Восьмерка кубков [au с мышью!!] · Лиза
Рин влетел в библиотеку родного замка, распахнув сразу обе створки тяжелой двери, а ведь раньше он протискивался через одну и тщательно прикрывал ее за собой.
Сейчас же Рин громыхнул дверьями, сходу легко перепрыгнул через покосившуюся стопку книг, увенчанную недопитой чашкой явно как минимум вчерашнего чая, даже не наступил на разложенную прямо на полу старинную карту Архипелага – и при этом едва ли сбавил скорость.
– Брат, Литти! Я достал письма! Ну и проклятые же ловушки у этих Райхенбахов!
Он вылетел к эркеру башенки из-за стеллажей, размахивая какой-то сомнительного бумажкой, и его волосы еще поблескивали едва заметной магией от недавнего прохода через портал, а на свежем порезе на щеке выступила кровь, которую он не успел еще отереть.
Литти отбросила в сторону книгу, которую лениво листала до этого, и сняла ноги с проема высокого стрельчатого окна.
Сиэс, раз Рин застал его за разливанием вина по бокалам на соседнем подоконнике, только обернулся и улыбнулся брату – открыто и радостно. Он недавно стал так улыбаться, а на фоне рассветного неба выглядел и вовсе как прекрасная ожившая картина.
"Гораздо лучше, чем когда как оживший труп," – промелькнуло у Рина в мыслях.
Они ждали его, коротая время до утра, и Литти даже успела поднять кого-то из слуг и послать за свежим хлебом и сыром. С тех пор, как Сиэс стал лордом Феррерсом и обнаружил, что может есть что пожелает, сколько пожелает, когда пожелает и даже руками, хлеб и сыр стали его любимым лакомством. А канапе с белым трюфелем, пармезаном и жареным фундуком, коньячные соусы и оленина снились ему в кошмарах еще месяц, но вскоре были забыты, как страшный сон.
– Уже читал? – деловито поинтересовался он, лихо доливая вино до самых краев.
– Да, но разобраться не успел, – Рин уже схватил с блюда сразу несколько ломтей сыра и ссыпал их в рот, запрыгивая на подоконник. Перекинул ногу, садясь верхом.
В сотне футов внизу рассветными цветами постепенно окрашивалось море. Небо было безоблачным, а ветер пах солью, живыми зелеными водорослями и летом. И кораблями.
Рин оторвал хрустящую душистую корочку от еще теплого хлеба и запихал ее в рот следом за сыром, и, даже не отряхнув пальцы, обеими руками схватился за письмо.
– Ты!.. – прикрикнула было Литти.
Рин замахал письмом на нее, принявшись с набитым ртом что-то в ответ возражать, а Сиэс звонко рассмеялся:
– Дорогой лучший убийца Островов, умоляю, сначала прожуй, потом ругайся с Литти, не доставляй ей такого удовольствия!
Лучший убийца, конечно, тоже посыпался, с протестующем воплем выплюнул полупережеванный сыр, закашлялся. Фаэлитин с милой улыбкой протянула ему бокал. В вине на просвет сверкнуло встающее из моря солнце.
– Я фнял... фару фопий плозапаф, – между приступами смеха напополам с кашлем и вопиюще, возмутительно непристойно жадными глотками вина смог наконец выдавить из себя Рин. – Оригинал остался в столе этого старого засранца, причем ни сам стол, ни его я не трогал.
– Кого, старого засранца? – неминуемо выпалил Сиэс тут же.
Рин был бы не Рин, если бы не исхитрился извернуться и пнуть его точно по заднице.
Теперь захохотала уже Фаэлитин, громко, открывая шею, весело и беззаботно.
– Скажешь ему об этом завтра вечером сам, – добила она, отсмеявшись.
Рин опрокинул в себя все, что оставалось в бокале, и подмигнул брату:
– Уже сегодня. Передавай Райхенбаху привет и от меня!
– Обязательно, – фыркнул Сиэс. – Он будет счастлив услышать, что мастер-оружейник дома Феррерс помнит о нем.
И они втроем отвратительно заржали, новым приступом хохота наверняка заставив не один десяток идеально воспитанных предков посмертно покрыться мурашками от ужаса.
На это в углу что-то завозилось, зашуршало и звякнуло будто острым коготком о стальные прутья.
– О, Рин, – Сиэс вскинул бровь, впрочем, без всякого удивления, – скунс твой проснулся.
– Не покормлю, пока не обзовешь моего брата сразу тремя новыми гадкими словами! – охотно крикнул в угол Рин. – Он только что назвал тебя скунсом, слышишь?
В ответ раздалась такая отборнейшая брань, что троица эльфов снова зашлась истеричным, едва ли адекватным хохотом.
Оборвался он, впрочем, так же резко, как и начался. На подоконнике искрились в лучах утреннего розового солнца семь бокалов и хрустальная рюмка, на манер кубка наполненная вином до половины. Сиэс, Рин и Фаэлитин обменялись взглядами – быстрыми, понимающими и тусклыми – и взяли по одному.
Они подняли бокалы молча, не сговариваясь глянув после на ровную морскую гладь, на горизонт, где небо сливалось с морем, и где безвозвратно, как они надеялись, исчезали крикливые чайки. Выпили, так и не проронив ни слова. Потом подняли еще по одному бокалу, а Сиэс – сразу два, и, помедлив долгое-долгое, звенящее пронзительной болью утраты мгновение, выплеснули вино на далекие камни.
Первым шевельнулся Рин. Он слез с подоконника, улыбаясь кривовато и грустно. Говорить все еще не хотелось, и он просто дернул головой в сторону угла со злобным и сквернословным существом в клетке и взял для него оставшуюся рюмку с вином.
Письма, украденные у наследника благородного дома торговцев из стола, валялись тут же, прижатые для верности краем блюда с сыром. Две перевязи с ножнами с отравленными, заколдованными, проклятыми и просто смертельно грязными кинжалами, которые Рин содрал с себя, смотрелась странно рядом с хрусталем и брошенной корешком вверх книгой. Но Сиэс выгреб из карманов печать, пару тайных записок, фамильный артефакт-ключ и какой-то облезлый медальон, и он-то, кажется, несоответствия не замечал. Фаэлитин, отложившую томик пособия по чародейским способам казни, тоже ничего не смущало.
Они привыкали.
Они втроем теперь жили так, как умели – и пусть получалось пока не очень, потому что прорех на лентах душ оставалось гораздо больше, чем целых отрезков, не раненных и не разбитых, будто, уходя, дорогие им существа просто забирали части души с собой. Пусть родители, если бы увидели обоих своих сыновей теперь, наверняка оборвали бы им их нежные острые уши; и пусть существо в клетке каждый день исправно изобретало все новые и новые проклятия – они жили, и шли дальше, и встречали втроем каждый новый золотой рассвет.