21 часть: Мир, который мы заслужили
Июль 1998 года
Дом в Хогсмиде пахнет свежей краской, воском для полов и летними цветами, распускающимися под окнами. Ава стоит на лестнице-стремянке, пытаясь повесить занавески в гостиной. За её спиной раздаётся щелчок двери, и по спине пробегают мурашки — она узнаёт его шаги, даже не оборачиваясь.
— Позволь, — его голос звучит прямо у неё за ухом, и тёплые руки берутся за карниз над её головой.
Она отступает на ступеньку ниже, оказываясь в ловушке между его телом и лестницей. Его грудь прижимается к её спине, и она чувствует сквозь тонкую ткань его рубашки биение сердца.
— Я справлюсь, — говорит она, но голос предательски дрогнул.
— Знаю, — он дышит ей в волосы. — Но теперь тебе не обязательно делать всё одной.
Его руки опускаются с карниза и ложатся на её бёдра. Пальцы впиваются в ткань джинсов, и она чувствует, как по телу разливается тепло. Всё ещё слишком свежи воспоминания о войне, о ночах, проведённых в окопах и развалинах. Но здесь, в их первом общем доме, эти воспоминания постепенно замещаются чем-то новым.
Он медленно разворачивает её на узкой ступеньке, и они оказываются лицом к лицу. Его глаза тёмные, серьёзные.
— Я сегодня видел отца, — говорит он тихо.
Ава замирает. Она знает, как трудно ему далась эта встреча.
— И?
— Он... пытался. Говорил о наследстве. О прощении. — Тео качает головой, и в его глазах мелькает боль, знакомая Аве до слёз. — Но я не могу. Ещё не могу.
Её руки сами тянутся к его лицу, пальцы скользят по щетине на щеках. Он закрывает глаза, прижимаясь к её прикосновению, как к спасительному якорю.
— Никто не требует, чтобы ты простил, — шепчет она. — Никто, кроме тебя самого.
Он открывает глаза, и в них внезапно вспыхивает что-то дикое, голодное. Руки сжимают её бёдра, приподнимая, и она с лёгким взвизгом обвивает его талию ногами. Лестница шатается, но он твёрдо стоит на ногах, неся её через гостиную в спальню.
Ещё не застеленная кровать принимает их вес. Он опускает её на прохладные простыни, не отпуская, не разрывая контакта. Его тело тяжёлое, реальное, тёплое — живое доказательство того, что они выжили.
— Я так боялся потерять тебя, — его шёпот грубый, сорванный. — Каждый день. Каждую секунду.
— Я здесь, — она целует его, медленно, глубоко, вкладывая в поцелуй все невысказанные слова, все ночи страха, все моменты, когда они думали, что это конец. — Я никуда не уйду.
Его пальцы находят пряжку её джинсов. Металл отскакивает с тихим щелчком. Джинсы медленно сползают, обнажая кожу, покрытую старыми шрамами и новыми синяками от восстановительных работ. Он касается самого большого шрама на её бедре — следа от заклинания, которое чуть не убило её год назад.
— Я помню, — говорит он, и его голос срывается. — Я помню, как держал тебя, и кровь... её было так много...
— Шш-ш, — она прикладывает палец к его губам. — Это прошло. Мы прошли.
Но он смотрит на шрам с такой болью, что она понимает — для него это не прошло. Возможно, никогда не пройдёт полностью.
Она сама стягивает с него рубашку, обнажая его торс — тоже покрытый шрамами, физическими и не только. Её пальцы скользят по длинному рубцу на его рёбрах, затем по более тонкому, почти невидимому шраму над сердцем — след от заклинания, которое он принял на себя, защищая её.
— Мы оба носим шрамы, — шепчет она. — Но мы живы. Вместе.
Его ответом становится поцелуй — жадный, отчаянный, полный того немого ужаса, который они до сих пор носят в себе. Его руки исследуют её тело с новой интенсивностью, как будто он заново узнаёт каждую кривую, каждый изгиб, доказывая себе, что она здесь, реальная, живая.
Когда он входит в неё, они оба замирают на мгновение, глядя друг другу в глаза. В этом соединении есть не только страсть, но и что-то более глубокое — подтверждение жизни, обещание будущего, исцеление ран.
Он начинает двигаться медленно, почти благоговейно. Каждое движение — это слово в их общей истории. Каждое прикосновение — заживление очередной раны. Она обнимает его, её ноги обвиваются вокруг его поясницы, притягивая ближе, глубже.
— Я люблю тебя, — говорит он, его губы прижаты к её шее. — Боже, как я люблю тебя.
Её ответ теряется в стоне, когда волна наслаждения накрывает её. Она цепляется за него, её пальцы впиваются в его спину, и кажется, что если она отпустит, то рассыплется на тысячу осколков.
Он следует за ней с тихим стоном, его тело напрягается, затем обмякает на ней. Они лежат, сплетённые, их сердца бьются в унисон, пот охлаждается на коже.
За окном садится солнце, окрашивая комнату в золотые тона. Ава проводит пальцами по его спине, чувствуя под кожей биение жизни.
— Мы будем в порядке, — шепчет она, не знаю, ему или себе.
Он поднимает голову, его глаза в сумерках кажутся почти чёрными.
— Мы уже в порядке, — говорит он. — Потому что мы вместе.
И в этот момент, в их первом доме, в лучах заходящего солнца, Ава верит ему. Война оставила шрамы, но она также подарила им это — глубокое, непоколебимое знание, что пока они вместе, они могут пережить всё что угодно.
Они засыпают, сплетённые, как всегда, и впервые за долгие годы их сны не полны кошмаров, а наполнены надеждой