Раскрытая Книга

В комнате она прижала книгу к груди. На лице мелькнула улыбка, хотя сама она её не заметила. Положив подарок рядом с кроватью, начала быстро собираться. Спустя пятнадцать минут дверь снова распахнулась — и на свет вышла уже другая Мика.

На ней было серое клетчатое пальто, подчёркивающее фигуру, узкие брюки и белые кроссовки на высокой подошве, придававшие её шагу лёгкость. На голове — розовый платок с фиолетовым отливом, завязанный, как ободок. Из-под него выбивалась одна прядь, вносящая в образ нарочитую небрежность.

Лиам на секунду потерял дар речи.

— Ну, идём? — спросила она, заметив его взгляд.

— Да... конечно. А, кстати, твоя мама просила, чтобы ты зашла к ней.

Мика нехотя спустилась и вошла в кабинет.

— Ты что-то хотела? — спросила она с оттенком безразличия.

— Ого... — Мэри окинула дочь взглядом и улыбнулась. — Как всегда, великолепно.

— Спасибо, — смущённо ответила та.

— Не думала, что ты согласишься, но рада.

— Это всё? Ты позвала меня, чтобы прокомментировать? — холодно уточнила дочь.

— Нет. Просто хотела сказать: тебе не нужно сдерживаться. Если хочешь — будь с ним такой, какой считаешь нужным. Ты мне ничего не должна...

— Ого, он больше не твой пациент? Ты готова отдать его мне на растерзание? — игриво хлопнула она в ладоши.

— Нет, он всё ещё мой пациент. Просто думаю, что у тебя всё равно ничего не выйдет, — с лёгкой усмешкой ответила мать.

— Это мы ещё посмотрим, — хихикнула дочь.

— Мика! Будь сама собой, не перегибай!

— Ладно. Можно я пойду?

Мать кивнула, и дочь вышла.

На улице Лиам поспешил за ней.

— Эм... туда, — сказала она, указывая направо. Затем передумала и махнула в другую сторону: — Хотя нет, лучше туда. Здесь недалеко есть кофейня.

Парень замер на месте: он-то рассчитывал на прогулку.

— Там отличный кофе, и выпечка вкусная, — добавила она, улавливая его замешательство.

— Я думал, мы просто прогуляемся, — пробормотал он.

— Ничего страшного. Зайдём, выпьем кофе, может, что-то перекусим.

— Я не голоден. Ты иди, я тебя подожду, — неловко сказал он.

— Не обязательно есть. Просто возьмёшь кофе. Ты же пьёшь кофе? Горячий, с молочком... ммм, ням-ням, — она театрально потерла живот и хмыкнула. — Не бойся, это не свидание.

— Я не люблю есть и пить на людях. Мне не очень комфортно, — настаивал он. — Если хочешь, иди, я подожду.

— Ох, как же с тобой сложно, — раздражённо протянула она.

Мика распахнула дверь кофейни и обернулась напоследок:

— В последний раз спрашиваю: хочешь что-нибудь? Кофе, чай?

— Чай. Если можно, с лимоном.

Она тяжело вздохнула, бросив на него выразительный взгляд: «Чай? Серьёзно?» — и скрылась за дверью.

Через несколько минут вышла обратно с двумя стаканами и протянула ему один. Внутри был чай.

Они начали прогулку. Прохожие то и дело оборачивались: кто-то восхищённо улыбался, любуясь внешностью девушки, кто-то завистливо косился, а кто-то просто с удивлением рассматривал необычную пару — высокий неприметный парень в простой одежде и девушка в элегантном наряде.

Солнце заливало улицу тёплым светом, но время от времени пряталось за облаками, и становилось прохладнее. Ветер пытался растрепать волосы Мики, но она лишь смеялась, вытаскивая упрямые пряди из чашки кофе.

— Подожди, — сказала она, сделав глоток. — Ты сказал, что не любишь есть на людях?

Она прищурилась, словно проверяя, правильно ли услышала.

— Да, всё верно.

— А как ты тогда в тюрьме ел? Разве там не было толпы заключённых? — она вскинула брови, в её голосе прозвучал неподдельный интерес.

— Во-первых, у меня не было выбора. Во-вторых, я не помню, чтобы говорил тебе, что сидел в тюрьме, — ответил он, прищурившись.

Она вздрогнула, смутилась и поспешно отвела взгляд.

— Да? Ты просто забыл! Такое бывает, — попыталась улыбнуться, пробубнила она.

— Да, возможно.

— Ты поэтому ходишь к маме? Из-за тюрьмы?

— Нет, думаю, нет. Когда это стало историей, я стал проще к этому относиться.

Она нахмурилась, в её взгляде мелькнуло осуждение.

— Жуть какая. Как можно проще относиться к тюрьме? Как тебя... угораздило попасть туда?

— Это долгая история и к тому же скучная. В двух словах: я шёл, никого не трогал. Потом пришли полицейские и увезли меня. Через месяц был суд, и меня обвинили в убийстве. Потом тюрьма. Почти год я провёл там.

— Да уж, весёлого мало, — грустно сказала она, но через мгновение попыталась приободрить: — Зато будет что детям рассказать.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему только год?

— Спустя год настоящий убийца совершил ещё одно убийство. Когда его поймали, он сознался в обоих преступлениях. Его посадили, а меня отпустили. Но были нюансы.

— Какие? — она сёрбнула кофе, издав лёгкий звук, который выдал её любопытство.

— В моём личном деле я всё ещё числюсь как убийца, который сидел в тюрьме. Когда стало понятно, что произошла ошибка, старались скрыть любое упоминание обо мне.

Она замолчала, уставившись в землю, будто переваривала услышанное.

— И ты просто живёшь с этим?

— Да. Живу, — спокойно сказал он и сделал глоток чая.

— У тебя отняли год жизни, и они даже не извинились, не исправили свою ошибку? — её глаза загорелись смесью гнева и разочарования.

— Извинения мне не нужны. Свой год я уже не верну. К тому же, как я сказал, я проще стал относиться к этому времени. Чего нельзя сказать об окружающих. С судимостью парню вроде меня найти работу очень трудно.

— Но у тебя же есть работа, — улыбнувшись так, будто пыталась его подбодрить.

— Да, есть. Правда, чтобы найти её, у меня ушло почти два года.

— Думаю, ты не похож на убийцу, — она улыбнулась с теплотой. — Вот то, что ты странный — это факт, — хихикнула она, снова пригубив кофе. — А ещё и невезучий.

— Возможно.

— Как бы ты описал свой год в тюрьме?

Он усмехнулся, качнув головой:

— Какой интересный вопрос. Я словно с твоей мамой разговариваю. Вы сговорились?

— Нет, просто интересно. Ты сказал, что по-другому стал относиться к тюрьме, когда она стала для тебя историей. Вот потому и спросила.

— В детстве я не любил школу, терпеть её не мог.

— Я тоже, — вставила она, оживившись.

— Но когда окончил школу, стал взрослым, как-то по-другому стал к этому относиться. Оказалось, что там было не так уж и плохо: перемены с друзьями, общение с девочками... Помню, что если бы была моя воля, я бы вместо школы сидел дома и спал. И точно никогда не пошёл бы туда добровольно.

— Думаю, все бы предпочли сидеть дома, чем торчать в школе.

— Да, думаю, да. Но теперь, когда я стал взрослым, я с теплотой вспоминаю то время, всё плохое я уже забыл, оставив только хорошие, тёплые воспоминания.

— Не представляю, как с тюрьмой может быть так же, — задумчиво сказала она.

— Человек ко всему привыкает. В первое время было тяжело, но потом я привык и стал замечать простые прелести жизни.

— Например?

— Ну... — он на миг задумался. — Я стал по-другому ценить всё. Не помню, кто мне это сказал, но цитата звучала примерно так: «Тот, кто имел всё, не ценит ничего. И только тот, кто не имел ничего, сможет ценить всё.»

— Красиво звучит.

— Да, мне тоже это нравится. Именно поэтому я запомнил. До тюрьмы я никогда не ценил возможность свободного передвижения. Но как только оказался за решёткой, осознание пришло моментально. Каждый раз, когда нас выпускали на прогулку, я не упускал этой возможности. Гулял столько, сколько мог, и даже чуть больше...

— Расскажи ещё что-то, — попросила она, замедлив шаг и не сводя с него глаз.

— Ещё что-нибудь? Тюрьма — это не место... — начал он, на секунду погрузившись. — Тюрьма — это люди. Я встречал тех, кто гордился собой, кто не упускал возможности похвастаться тем, что они сделали. Такие люди пугали меня. Но также я встречал и тех, кто искренне раскаивался. Были там весёлые и грустные, добрые и злые. Но почему-то больше других я помню только одного человека.

— Кого? Себя? — с лёгкой иронией спросила она.

— Нет, — улыбнулся он. — Был в тюрьме один мужчина, звали его Абрахам. Ему было лет сорок. Он был невысокого роста, с гладко выбритой головой, у него были добрые глаза и запоминающаяся улыбка. Он из тех людей, которые сначала делают, а потом думают. Тех, кто делает просто потому, что это взбрело им в голову.

— За что он сидел? — настороженно спросила она.

— Этого мне не известно. В тюрьме не принято говорить о таких вещах, но... думаю, ты поймешь, что он мог сидеть за что угодно. Правда, за что угодно. В хорошем смысле.

— Заинтриговал, продолжай.

— В тюрьме у всех есть работа. Я работал в свинарнике — убирал и кормил свинок. И вот как-то раз я вижу, как ко мне идёт Абрахам в ковбойской шляпе. Понятия не имею, где он её достал, но шляпа у него была, честно! — он рассмеялся. — Он открыл вольер со свиньями, вывел оттуда самую большую свинку, а затем запрыгнул на неё и начал кататься.

— Что? Зачем? — она едва сдерживала смех.

— Не знаю! Это Абрахам! Я понятия не имею, зачем он это сделал.

— И куда он поехал на своём «скакуне»?

— Свинки так себе транспорт. Она то и дело бегала по кругу, пытаясь сбросить его с себя.

— И что было потом? — спросила она, уже смеясь в полный голос.

— Потом была грустная часть истории, — сказал он, чуть посерьёзнев.

— О нет, она... — театрально простонала она, изображая смерть.

— Нет, со свинкой всё было хорошо! Думаю, ей не понравилось, она точно испугалась, но жива и здорова, не волнуйся. Когда надзиратели увидели, что Абрахам разъезжает на свинье по тюремному двору, они тут же бросились к нему. Трое здоровых надзирателей избивали его, пока он не мог подняться. После отвели в карцер и бросили там на неделю.

— Ужас какой! Свинка же жива и здорова, с ней всё хорошо. Зачем было бить его? — спросила она наивно.

— Это тюрьма. Там тебя могли избить просто потому, что сегодня понедельник, даже если на самом деле среда. Проще говоря, просто так.

Он бросил взгляд на неё. В глазах отражался интерес и сострадание: она жадно ловила каждое слово, представляя происходящее. Но вскоре её лицо омрачилось, взгляд стал отстранённым. Он почувствовал это и решил вновь её развеселить.

— Помню, как я шёл с почты. Был тёплый летний вечер, солнце садилось, дул приятный ветерок. Я был в двухстах метрах от тюремного забора. И вдруг вижу — навстречу мне неспешно идёт курица.

— Кто? — удивлённо вскинула она брови. — Курица? Живая курица? Обычная курица?

— Да! Просто курица.

— Что она там делала? — спросила она в полном недоумении.

— Это не столь важно. Куда важнее, как она там оказалась.

— И как же? — она подалась вперёд, предвкушая рассказ.

— Абрахам, — многозначительно сказал он. — Он взял курицу, выбежал во двор и со словами «Беги, ты свободна!» перебросил её через пятиметровый забор.

— Зачем? — расхохоталась она.

— Я не знаю! Не спрашивай меня «зачем», если речь идёт об Абрахаме. Я никогда не знаю ответа на этот вопрос, — он рассмеялся. — Меня тогда не было рядом, и я лишь могу представить лица надзирателей, которые видели, как Абрахам бежит с курицей к забору, а затем перебрасывает её, выкрикивая фразу о свободе.

Мика не удержалась. Смех вырвался из неё громко, искренне, заразительно — так, что даже прохожие начинали улыбаться. Она пыталась закрыть лицо руками, но смех только сильнее прорывался наружу.

— Представь лица заключённых, которые работали с ним, — продолжил он. — И главное, представь курицу: она мирно гуляла по курятнику, а потом её схватили и перекинули через забор. Курица, которая никогда не видела ничего, кроме своего двора, вдруг оказалась на свободе.

— Мне такие люди нравятся, — сказала она, с трудом сдерживая смех. — Надеюсь, ему за это ничего не было?

— Пару дней провёл в карцере. Курица жива и здорова — история с хорошим концом, — с тёплой улыбкой заключил он.

Она посмотрела на него с ожиданием, дыхание всё ещё сбивалось от смеха. Улыбка упорно возвращалась на губы, несмотря на её усилия.

— Как-то раз... — тяжело вздохнув, начал он. — Тебе интересно? Есть ещё небольшая история, — спросил он, чуть смутившись.

— Да, — оживлённо кивнула она. — Конечно!

— В тюрьме была прачечная. Раз в неделю мы сдавали грязную форму и получали чистую. Не помню точно день, но Абрахам решил куда-то залезть, подскользнулся и рухнул прямо в грязь. Весь измазался.

— Хоть цел остался? — спросила с тревогой.

— Да, ничего серьёзного. Только до чистой формы было ещё пару дней. Мы жили не в одиночке, а в больших камерах, по пять–семь человек. Абрахам был моим соседом.

— Вдвоём?

— Нет, другие тоже были, но для истории они не важны. После ужина Абрахам набрал воды в тазик и стал стирать одежду прямо в камере. Повесил сушиться и лёг спать. Ночью было холодно, и к утру вещи остались мокрыми. Запасных у него не было. На построение он вышел так: ботинки, трусы и зимняя куртка на голое тело. Представь — десятки заключённых в одинаковой серой форме и один он.

— Только не говори, что его опять избили, — тихо произнесла она.

— Нет. Надзиратели уже привыкли к его выходкам. Просто заставили надеть мокрое.

— А если бы он заболел?

— Мика, в тюрьме никого не волнует — заболеешь ты или умрёшь.

— Грустно это, — сказала она, отводя взгляд.

— Ты права. Но это ещё не конец. — Он усмехнулся. — После завтрака Абрахам пошёл работать в курятник и развёл там костёр.

— О нет, — прикрыла она рот рукой. — Он сжёг курятник?

— Нет, — рассмеялся он. — Он сушил на костре одежду.

— Сжёг вещи? — воскликнула она, схватившись за голову.

— Немного. Одна штанина и рукав. Форма была дешёвая, синтетическая, и при нагреве сжалась. Два дня он ходил в обтягивающем виде.

— Бедненький, — сказала она с весёлым взглядом и тенью грусти.

— Бедненький? Мужик два дня в мужской тюрьме ходил в обтягивающем. Это ещё мягко сказано.

— Знаешь, — задумчиво начала она, — я понимаю, что он заключённый, но рада, что есть такие люди, которые умеют жить моментом, словно завтра не наступит.

— Согласен. Поэтому он мне и нравился. Хотя... — он тяжело выдохнул. — Иногда я был его здравым смыслом и отговаривал от глупостей.

— Зачем? — в её голосе прозвучало осуждение.

— Одно дело — весёлые истории. Другое — когда трое надзирателей избивают его, а он корчится и харкает кровью.

— Ну да, думаю, ты прав...

— Но я всегда спрашивал, что он задумал, а потом представлял это в голове. Как-то он хотел залезть в прицеп с навозом и выехать за ворота.

— Он хотел сбежать? — встревоженно спросила она.

— Нет. Срок почти кончался, ему это было ни к чему. Он просто хотел прокатиться. Я представлял, как он закапывается в навоз, проезжает мимо охраны, а через двадцать минут возвращается измазанный и довольный: «Привет, пустите обратно».

— От него же пахло бы, — подхватила она. — Мыться бы пришлось и одежду менять.

— Вот именно! Душ в тюрьме — отдельная проблема. Так что я его отговаривал ещё и из личных побуждений. Мы же делили одну камеру.

Они уже подходили к дому. Увидев свой подъезд, Мика вдруг ускорилась.

— Пока, — быстро бросила она и юркнула в дверь.

Лиам хотел предложить пройтись ещё, но опоздал.

— Спасибо, Лиам, за то, что рассказал о себе и своём прошлом, — произнёс он вслух. — Пожалуйста, Мика, а может быть, теперь ты расскажешь мне что-нибудь о себе? — Конечно, Лиам, с радостью, — ответил он, разыгрывая монолог. — Зачем я это вслух говорю? — спросил он и пошёл домой.

Мика стояла у окна, наблюдая, как он бормочет что-то себе под нос. Приподняв шторку, следила, пока он не скрылся из виду, и только тогда направилась к квартире. У двери маминого кабинета на столике теснились два цветка и маленький колокольчик. Она достала его, тихо позвонила и вернула на место, после чего поднялась наверх. Дома она переоделась, взяла подаренную книгу и окунулась в чтение. Вечером в комнату заглянула мама.

— Как всё прошло? — спросила она, садясь рядом.

— Неплохо, — ответила дочь, не отрываясь от книги. Потом отложила её. — Даже хорошо. Сначала он меня бесил, но потом... мне понравилось. Я и не заметила, как мы обошли квартал.

— Правда? Рада это слышать. И о чём вы говорили?

— О тюрьме. Он рассказал пару смешных историй. Ах да, — Мика прикусила губу. — Я случайно упомянула о тюрьме, хотя он сам не говорил. Думаю, он понял, что это ты мне сказала. Прости.

— И как он это воспринял?

— Кажется, нормально.

— А ты что о себе рассказала? — мягко спросила мама, подтыкая одеяло.

— Ничего, — вздохнула дочь. — А что я могла? «Привет, я Мика, я скоро умру!»? «Я всё детство провела в больницах, меня кололи, резали, брали все анализы». Нет уж, спасибо.

— Ты можешь делать и говорить то, что хочешь, — ласково ответила мать, взяв дочь за руку. — Мне просто было интересно, что ты ему рассказала о себе.

— Ничего не рассказала, — резко ответила она. — Не хочу, чтобы он жалел меня. Только лицемерия мне не хватало.

— Быть может, он и не станет, — вдумчиво ответила мать. — Думаю, он лучше других способен тебя понять. К нему отношение у людей тоже меняется после того, как они узнают, что он сидел в тюрьме. Порой ему даже не дают договорить...

— Мне кажется, по нему сразу видно, что он не такой, он же словно плюшевый, — сказала она с лёгкой улыбкой.

— Да? — спросила мама с выразительным взглядом. — Напомни, кто закатил истерику, когда узнала, что он бывший заключённый?

— Ничего я не закатила, — сдерживая улыбку, ответила она. — Просто слегка удивилась...

— Ты требуешь от людей то, чего сама дать не можешь, это я тебе как психолог говорю, а не как любящая мать.

— Думаешь, стоит рассказать ему? — спросила она, глядя на руки.

— Мы с тобой об этом уже говорили. Ты вольна делать то, что захочешь, и я тебя во всём поддержу.

— Это не ответ.

— Что поделать, жизнь несправедлива, — улыбнулась мать. Поцеловав дочь в лоб, она встала и направилась к выходу.

— Ладно. Расскажу. И пусть только попробует начать меня жалеть или вести себя неестественно — тут же кину чем-то тяжёлым! — с упрямой улыбкой сказала Мика.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи.

На следующий день Мика проснулась с непривычной нервозностью. Предстоящее откровение жгло изнутри. Она снова и снова прокручивала в голове разговор, пыталась угадать реакцию Лиама. Через три часа не выдержала и вышла проветриться — решила пройтись по магазинам.

Она любила красивые вещи и старалась выглядеть опрятно, хоть в семье и не было лишних денег. Раз в пару недель брала у мамы немного средств и отправлялась по секонд-хендам — для неё это было не только способом одеваться, но и маленьким ритуалом, приносящим радость и отвлекающим от тревог. Вот и в это воскресное утро она направилась в магазин.