Принцесса.
Лимузин остановился в 50 метрах от школьных ворот. Водитель обернулся на меня:
— Здесь вас высадить, барышня?
Я кивнула, сжимая ремень рюкзака. Сердце бешено колотилось — все эти месяцы я мечтала никогда больше не переступать этот порог.
Школьный двор встретил меня знакомым гомоном. Но уже через секунду вокруг воцарилась мертвая тишина. Одноклассники замерли, разглядывая:
- Новую форму от Burberry
- Кожаный рюкзак из коллекции Prada
- И меня саму — вымытую, ухоженную, с маникюром
Первой опомнилась Лера Соколова:
— Ого, сиротка приоделась! Кого на этот раз обворовала?
Хохот прокатился по кругу. Я привычно опустила голову, но вдруг вспомнила Артёма. Его ледяное "Ты теперь моя".
— Мой спонсор, — ответила я ровным голосом. — Хочешь познакомлю?
Лера замерла с открытым ртом.
Учителя шептались в углу. Директриса вызвала меня к себе сразу после звонка:
— Яна, мы рады твоему возвращению, но... — она нервно теребила очки. — Кто этот человек, который прислал нам письмо о твоём опекунстве?
Я сжала кулаки под столом:
— Артём Калинин. Он...
— Генеральный директор "Калинин Холдинг"? — в голосе директрисы вдруг появились нотки подобострастия. — Милая, почему ты сразу не сказала?
После уроков меня ждал не только лимузин.
У школьных ворот стоял он сам — в тёмном пальто, с презрительной усмешкой на губах.
— Ну что, малышка, как первый день?
Я вдруг побежала к нему, забыв про все правила приличия.
— Они все смотрели на меня как...
— Как на принцессу, — закончил он, поправляя мой воротник. — Так и должно быть.
В машине он молча взял мою руку и перевернул ладонью вверх.
— Кто это сделал?
На запястье краснела царапина — Лера "случайно" задела меня заточкой.
— Не важно...
— Всё, что касается тебя, важно, — его голос стал опасным. — Завтра она извинится. Перед всей школой.
Я хотела возражать, но вдруг заметила его взгляд. Впервые за все дни я увидела в этих глазах не холод, а ярость.
Ярость за меня.
— Спасибо, — прошептала я.
Он резко отвернулся к окну:
— Не благодари. Это моя работа.
Но когда машина тронулась, его пальцы всё ещё сжимали мою ладонь.
Крепко. Намертво. Навсегда.
Когда мы вернулись домой, Артём вдруг стал другим. В машине он еще был этим властным, уверенным в себе человеком, но стоило переступить порог квартиры, как его движения стали осторожнее, а взгляд — мягче.
— Садись, — сказал он, указывая на кухонный остров.
Я послушно забралась на высокий стул, болтая ногами. Артём достал из шкафа аптечку и принялся обрабатывать мою царапину. Его пальцы, такие большие и сильные, сейчас двигались с хирургической аккуратностью.
— Больно?
Я отрицательно покачала головой, хотя спирт немного щипал.
Он закончил, но не отпустил мою руку, а вдруг провел большим пальцем по внутренней стороне запястья.
— Ты сегодня молодец.
— Правда?
— Я никогда не говорю того, чего не думаю.
На кухне воцарилась неловкая тишина. Я заметила, как его взгляд скользнул по моей форме, задержался на расстегнутой сверху пуговице блузки.
— Ты... — он запнулся, что было для него необычно. — Ты хочешь ужин?
Я кивнула, и он вдруг улыбнулся — впервые за все время.
— Тогда поможешь мне готовить.
Артём оказался удивительно терпеливым учителем. Он стоял сзади, поправляя мои движения, когда я пыталась нарезать овощи.
— Не так, — его грудь почти касалась моей спины. — Тоньше. Видишь?
Его руки легли поверх моих, направляя нож. Я почувствовала, как тепло разливается по всему телу.
— Ты дрожишь, — заметил он.
— Просто... холодно.
Артём нахмурился, снял свой пиджак и накинул мне на плечи. Он пахло его одеколоном — древесиной и чем-то свежим.
За ужином он рассказывал о своей работе, иногда спрашивал о школе. И хотя его вопросы были краткими, я чувствовала — он действительно слушает.
— А почему... — я запнулась, боясь перейти границу.
— Говори.
— Почему ты решил помочь именно мне?
Он отложил вилку, задумался.
— Потому что увидел себя в тебе.
И вдруг его рука потянулась через стол, чтобы убрать прядь волос с моего лица. Палец случайно задел щеку, и мы оба замерли.
В его глазах было что-то новое — не привычный холод, а какое-то внутреннее смятение.
— Пора спать, — резко сказал он, отодвигаясь.
Но когда я пошла к своей комнате, он окликнул меня:
— Яна.
Я обернулась.
— Завтра... завтра я отвезу тебя в школу сам.
Я улыбнулась и кивнула.
В своей комнате я прижалась к дверям, слушая, как он ходит по гостиной. Его шаги были тяжелыми, нервными.
И я поняла — он тоже боится.
Боится этой странной связи между нами.
Боится собственной нежности.
Но больше всего — боится потерять меня.
Я проснулась от странного звука. Часы на тумбочке показывали 2:47.
Тихо выскользнув из комнаты, я увидела свет в гостиной. Артём сидел у окна в одном только белом хлопковом свитере, закатанном по локтям. В руке он держал стакан с чем-то янтарным.
— Не спится? — прошептала я, останавливаясь в дверном проёме.
Он вздрогнул, но не обернулся:
— Иди спать, Яна.
Я подошла ближе. В лунном свете его профиль выглядел уставшим — тени под глазами, напряжённая линия губ.
— Мне приснился кошмар, — соврала я. — Можно я посижу с тобой?
Он тяжко вздохнул, но подвинулся на диване. Я устроилась в метре от него, поджав ноги.
— О чём думаешь?
— О работе.
— В три часа ночи?
Наконец он повернулся ко мне. В его глазах было что-то беззащитное, почти человеческое.
— Ты слишком много вопросов задаёшь.
— А ты слишком мало отвечаешь.
К моему удивлению, он хмыкнул.
— Наглеешь, малышка.
Это прозвище, сказанное таким мягким, ночным голосом, заставило меня задрожать.
— Ты же сам сказал — я твоя. Значит, имею право знать, что у тебя на уме.
Он откинул голову на спинку дивана, закрыв глаза:
— Я думаю... что не должен был тебя забирать.
Как ножом по сердцу.
— Почему?
— Потому что... — он открыл глаза, и в них читалась настоящая боль. — Я не знаю, как быть с тобой.
Я рискнула придвинуться ближе. Наши колени почти соприкоснулись.
— А просто... будь.
Он резко встал, отойдя к окну.
— Ты не понимаешь. Мне нельзя...
— Что нельзя?
— Чувствовать! — он обернулся, и я увидела в его глазах бурю. — Ты ребёнок, Яна. А я...
— Ты человек, — встала я и подошла к нему. — Просто человек, который спас меня.
Мы стояли так близко, что я чувствовала его дыхание. Он дрожал — этот сильный, властный мужчина дрожал, как первый снег.
— Я не знаю, как это делать, — прошептал он.
— Что?
— Заботиться. Бояться. Чувствовать.
И тогда я сделала то, что должно было сделать давно — обняла его.
Сначала он окаменел. Потом его руки медленно обняли меня в ответ.
Мы стояли так, пока за окном не начало светать.
И впервые за долгие годы мы оба чувствовали себя дома.