Сказка о драконе и принцессе [стекло немношк] · Лиза
Что бы вы стали делать, окажись вы обнаженными в комнате с драконом, которого желаете?
А Сиэс Филитэарн Феррерс дрожал всем телом от усталости, злости и страха, и смог унять дрожь только лишь когда Сар выдохнул облачко дыма ему на щеку и прошелся пальцами по напряженным плечам.
– Прости меня за то, что это – все, что у нас есть, – Сиэс, должно быть, продолжал начатый ранее диалог, как продолжал нервно кусать губы и все никак не мог восстановить дыхание. – Прости, что это все.
Сар опустил свою большую ладонь ему на затылок и мягко провел по волосам. Заложил непослушную – лишь до утра – прядь волос за острое ухо.
– Что ты видишь, когда закрываешь глаза? – спросил так мягко, как только мог.
Сиэс глухо и отчаянно застонал.
– Улыбку отца, – ему словно было больно, но он не мог отвести взгляд от лица любимого, просто никак не смог бы, даже если бы от этого зависела его собственная жизнь. Поэтому он смотрел на Сара широко распахнутыми глазами и продолжал. – Он улыбается, так, как они с Рином умеют, и говорит, что… – голос его пресекся, по всему телу пробежала судорога, но выражение так и осталось бесстрастным. Сиэс вдохнул, наконец. – И он позволяет. Позволяет, так легко, и лучше бы запрещал, ругался и проклинал меня, что угодно, только бы не так…
Синева его глаз словно бы выцвела до серости, или Сару так только казалось в полутьме спальни. Золотые волосы рассыпались по алой чешуе и смотрелись на ней дивно, как в сказке.
Миэтилю нравится носиться вокруг и требовать сказку о принцессе и драконе, он издевательски хохочет и хитро переглядывается с Литти, но правда в том, что это действительно чудесный, сказочный дар для них обоих. Золото и огонь. Мгновение и вечность. Соревнование между памятью и небытием.
– Я не знаю, что мне делать, – Сиэс уронил голову на руки, а руки его лежали на Саре, и получилось так, что он просто уткнулся носом ему в грудь. Уткнулся и затрясся мелко-мелко, будто бы плакал, хотя глаза его оставались сухими.
– Эсси, – Сар обнял его, и Сиэс прильнул к его руке, словно на этих объятиях заканчивался весь его мир.
Этот дракон и правда любил его так, что этой любви хватило бы на весь Архипелаг, и на соседние королевства бы еще осталось. На самом деле принцесса с золотыми волосами в этой сказке не заперта в башне, принцессе просто всегда холодно. А драконий огонь ее спас.
– Я спросил его о свадьбе, – бесцветно продолжил Сиэс, не поднимая головы. – Он смеялся так, что опрокинул бокал с вином. И я не знаю, я правда не понимаю, я не знаю, что мне…
– Но я еще жив, – Сар оставался спокойным и будто бы даже слегка веселым, но тот, кто хорошо знал его, прочитал бы в глазах боль и огромную тревогу за свою остроухую любовь. – И у нас впереди много лет счастья, столько, что ты успеешь забыть, как страшно тебе было сегодня, и будешь помнить только то, как сильно мы друг друга любим.
Сиэс кивнул, не поднимая головы, и Сар продолжил ласково, бархатно что-то ему говорить.
ххх
Миэтиль Анариэн Феррерс поднимался по лестнице в свою спальню уже полчаса.
Они с Оромэ шли в обнимку, хихикали, целовались на каждой площадке и уже едва не уронили с галереи вазон с какой-то пальмой, когда Оромэ вздумал подсадить Рина на перила, чтобы удобнее было расстегнуть на нем штаны. Рубашку своего парня перед входом в замок младший лорд Феррерс еще кое-как застегнул на одну пуговицу (получилось криво), а про свою напрочь забыл, так что она сползала с его плеча, да еще и ужасно намокла от соленых влажных волос. У Рина в руке была еще не начатая бутылка вина, у Оромэ – открытая внизу, на пляже, и уже почти пустая.
И они как раз смеялись над чем-то, перемежая смех с поцелуями, когда наконец лестница кончилась, и началась ковровая дорожка в коридоре. Хороший знак.
Дверь в первую комнату за углом была лишь прикрыта, и они одновременно услышали тихие голоса. Замерли на несколько мгновений, прислушиваясь.
– Он плачет, – Оромэ поправил ужасно обляпанные Рином и, кажется, даже с отпечатком вина очки на лбу.
Рин медленно наклонил голову к плечу, будто не сразу понял, к чему он это.
– Мы не вмешиваемся в дела друг друга, тем более, он наверняка не один. Я не…
Оромэ взглянул на него задумчиво и печально, ободряюще приобнял за талию.
– Если бы ты услышал, что наша мелочь плачет, то вломился бы к ней, с кем бы она там ни была. Думаю, она раскричалась бы или даже укусила тебя, но была бы благодарна просто до луны и обратно. А?
Рин пробежал пальцами по его плечу под рубашкой, тронул сережку, как кошки играют с лентой, и оставил в уголке его губ смазанный, пьяный поцелуй.
– Я скоро приду, – прошептал он Оромэ на ухо. – Совсем скоро. Прости. Где постель ты знаешь.
Оромэ подмигнул ему, подталкивая к чужой спальне, и Рин скорее, пока не передумал, тронул ручку двери, то ли забыв, то ли нарочно не став стучаться.
В спальне у Сиэса было темно. Из открытой двери на балкон тянуло ночной прохладой, и теплились только два огонька в полуприкрытых драконьих глазах. Даже эльфийским зрением было не рассмотреть ничего, кроме того, что во мраке золото мешалось с алым. Мгновение и вечность. Соревнование между болью и любовью.
Рин, даже не шатаясь, бесшумно подошел к кровати. Это было просто, хотя чужое горе липло к коже и въедалось в нее, будто соль. Наклониться над смятой постелью тоже было просто.
– Ты тратишь время, – прошипел Рин брату в самое ухо, – поищи хоть какую-то смелость по тайникам – и прекрати это.
Сиэс вздрогнул, кажется, всхлипнул.
– Они умрут. Они умрут, как ты не понимаешь!.. – надо же, неужели и правда плакал?
– Мы все умрем, уж поверь мне, – Рин дернул плечом, – просто кто-то будет делать это дольше и помнить больше.
Если бы он что-то понимал не только в смерти, а в том, как остановить ее!.. Какое глупое, бесполезное умение. Подстать безнадежному младшему брату.
Сиэс тоже зашипел что-то, должно быть, проклятия. Или просто ругался.
– Держи, дорогой братец, – Рин вложил в его бессильно висящую руку бутылку. Больше он ничего не мог сделать. – Это залечит все, что у тебя болит. А ты, – Рин глянул на Сара, так и не шевельнувшегося с тех пор, как открылась дверь, – не дай ему, идиоту, простыть. Завтра прием, и меня потащат вместо него, если наследничек будет дурно себя чувствовать. Ненавижу приемы.
И ушел – так же тихо, как и заглянул сюда, и ему не нужно было оборачиваться, чтобы спиной почувствовать, как горько и любяще улыбается Сар в темноте. В ту ночь Миэтиль Анариэн Феррерс больше всего на свете ненавидел сказки о драконах и принцессах.