок, которые Вильям помог поднять и выставить их на витрину на пустые места, которые освободила громкая и не бедная компания вечером.
Вильям любил спать, а особенную любовь к этому приобрёл в последних своих временах, когда положение на социальной лестнице позволяло ему иметь пассивный доход. Теперь же, вторую ночь подряд, он просыпался рано — через несколько минут после рассвета.
Все действия следующего утра были те же, только слух и разговорчивость к нему вернулись, а голова была свободна от мыслей и посторонних звуков. За завтраком её часто тревожили переговоры Хьюго и Анны.
По привычке влив в себя всю приготовленную для него еду (что и в этот раз составляла похлёбка с картофелем и морковью), Вильям озадачился вопросом о графике рабочих смен.
— Я, конечно, не о том, сколько дней я работаю и сколько отдыхаю, я помню, что должен тебе полторы недели. Но неужели Анна выполняет этот тяжёлый, не женский труд одна, каждый день, когда ты сидишь рядом за столом, смотря на бумажки? — улыбаясь девушке, спросил Вильям. — А супчик — изумительный. Ты бы преподала хороший урок тем, кто готовил завтрак мне в Париже.
— Зачем ты приехал сюда? Ты ведь тогда не рассказал. Неужели спасался от противной еды и добрался даже до Англии? —засмеялась девушка, не дав отцу ответить на вопрос Вильяма.
— Я был там при дворе... слуга. И к моему несчастью, за заслуги, был приставлен к юному принцу Карлу. Он был привязан к матери слепой детской любовью, и я, сам не хотя того, стал выполнять приказы и её Величества. Я не могу вам рассказать подробно. — нагнетая атмосферу скрытности, несколько слов Вильям произнёс шёпотом и общий тон голоса заглушил. — Но последнее поручение я выполнил неосторожно, из-за чего вскоре моё тело Сена вынесла бы из Парижа и выплеснула на берег где-нибудь около Шуази-Ле-Руа. Но я был вовремя предупреждён фрейлиной королевы, которой незадолго до этого исправил положение при дворе, и сбежал. Я не знал, будут меня искать или нет, ведь за время моей службы я не разу не слышал, чтобы господа убивали своих слуг... Хотя мог бы догадаться, когда, проходя по утру, в коридорах не мог найти не предупреждавших о своём отлучении друзей! И, когда от Парижа меня отделяло несколько дней пути, я уже не знал, куда еду. Я закрыл глаза, поставил лошадь на дыбы, а когда она, провернувшись, опустилась на землю, поскакал прямо.
— А дальше? — когда Вильям остановился и не продолжал, простонала Анна, с интересом занявшаяся рассказом.
— А дальше более скучно. Я доехал до моря, нашёл лодочников и вместе с Элиз переправился на острова.
— У твоей лошади была красивая кличка.
— До того, как я им наградил кобылу, так звали мою соседку.
— Я не думаю, что ей было приятно, когда она узнала, что ты назвал лошадь её именем. — усмехнулась Анна, в душе которой блеснула искорка присущей женщинам ревности к незнакомкам, появляющимся в рассказах мужчин.
«Я бы с автором не согласился. Я знал многих, кому они были безразличны или тех, кто даже им сразу начинал сочувствовать. Я имею в виду героинь рассказов. Но всё же автор судит по примерам круга своего общения, а он у неё обширный, где и правду женщины завистливые.»
— Ей это уже было безразлично. Я не был свидетелем, но произошло это недалеко от дома, и когда я сбежал на крик, она была уже мертва.
— Её убили! — в испуге отшатнувшись и снова в исступлении от увлечённости припав к столу, воскликнула Анна.
— На неё упала телега, перевозившая жеребят. — печально сгримасничав, распуская руки, ранее собранные друг в друга, в большой кулак, вздохнул Вильям.
— Что за глупость! До этого могли додуматься только французы — перевозить лошадей в телеге! — недоумевая воскликнула девушка, кивая отцу. — Но я всё же не могу понять тебя. Ты назвал свою лошадь именем умершей соседки, потому что хотел оставить её в памяти?
— Я работал в королевской конюшне. Это произошло лет за тринадцать до того, как я бежал. И когда в тот день я пришёл на работу, то узнал, что тех жеребят везли к нам. Один из них хромал, и главный конюх хотел отправить её обратно коннозаводчику, но телега уже уехала. Тогда он отдал её мне и сказал продать на рынке или убить. Я простоял там целый день, но её не купили. Я пошёл и на следующий день, но тоже. Третий раз я идти отказался — слишком сдружился с ней за те два дня — и оставил в конюшне. Пришлось мне после этого пройти через некоторые унижения и грубости, но Элиз я отстоял. Ей выделили небольшой уголок. А через пару месяцев моих ухаживаний она поднялась на ноги. В то же время и я сам немного выслужился, повысил жалование и ей выделили место в общем стойле.
— Ты совсем без горечи говоришь о ней. — заметили Анна.
— Я ни о чём не жалею.
— Но ведь её украли! Как ты можешь так безразлично её вспоминать, если по твоим рассказам даже мне понятно, как ты любил её.
— Это всего лишь лошадь. Но... мне неприятно вспоминать о Франции... а она именно её мне и напоминала. — замявшись, ответил Вильям. — Дак что там о расписании?
Он оживился и повернулся к сидевшему во главе стола Хьюго, который, молча, хлебал бульон и слушал рассказ.
— Да, последние пару лет мы так и работаем.
— Ты эксплуатируешь свою дочь! А как же страсти юных лет. — подсмеиваясь, возмутился Вильям.
Но трактирщик воспринял слова мужчины серьёзно, выпрямил сгорбленную спину и строго проговорил.
— Воспитанием своей дочери я займусь сам, а ты знай, что отрабатывай и беги дальше, куда вздумаешь.
Вильям усмехнулся горячести мужчины, но не заметил, как брови его съехались, скатав лежавшую между ними кожу гармошкой, а кисти сжались в два гладких кулака.
«Все следующие утренние действия, если не помните, то можете прочить несколькими страницами ранее, только сегодня Вильям взял с собой нож.»
Весь день Вильям ходил между столами, разнося полные и убирая опустошённые стаканы. Ни с Анной, ни с Хьюго он не говорил, стараясь выслушать большее количество разговоров, из которых потом выцеживал детали быта местного населения. Нового, чем составленная им композиция времени могла дополниться, он не услышал, от того критически приказал себе более об этом не думать.
Каждый вечер паба был не похож на предыдущий. Сегодня ещё до сумерек его покинули практически все посетители, кроме одного мужчины, на вид в летах.
Оставшись без работы в зале, Вильям зашёл за стойку и принялся помогать Анне вытирать стаканы и складывать их под столешницу, где рядом с бочонком с водой, нашёл несколько открытых и уже на половину пустых бутылок с различными видами эля, из которых вчера видел только два.
— Долго он ещё. — третировал Вильям, сверля глазами оставшегося посетителя, от которого только что отошёл Хьюго.
— Думаю питы две, и он уйдёт.
— Это Томас. —продолжила Анна через небольшую паузу. — Помнишь Андрея? Он его отец.
Улыбнувшись девушке во все зубы и прижавшись к ней плечом, Вильям протянул:
— Отпустишь меня с ним поговорить?
— Он сегодня последний, так что можешь считать, что мы закрыты.
Бросив на стол тряпку, который вытирал кружки, Вильям вмиг оказался перед кузнецом. Откинувшись на спинку лавки, высокий мужчина лет сорока держал твёрдой рукой у губ, осаждённых недельной щетиной, кружку, вытягивая из неё небольшими глотками крепкий эль. Взгляд его блуждал в окне, затемняющимся с заходом Солнца, последний свет которого тенью от далеко выступающего, широкого носа покрывал повёрнутую в зал часть лица.
«Ну скорее дальше! Я не допущу траты времени на описание его торса, который, как вы сами должны понимать, у кузнеца был могучим.»
— Я Вильям. — присаживаясь напротив Томаса, назвался мужчина.
— Здравствуй. —протянул кузнец так же медленно, как перед этим отпил из кружки.
— Я, конечно, не хочу ограничивать тебе, но ты последний...
— Знаю. — Томас медленно перебил пылкую речь Вильяма.
— Тогда допей, пожалуйста, быстрее и уходи. — возмущённый манерой кузнеца и темпом речи, которым тот посмел остановить его, почувствовавший в этом намерение Томаса отобрать у Вильяма контроль над разговором, осадил он.
— Уйду, когда допью.
Даже если бы кузнец обратил внимание на лицо, сидевшее напротив него, он, так как по натуре своей был невозмутим, ничего бы не ответил на обезобразившую фасад Вильяма улыбку, из-за закрепления которой у него свело мышцы, треснула верхняя губа, а зуб, соскочивший с кости, ударился о язык. Но Томас, отпив следующую порцию эля, продолжал наблюдать за сумеречным небом, а Вильям не продолжал говорить, хотя до начала из диалога имел большой интерес к этому и придумал достаточно вопросов, чтобы задержать мужчину на две питы.
Скучая, Вильям решил отдать своему вниманию для мысленного описания видимую части лица Томаса, в подобном занятии часто находя для себя развлечение. На черепе прямоугольной формы, края которого заостряла линия роста русых волос, сходившая от висков бакенбардами, под гнётом большого носа измельчали голубо-серые глаза, не утяжелённые нависшими над ними светлыми узкими бровями. Но смотря на лицо Томаса нельзя было весь свой взгляд отдать носу, под которым краснели пухлые, обветренные губы.
Кузнец осушил питу, и Анна принесла следующую, которая заняла место своей приспешницы, плотно встав в натёртые, красные углубления пальцев.
— Ты говорил, что уйдёшь, когда допьёшь. — заметил Вильям, когда смог безболезненно пошевелить прикушенным языком.
— Говорил.
— Ты что, не хочешь со мной говорить? — не вытерпев, воскликнул Вильям, выплёскивая гнев не только в голосе, но и перебирая пальцы рук.
— Я отвечаю на твои вопросы.
Услышав крик отрабатывающего долг помощника, к концу ответа Томаса, к столу подошёл Хьюго.
— Он тебе мешает? — обращаясь к посетителю, спросил о Вильяме трактирщик.
— Нет, мы просто говорим. Возвращайся к своим делам. — Томас повернулся к хозяину паба.
В то же время перед Вильямом предстала вторая часть лица, поразившая его. Будто бы сшитое из двух разных кусков кожи, оно, после того как Хьюго горделиво отошёл от стола, перевело оба глаза на Вильяма. Новая половина была безобразна. Её лоб рассекал глубокий синий шрам, от которого отходили ветви поменьше и спускались до скул, после чего они останавливались перед обожжённой белой, дублённой кожей, накрывавшей оставшуюся часть нижней половины лица.
Вильям не смог сдержать самообладания и отшатнулся.
— Что ты хотел? — не относя кружку от губ и для удобства подперев локоть руки, которая держала питу, кулаком левой, неспешно произнёс Томас.
— Я встречался с твоим сыном, Андреем. —решив помиловать его манерность, снизошёл до разговора Вильям. — И, как я понял, он не справляется один, а я не хочу работать здесь.
— Ты мне не нужен.
— Ты загоняешь бедного мальчика.
— Иди, отрабатывай долг.
Томас, тяжело вздохнув, отвернулся к окну, а Вильям, просидев перед ним с минуту, воспрянул с новой силой.
— А после того, как я отработаю?
— Нет.
— Это потому, что я француз?
— Ты француз? — переспросил Томас, в удивлении сморщив лицо и приглядевшись к Вильяму.
— Да.
— Возможно.
И сам Вильям теперь заметил, что акцент его почти исчез, когда сознание разрешило говорить не картавя.
— А если не из-за этого, то почему? — раззадорившись, добивался ответа Вильям.
— Я с пьяницами не работаю.
— Ах это из-за долга... Ну и пусть так. — в секунду переменил настроение Вильям и вышел из зала.
Добравшись до последней комнаты, он упал на одеяло, положил перед собой нож, достал из-под головы свёрнутый плащ и, накрывшись им, отвернулся к стенке.
— Никто, никто...— не успокаиваясь, повторял Вильям в разных тонах, громкостях и интонациях, пока не уснул.
«К его счастью, Хьюго говорит громко и его бормотание никто из ужинавших не услышал, а то бы завтра ему бы уже не пришлось думать о том, куда пойти после того, как закончится отработка.»
Всё утро у Вильяма было прескверное настроение, он молчал за столом, в тишине дома слушая вместе с Анной и Хьюго скудные песни птиц, и бессловно простоял за барной стойкой до обеда.
Когда колокол пробил полдень, Анна внесла в паб и поставила на стол отца три тарелки с рагу, содержавшее в себе те же ингредиенты, что и утренняя похлёбка, но не залитые водой.
— Вильям, о чём ты вчера говорил с Томасом? — поинтересовалась Анна, когда в её тарелке оставалось больше половины рагу, а чашка Вильяма пустая стояла в центре.
— Когда ты отдала меня Андрею, два дня назад, мы с ним разговорились, подружились. — хандря, неохотно выпустил мужчина. — Раз я не могу с ним встретиться сейчас, то хотел больше узнать о нём у его отца. Но Томас не умеет говорить!
— Это ты его ещё в худшем виде не видел. — ехидно вставил Хьюго. Если бы ты не ушёл, а досидел ещё две питы, тебе бы, я думаю, понравилось, как он выговаривает слова по буквам.
— Если бы я остался, то не думаю, что тебе бы хотелось, на следующий день чинить всю мебель. — сквозь зубы огрызнулся Вильям, бесцельно смотря в зал.
— Я с детства знаю Андрея и, думаю, даже лучше Томаса. О чём ты его спрашивал? — Анна взвалила на себя тяжёлый взгляд Вильяма, пытаясь смягчить мужчину улыбкой своего пухлого лица.
— Постой. — перебила она начавшего речь Вильяма и обратилась к отцу. — Сегодня вечером, на площади. Разреши нам сходить! Здесь никого не будет.
— Пойдём вместе. — задорно согласился трактирщик, допивая эль.
— А что будет на площадь? — заинтересовался Вильям, а тяжесть эмоций начала исчезать.
— Мы встретим там Андрея. Он наверняка придёт. — не выслушав вопрос, сразу после слов Вильяма, не успев понять которые, вставила Анна.
— Зачем нам идти на площадь? — сдерживая голос тихим, улыбнувшись, повторил мужчина.
— Казнь Герберта.
От сдержанности не осталось и следа, пропала грусть и уступила первенство лихорадочному увлечению, приобретённое Вильямом после первого посещения подобного мероприятия.
— В чём он обвинён?
— И обвинён, и вина доказана, и осуждён. — всех интересовало будущее зрелище, и Хьюго занял место в разговоре.
— Он украл стадо овец, но Иоханн смог его поймать. — объяснила Анна, обрадовавшаяся воспрявшему энтузиазму Вильяма.
— Но не расстраивай меня, не может быть, чтобы только казнили!
— Перед повешеньем ему отрубят оставшееся ухо.
— Что же он украл в первый раз?
— У меня бутылку эля — удалив более обезображивающую его лицо усмешку, ответил трактирщик.
— Прекрасно! Давайте скорее с этими закончим... Доедайте быстрее... И поспешим на площадь. — с ликованием и трепетным волнением командовал Вильям.

Мужчина не мог усидеть на месте — подпрыгнул со стула, бегом отнёс тарелку в свою комнату, где бросил её на стол, и, вернувшись в зал, начал бегать между столами, прислуживая посетителям.
Колокол пробил четыре часа, и опьяневшие англичане начали свой путь к выходу из паба, а Вильям, которого чувство скорого наслаждение беспрерывно наделяло силами, собирал деньги и относил Анне пустые питы, каждый раз при встрече заигрывая с девушкой.
К пяти часам паб опустел.
— Скорее, скорее! — торопил Вильям, подскакивая к Анне и вытирая последние кружки, подбегая к окнам и закрывая ставни.
Прибрав паб в вид, достаточный для закрытия, Вильям подхватил стоявшую у стола Хьюго Анну под руку, и они выбежали из заведения. Отец беглянки, ещё не успевший досчитать проданного алкоголя, сперва было возмутился поступку мужчины, но тут же вспомнил объяснение Вильяма в первый день, когда тот вдавил его в стену, и возвратился на место, не сказав ни слова.
— Постой, постой, Вильям! —останавливала Анна бегущего и вместе с тем тянущего её за собой Вильяма.
Она упёрлась ногами в рыхлую дорогу, зацепилась за рытвину и затормозила Вильяма.
— Ну что! — горячась, воскликнул мужчина, но, повернувшись, увидев красное, запыхавшееся лицо спутницы, смягчился. — Прости. Давай пойдём, но не медленно. Согласна?
Анна не могла ответить — задыхаясь, она махала перед лицом руками, пытаясь разогнать около него небольшой ветер. Отдышавшись, девушка выпрямилась и подала Вильяму руку, которую тот с жаром схватил и хотел было снова понестись на площадь, но, вспомнив обещание, зашагал, через пару метров перенеся свою руку на не очерченную талию Анны.
До рынка пара шла одиноко, и была несколько раз опережена более быстро шагавшими мужчинами.
— Как давно ты знакома с Андреем? — спросил Вильям, после того как они возобновили путь.
— Я же говорила — с детства. — недовольным голосом, от того, что мужчина весел и полон сил, когда у неё всё ещё кружится голова, что всё равно смягчалось влажным, прохладным воздухом, выговорила Анна.
— Я помню, но это понятие растяжимое: с пелёнок, лет с пяти или познакомились уже на улице. — уточнял Вильям, прижимая девушку к своему плечу.
Успокоив нервы, Анна облокотила голову на костлявую руку мужчины, сухощавость которой была заметна по висящей на ней ткани рубашки, не закрытой плащом, в спешке забытым дома, которые выкраивались по одному лекалу на жилистых крестьян.
— С детства. — мягко начала рассказ девушка, а Вильям, заслушиваясь её нежным голосом, присмирел. — Я расскажу, но я знаю это только по рассказам других... Я с отцом об этом не говорила, а он и не начинал. Андрей старше меня на один год, и ещё до его рождения отец и Томас были хорошими друзьями, лучшими и единственными друг у друга. Оба женились... сначала родилась сестра, а через пять лет мы — Андрей и я... наши семьи крепко дружили — я могла ночевать неделями в кузнеце, и отец с мамой не волновались; то же и с Андреем. Интересно, когда мама сидела с тётей Идой — женой Томаса — они мечтали, что умрут в один день?..
— Если тебе трудно, можешь не продолжать. — заботливо предостерёг Вильям, когда девушка замолчала.
Анна не поднимала на мужчину покрасневших глаз, но слёзы не текли, а только заполняли глазницу, размывая перед девушкой обзор дороги. Несмотря на то, что мать Анна помнила плохо, у неё осталось к ней сильное детское чувство привязанности. Вытерев глаза рукавом платья, а после проведя им по носу, девушка продолжила:
— Мы с Андреем были очень шумными и непоседливыми детьми, и родители сильно от нас уставали, поэтому раз в несколько недель отводили нас к бабушке с дедушкой, а сами уезжали куда-то. Когда мне было пять, нас поручили на день родителям Томаса, а сами ушли к берегу. Они парами гуляли у обрыва: папа с Томасом, а мама с Идой. Недалеко было поле с цветами, и Томас с отцом пошли нарвать букеты для жён. Начался дождь, он был и за день до этого. Но родителей это не смутило, и они продолжили отдыхать. Пока папы старались с цветами, мамы прошли чуть дальше и зашли на выступ. Первым собрал цветы Томас, а папа возвращался уже когда тот был в нескольких метрах от мам. Они стояли, наклонившись, и смотрели на реку. А дождь был сильным, и земля уже не могла сдержать влагу... и тогда.
Анна остановилась и заплакала. Успокаивая её, Вильям обнял девушку, и, молча, они простояли несколько минут, пока Анна не расцепила свои руки, крепко сдавливающие спину мужчины, и закрыла ими лицо, после чего натёрла глаза, вытерла всё лицо рукавами, так что большая часть ткани потемнела.
— Они упали. —дрожавшим голосом снова начала Анна, до конца рассказа часто утиравшая лицо кистями рук. — Томас побежал к ним, а когда добежал и отец, то увидел, как Томас держал двумя руками Иду, а тело мамы уносило течение. Она уже была мертва, так как упала на скалу. Но и Томас не смог удержать жену — дождь намочил их руки, и они расцепились. Ида упала в воду и течение сильно побило её о камни. Её вынесло к берегу, и Томас отнёс её домой, а тело мамы утонуло. Вечером Ида умерла.
— Но почему...
— Я ни с кем не говорила. Но... если тебе было неприятно слушать...
— Хорошо, что ты рассказала. Если бы ты держала это в себе, то не смогла бы отпустить это.
— Спасибо, что выслушал. — наконец лицо Анны натянулось нежной улыбкой, и она открыла Вильяму всё ещё красное лицо и снова, но не на долго, обняла его.
Они прошли рынок, и шли уже в окружении всё больше пополнявшейся с соседних улиц толпы, и начали подниматься к срамящей улице, после которой перешли на площадь.
— При мне Хьюго неласково обращался и с Томасом, и с Андреем. — вспомнил Вильям, когда девушка его отпустила.
— Отец винит Томаса в смерти мамы. Он считает, что Томас спасал только Иду и не ухватил маму за руку. Ты же видел его шрам на лбу? Когда Томас пытался затащить Иду на берег, но ударился о камень и из-за дождя проскользил по нему.
— А что за белое пятно у него на щеке?
— Это ожог. Через пару недель после того отец пришёл в кузницу о чём-то поговорить. Они подрались, отец приставил его подбородок к раскалённому металлу.
— Жестоко.
— В ответ Томас прорезал ему живот тем же кликом, но уже остывшим.
— Ты очень откровенна с незнакомым человеком, которого к тому же многие считаю пьяницей, а некоторые из-за этого не хотят брать на работу. — заметил Вильям, набирая шаг, когда Анна приноровилась к темпу.
— Мы живём с тобой в одном доме несколько дней. —усмехнувшись, парировала девушка. — Да и ты сам нам рассказал много о себе. Даже больше, чем я.
— Ну да...— задумался мужчина. — Да, значит, мы уже и не незнакомые.
— Но я всё ещё чувствую какую-то стену между нами, будто она не даёт тебе или мне что-то сказать другому. — когда они преодолели зловонную улицу и, смешавшись с собравшейся на площади толпой, начали пробираться к эшафоту, забормотал Вильям.
— Нет, я подобного не замечаю. — от неудобства поворачивать голову, расталкивая перед собой спины, вычищая путь к центру, сжато ответила Анна.
Но Вильям, шедший за ней, не чувствовал стеснения и, разговаривая больше с собой, продолжил:
— Но что-то мешает мне. Мне никогда ничего не мешало! Что-то надо делать и срочно...
— Давай останемся на площади после казни, не пойдём сразу домой. — услышав размышления мужчины, предложила Анна.
— Прекрасная идея! Ну давай, давай быстрее.
Вильям заторопился, когда колокол пробил шесть, и, обогнав девушку, принялся с новой силой разбирать себе путь. Отвоевав себе место в первом ряду, а Анну оставив за собой, он достиг цели, когда Герберта ещё не вывели.
Публика горячилась от нетерпения, позади слышались крики недовольных задержкой, но в то время из стоявшего за эшафотом здания был выведен осуждённый.
«Видимо, мне придётся взяться за работу редактора более скрупулёзно и очистить текст от мусора. А именно в этот раз описание оборванного, грязного — в общем во всем противного вида одежды и внешности Герберта.»
С ним следовал конвой: священник и пятеро мужчин, в которых сложно было признать солдат и их командира, отличавшихся от собравшихся только имением оружия и более плотной на вид одеждой. Все взошли на эшафот, солдаты встали по краям, священник вышел вперёд, а командир вместе с Гербертом встал за ним. Служитель церкви развернул свиток, всё прошлое время который мял в руке, и прочитал грубым, медленным голосом:
— Герберт Кёрт, подмастерье в лавке мастера Элиота, твой приговор — смертная казнь, путём повешенья, с предварительным отсечением левого уха. Ты признан виновным и осуждён за кражу стада овец у пастуха Иоханна, которым был пойман и предан суду, где признал совершённое деяние. Только что тебе дали возможность очиститься и покаяться; что ты и сделал. У тебя есть право на последнее слово.
— Я всё сказал. — от истощения Герберт не мог громко говорить и лишь не спеша пошевелил ссохшимися губами.

Публика, наполовину состоявшая из пьяных мужчин, оживилась и ликовала. Несколько радостных возгласов послышалось и от Вильяма.
Священник встал в паре метров от петли. Командир подвёл Герберта к высокому стулу и остановил, когда тот хотел на него подняться, в то же время к ним уже шёл палач.
Он вытащил из ножен широкий и, видимо, тупой нож, так как избавляя Герберта от последней раковины, резал её, как мягкий, сминающийся под напором лезвия, хлеб. Осуждённый инстинктивно кричал, страшно визжал, а зрители, ещё более раззадоренные выступившей кровью, с большим энтузиазмом перекрикивали его. Отпилив ухо, палач вложил окровавленный хрящ в связанные кисти Герберта и ушёл, отдавая ножны с вложенным ножом стоявшему у самого края помощнику, пока вор взбирался на стул, поддерживаемый всеми солдатами. Священник начал шептать, а палач вернулся к стулу. Солдаты встали на места, на эшафоте царила тишина, но толпу, предвкушение следующего действия, возбуждало. Герберт блуждал глазами по собравшимся, остановился на одном и опустил голову. Командир кивнул, и палач толкнул стул.
«Никто не расскажет вам о том, что случилось далее лучше меня, ведь никто не видел казнь столько раз, на скольки присутствовал я. Петля резко затягивается... кстати, хотя рот у Герберта и до того был закрыт, но всё же я не могу не разоблачить эту ложь. Сколько вашего кинематографа я не смотрел, всё вижу, как у повешенного открыт рот и высунут язык. Что за мерзость! Как можно так открыто врать! Да, язык торчать может, но он будет прикушен нижней челюстью, и то я видел это не более сотни раз.
Горло сдавливается, челюсти стискиваются. Он больше ощущает сжимающую его горло верёвку, нежели удушение. Он бесконтрольно хочет ухватиться за верёвку, но руки связаны. Ощущение удушья нарастает лишь с ходом времени. Странно, он практически не шевелится. Но всё же более половины пытаются достать ногами до пола, что конечно же у этих дураков не получается. Уж если попался, то из петли точно не выберешься. Но это ещё не агония!
К его лицу всё ещё поступает кровь — оно краснеет. Сорок три секунды — невыносимо долго — кажутся вечностью, но страдания его на этом заканчиваются — он теряет сознание. Но тело живо. Перегруженные центры определения окиси углерода в крови заставляют мозг посылать беспорядочные сигналы мышцам. Грудная клетка начинает беспрерывно, резко двигаться, сохраняя последние надежды на поглощение кислорода. Вскоре всё тело начинает биться в конвульсиях.
Ничему их прошлые казни не учат! Могли бы связать ноги, и он бы не махал ими через весь эшафот. Но перед этим коленки Герберта достали на одну минуту до подбородка, а уже после началась его пляска. Минут через пять он останавливается, и тело его струнно выпрямляется и до полукруга прогибается назад. Хорошо, что хотя бы столб установили сбоку, а то бы он не смог обрадовать нас такой формой высшей гимнастики... если такая и есть... но если нет, то знайте, что её придумал я.
Ухо стиснули пальцы, а связанные руки поднялись к груди. Как это красиво! Как это портит лужа под ним. Да, это потеря контроля над мочевым пузырём.
Представление окончено спустя двадцать минут. Актёр выпрямился, и был снят со сцены.»
Каждое новое движение тела знаменовалось свистом и криками публики, затихавшей во время самого действия, но ни в одно мгновение на площади не было тихо.
По завершении судопроизводства, толпа тронулась с места и представляла теперь не единый ком, а много мелких сгустков — групп от двух до пяти человек. Вынесенные течением масс, Анна и Вильям оказались у зловонной улицы.
— Мы хотели остаться. —напомнила девушка, когда мужчина взял её за руку и потянул на дорогу к дому.
— Как я мог забыть твоё предложение. —в раззадоренном представлением Вильяме всё ещё играли возбуждённые чувства, и он громким, нечаянно писклявым голосом продолжил. — Ты хотела погулять. Дак идём!
Вильям потянул её на улицу, но Анна сопротивлялась.
— Мы ещё успеем пройти там на обратном пути. Ты первый раз в Англии?
— Да. —бесконтрольно слетала с языка мужчины ложь, придуманная мыслями без труда должника.
— Тогда ты обязан осмотреть наш город, а я обязана показать тебе самые лучшие его места. — воскликнула Анна, так же бывшая в восторге от казни.
— Раз моим провожатым будешь ты, то я доверюсь, даже если выведешь меня из города.
Анна подпрыгнула, поворачиваясь к площади, а Вильям, к приземлению подбежав к ней, приобнял спутницу, а её рука легла на его плечо. И они пошли в ту сторону, вверх по площади, куда пытался увести Вильяма Андрей. Бывшая толпа, разошедшаяся половиной по площади (когда вторая с неё ушла), всё равно затрудняла движение, и паре пришлось идти не спеша в такт с ней. Коротая время, Анна у каждого дома вспоминала истории, произошедшие с ней, и большая их часть касалась детских лет — того времени, когда весь свободный ото сна день она проводила с Андреем.
К площади прилегало множества более мелких улочек, и вскоре толпа разбавилась освобождённым местом, и пара зашагала вольно. Окончив бессчётный рассказ, Анна оглянулась на следующий дом и остановилась — на нём висела вывеска лавки мастера Элиота.
— Ты же хотел поговорить с Андреем. —взволнованно проговорила она.
— Он подождёт до завтра, а нам ещё...
— Нет, давай лучше сходим сейчас. — настаивала Анна, и через пару препираний Вильям согласился.
Постучав в дверь, первой вошла Анна, за ней с уже угасшим энтузиазмом следовал Вильям. Изнутри магазин походил на аптеку...
«Но ею не являлся.»
...и в то же время на обычную комнату. Небольшая площадь помещения более отводилась квадратному, занимавшему центр столу, все стены и пол были заняты баночками, букетами трав. ...
«Будто в госпитале Мелиссы, только вещиц больше... намного больше.»
... Кроме одного широкого окна, разделённого входной дверью, и парой свечек, комната ничем не освящалась, оттого, входя в неё со светлой улицы, казалось, что магазин не работает, а хозяин забыл закрыть дверь, так как ни за прилавком, небольшим столиком, стоявшим в метре от стены, ни в какой-либо другой части комнаты никого не было. Зная эту световую ловушку, Анна потёрла глаза и, снова посмотрев вглубь помещения сказала:
— Здравствуйте, мастер Элиот.
Но Вильям всё ещё никого не видел и схватил Анну за руку, которая пошла к центральному столу.
— Анна, ты что? Там никого нет. Придём завтра.
Вместо слов девушка закрыла ему глаза, провела несколько раз по векам тёплыми пухлыми пальцами и отошла, а Вильям спешно поднял веки, когда Анну уже подходила к до этого невидимому мастеру Элиоту.
«Старику лет шестидесяти двух, с длинной редкой козлиной бородкой, красным не от пьянства лицом.»
Анна выдвинула стул, занявший место недалеко от сидевшего, опёршись о стол, мастера Элиота. Вильям подходить не спешил, так как больше сидячих мест он не заметил, и начал осматривать комнату. В которой его не удивило ни наличие ливера различных размеров, ни куриных голов и ног, ни рогов и черепов крупного скота, ни проросших грибов, ни пиявок и прочих морских обитателей, теснившихся в стоявших у прилавка бочках. Окончив осмотр у правой стены, Вильям был крайне огорчён наличием стоявшего у неё Андрея, что с лёгкостью скрыл.
Найдя стул у левой стены, рядом с прилавком, Вильям просидел на нём, слушая единственный звучавший в комнате голос — Анна пыталась утешить мастера Элиота, узнать причину поступка Герберта, но старики только мотал головой, а в конце ответил на всё разом.
— Не знаю.
А после встал. Его тут же вывел Андрей в соседнюю комнату, и Анна с Вильямом остались наедине. И, подойдя друг к другу, начали вместе:
— Мне его жалко...
— Пойдём дальше...
Оба осеклись: Вильям улыбнулся, а Анна потупила взгляд.
— Нет. — тут же резко продолжила девушка, отходя от мужчины и злобно посмотрев на него. — Я не уйду. Ты видел в каком он состоянии? Его нельзя оставлять одного. Иди лучше домой... Нет, подожди, Андрей тебя отведёт. И скажи отцу, что я, может быть, и завтра не приду.
— Я останусь с тобой. — бесследно улыбка исчезла с лица Вильяма, глаза округлились, уши оттянули кожу, а брови изогнулись. — Я помогу...
— Не стоит. — остановил напор мужчины, когда тот подскочил к Анне, Андрей, вернувшийся без мастера Элиота. — Нам всем лучше оставить его одного.
— А если ему что-нибудь понадобится? —упорствовала Анна, приближаясь к входу в комнату.
— Он чувствует себя лучше, чем выглядит. — Андрей пресёк попытку девушки заглянуть в комнату и, подсветив затуманенное лицо небольшим пламенем тонкой улыбки, поставил Анну перед собой, и продолжил. — Мастер Элиот не только знает, как помочь другим, но и не забывает о себе. Нам надо только его оставить одного, и завтра лавка снова откроется.
Анна, вздохнув, села на стул, ранее занятый ушедшим, и прождала на нём несколько минут, прислушиваясь к звукам, доносившимся из входа, занавешенного тканью. Андрей и Вильям тоже заняли оставшиеся места. Прослушав ровный, тихий храп в течение недолгого времени, девушка тяжело поднялась, мужчины более быстро повторили её действия, и в их сопровождении она вышла из лавки.
Всё ещё было светло, площадь возобновила обычное течение горожан, но Анна свернула вниз — к месту казни и зловонной улице. Под её предводительством группа шла медленно, Вильям и Андрей шли за ней на расстоянии в один шаг, не обгоняя и не отставая от девушки, как она, наклонив головы и смотря на землю.
— Но почему? —вдруг развернувшись, воскликнула Анна, чего испугался Вильям и чуть не подпрыгнув, поднял глаза на девушку, Андрей же был окаменело спокоен.
— Что? — подумав, что Анна сделала слишком долгую паузу, переспросил сын кузнеца.
— Почему он украл тех овец?
Анна прислонилась к стене дома, а сопровождающие встали по обе стороны от неё.
— Я не могу тебе сказать. Ты знаешь, я не вру тебе, но поверь, если ты не получишь верного ответа, тебе будет спокойнее. — ласково уверил Андрей.
— Посмотри на неё! —никогда не оставляя себя вдалеке от разговора, вмешался Вильям. — Ты хочешь, чтобы она заплакала? Любые слова не имеют никакую цену, в сравнении с несчастьем Анны.
— Андрей, приговор страшнее причины. Скажи!
Упрашивать юношу долго не пришлось и, когда Анна уже одним словом перешла на угрозы, он согласился, от нерешительности хмурясь, смотря на её грозное лицо.
— Я расскажу по дороге.
Группа отошла от дома, и Андрея, для равномерной слышимости, окружили. Юноша молчал, сам с собой обдумывая начало повествования.
— Мы ждём. —нетерпеливо подначивало разогревшееся любопытство Вильяма.
Встряхнув головой так, что кончики коротких волос стрясли с себя смешанную с потом пыль, сформировавшуюся в небольшие грязевые комочки, Андрей снова приклонил её и, прокашлявшись, заговорил:
— Я думал, как легко начать, чтобы нерезко перейти о причине... Но сперва зарекитесь, что не будете переспрашивать меня о том, откуда я об этом узнал.
— Хорошо. —успокаивая Андрея, семенящие шаги которого выдавали его беспокойство, ответили оба.
— Я скажу, как есть. Герберт связался с какими-то людьми. Я их не видел, но знаю, что они живут в лесу...
— Разбойники. —прошептала Анна, настроение которой, из-за долгой нерешительности сына кузнеца, исчезло, и шла девушка, обхватив себя за живот руками с ничего не выражавшим лицом.
— Я думаю, это они попросили Герберта увести стадо.
— Ты думаешь? —придрался внимательный к словам Вильям, больше для того, чтобы насмехнуться над юношей, чем поправить его.
— Да. И очень сильно в этом уверен. — твёрдо возразил Андрей, поставив голову в привычное её положение.
— Мне то всё равно, а вот ты, Анна, поверила ему?
Девушка шла в стороне, будто мыслями была отвлечена от разговора, но Вильяму ответила быстро, не изменив безразличия лица.
— Да. — и опережая вопрос Вильяма добавила. — У меня нет причин не доверять Андрею.
— Ладно, не в той я форме, чтобы переубедить двоих.
В молчании и спеша пересёкши зловонную улицу, группа направилась к рынку, а Вильям, сегодня не терпевший долгих молчаний, обратился к шедшему справа от него Андрею, повернув к нему голову и наклонив её так, что казалось, он пытается в него заглянуть:
— Ты ещё долго будешь с нами идти?
— Нет. — немужественным, но и нелёгким женским голосом кратко отозвался юноша.
— И хорошо. А где именно ты свернёшь? — сомкнув руки за спиной, как допытливый ребёнок, не имеющий дела, пристаёт родителям, так и Вильям продолжил допрос.
— Скоро. — не поворачиваясь к спрашивающему, пробираясь взглядом через наполненные грязным веществом лужи, небрежно ответил Андрей.
Вильям хотел продолжить, но встретил взгляд Анны, показавшийся ему не только недовольным, но и грозным, чему сопутствовали также сжатые губы. До того как Андрею пришлось с ними расстаться, скудно распрощавшись, не доходя до рынка, он свернул на прилегающий к нему, параллельный зловонной улице проулок.
— Может быть, перенесём нашу прогулку на завтра? —когда Анна взяла его руку, предложил Вильям.
— Не знаю.
— Ты права. Я вижу, сейчас для тебя не лучшее время. —остановившись, решив не отказываться от запланированного на прогулку прогресса и выполнить хотя бы его часть, сладкоголосо сказал Вильям, притягивая к себе девушку. — Видимо, ты знала этого Герберта, ...
«Нет, я уже не могу вытерпеть! Ах, ладно, подожду окончания сцены.»
... но зачем отыгрывать его смерть и на себе? Подумай, ты не сделаешь лучше ни мне, ни себе, ни кому-либо ещё, если перестанешь улыбаться и весь вечер проходишь с этим лицом... оно и меня заставит грустить. Давай я сделаю магию... только не беги и не проси сжечь меня на костре. Я тебя обниму, а когда отпущу, твоё лицо будет сиять улыбкой, так же ярко, как это заходящее Солнце.
От слов сразу приступив к делу, договорив, Вильям прижал не сопротивляющуюся Анну к себе и поместил свой подбородок на её голову. Продержав её в своих руках не более минуты, мужчина ослабил напряжение, но Анна не отошла от него и стояла, сдавливая его рёбра тяжёлыми предплечьями, от чего Вильяму пришлось снова положить руки на её холодное, но влажное от впитывания нескончаемого пота платье. После ещё полуминутного терпения Вильяма девушка сняла захват и подняла на так же отпустившего руки мужчину лицо с улыбкой, натянутой неумело скрытно.
— С ней твоё и без того красивое лицо становится привлекательнее ещё в тысячу раз. — подыгрывая, воскликнул Вильям и хотел прельстить Анне ещё одним комплиментом, но девушка закрыла его рот поцелуем.
«Фу, гадость какая. Мне даже жалко автора, которая десять минут думала о том, как описать эту противную сцену (хотя ей уже приходилось писать подобные слова, просто меня тогда не было), и не хочу её продолжать. Потом они поулыбались друг другу и пошли домой, хорошо ещё, что молча.
Дак о чём я пытался, но всё же не начал. Что за глупость у этих людей, я сейчас больше говорю об этой девчонке — радостно бежать на казнь, зная кто умрёт, а после этого плакать? Я этого не понимаю! Но всё есть, как описала автор, как толстушка поступила.»
Сделав менее, чем планировал, и получив более, чем ожидал, Вильям, полностью обескураженный настроением Анны, превышавшим норму весёлости, вернулся в паб к ужину.