Педагог

     Что ж... Я вновь проснулась в его постели, его рядом не было. Ну, во первых он спал в подвале, а во вторых мне с ним неудобно и некомфортно, страшно и омерзительно. День мой прошел как обычно - целый день у телека и голодный урчащий желудок, ведь поесть не могу, как я поднимусь на больные ноги? Спустя месяц или три, а может и больше... Что ж, спустя долгожданное ожидание, вновь стыдно говорить, я дождалась Демида. Я подползла к нему когда он был у входной двери.

—Ммм, здравствуй. Глазки голодные, ждёшь, пока поесть дам?

      Говорил он спокойно, будто бы я и не была пленницей, а как будто домашний зверь который ждал хозяина. Я кивнула, и он понёс меня на кухню, видимо, чтобы не перетаскивать с дивана, на которой он обычно меня садит до того, как даст поесть.

—Ммм, нужно готовить... Борщ будешь?

—Тебе помочь?

      Удосужилась спросить я.

—А как?

—Ну, я сижу тут за столом, могу картошку почистить, остальные овощи помочь нарезать.

      Он же будто умилился от моей инициативы.

—Ооо, это так мило, девочка моя.

      Сказал он, поцеловав меня слегка в губы, обняв. Я машинально вытерла губы.

—А что делать надо, чтобы сварить борщ?

      Я стала цитировать, что надо делать и как, и в конце концов, обед варился, он прибирал с кухни и мыл посуду. А я была рада готовить - хоть какое-то развлечение... 

—Демид

—Да? 

—А какая у тебя фамилия?

— Меркулов.

    Повисла пауза, ну и пусть, больно надо мне с ним разговаривать. И так, теперь вопросы стал задавать он:

—Ну, слушай, не так уж всё и плохо, за то тебе в школу ходить не надо. Подожди минуту.  

      Сказал он, уйдя куда-то на пять минут, а вернулся с расширенными зрачками и трясущимися руками. Он и вчера таким был, но я как-то не заметила...

—Ты под веществами?

—Да. А что ещё ожидать от зависимого?

      Я кивнула. Да, от него можно ожидать чего угодно... Он совершенно непредсказуем — может внезапно сказать что-то "доброе", почти заботливое, а в следующую минуту обрушить на тебя что-то резкое, холодное, пугающее. Невозможно угадать, в каком он сейчас состоянии. Это и есть самое страшное.

    Что ж... Сейчас март. Хотя, если честно, я не уверена, какое сегодня число. По идее — среда, но кто знает. Спросить у него не хочется. Каждый обмен словами как шаг по краю — я будто каждый раз переступаю через своё «нет», через своё «не хочу». Но делаю это. 

    Он сидел рядом, его руки дрожали, на лице застывшая, почти неестественная улыбка. Я смотрела на него и ясно понимала: он сейчас далеко. Не со мной, не здесь. Он был в себе, внутри чего-то, куда мне лучше не заглядывать. И я — на фоне его мыслей. 

    Я поймала себя на том, что не мылась уже давно... Со сломанными ногами это вообще подвиг — но, чёрт, я хотя бы попытаюсь. Решение пришло внезапно, как порыв. Хоть что-то сделать для себя. 

   Я осторожно соскользнула с дивана, опираясь на ладони. Колени предательски дрожали от боли и слабости. Я поползла по полу, стараясь не сдаваться, несмотря на то, как тяжело было дышать. Ванная казалась на другом конце мира, но я всё же добралась, вцепилась в край и втащила себя внутрь, опираясь спиной на стену.

   Сняла с себя футболку — медленно, с усилием. Высунула ноги наружу, чтобы не залить гипс. Открыла кран. Тёплая вода начала капать шумом, и мне показалось, что это самый нормальный звук за весь день.

    Я попыталась снять с себя нижнее бельё, но не смогла. Не хватало сил приподнять таз. Я снова попыталась — безрезультатно. Вода уже стекала по телу, и ткань прилипла к коже, неприятно холодя. Чёрт, проклятие, мне придётся его звать. Я сжалась изнутри. Унижение подступало комом к горлу, но я знала — сама не справлюсь. Открыла дверь и, почти выкрикнув сквозь стиснутые зубы, позвала:

—Демид, помоги...

Я услышала шаги. Они приближались — тяжёлые, неторопливые. Он вошёл.

—Что случилось? Неудобно, да?

      Его голос был тот самый — с оттенком привычного насмешливого тона, от которого внутри сразу всё сжималось. Я не смотрела на него.

—Помоги снять...

      Сказала глухо, указав на бельё.

—Что снять?

—Нижнее бельё...

     Сказала я, зажмурившись и отвернув лицо в сторону. Я не хотела видеть, как он это делает. Я не хотела чувствовать, что снова завишу от него даже в таком. Он снял ег, молча. Но от этого не стало менее противно.

—Если что-то ещё нужно будет — зови.

      Сказал он, выходя. Я так и осталась неподвижной в ванной. С водой, с пустотой, с тошнотой под кожей. Ниже, чем это, уже некуда. Я лежала в ванне, вода уже начала остывать, капли стекали по коже, но мне казалось, будто я слилась с этим холодом. Пустая, онемевшая. Я уже всё сделала — смыла с себя грязь, как могла. Как будто это могло помочь. Осталось встать.

     Я попыталась подтянуться — мышцы задрожали. Боль в ногах резко напомнила о себе, как будто внутренний крик. Не получилось, я попыталась снова — тщетно. Ноги не работали, я просто не могла. В горле снова встала тишина — та, из которой рождаются слёзы. И вот он, этот момент. Опять. Опять звать его. Опять — его.

     Это как выпить яд, зная, что другого выхода нет. Я сжалась, ногти впились в край ванны, как будто я могла удержаться от самой себя. От желания исчезнуть, от крика, от того, что меня сейчас снова увидят слабой, бессильной, сломанной.

     Ненависть — к себе, к нему, к этой ванной, к этим стенам, к его голосу — скребла изнутри, но я знала: мне не выбраться без него. Меня рвало от унижения ещё до того, как я открыла рот. Как можно просить помощи у того, кто причиняет тебе боль? Как можно звать того, кого хочешь изгнать из своей жизни, из тела, из памяти?

      Я услышала стоны из его комнаты... Да, дверь в ванную была закрыта, но даже через дверь маленький шорох можно было услышать. Стоны были его, я не понимала, почему.

     Я зарыдала снова — тихо, как будто во мне лопалось что-то последнее. Я ненавидела себя за эту зависимость. За то, что не могу, за то, что должна. А потом... Я всё же открыла дверь, и позвала его.

   Он вошёл, молча. В руках — полотенце. Он поднёс его ко мне и начал заворачивать, будто я — не человек, а беспомощный комок плоти, существо без воли, без слов. Я даже не сопротивлялась. Он делал это аккуратно, как будто я — хрупкая, как будто он заботится. И от этого было только хуже.

—Ты взяла чистое бельё?

      Спросил он буднично, будто это был обычный вечер, а не продолжение кошмара.

—Н-нет...

      Выдавила я сквозь слёзы, еле слышно, будто сам голос обжигал горло. Мне не хотелось отвечать, не хотелось говорить с ним.

—Ну, тогда посиди пока тут.

      Сказал он, и, словно решая за меня всё, посадил меня на крышку стиральной машины.

      Я осталась там — закутанная, мокрая, чужая самой себе. В голове снова и снова прокручивалось то, что только что случилось. Меня выворачивало наизнанку. Внутри было липко и противно, как будто всё тело покрыто невидимой пленкой, и ни вода, ни мыло не могут это смыть. Он вернулся — с моим нижним бельём. Положил его рядом, даже не глядя прямо. А может, наоборот — слишком осознанно не глядя.

    Смотрел на меня, на закутанное полотенцем тело, с выражением на лице, которое невозможно было прочесть. Будто бы просто помогал. Будто ничего «того» не было. Но я-то помнила, моё тело — помнило, и забыть это было невозможно.

—Так... Я даже не знаю, как тебя одеть.

      Пробормотал он. 

—На кровати, наверное, будет удобнее.

      Сквозь слёзы я задала вопрос, который был мне не под силу, но всё же вырвался:

—Ты... ты не будешь... рассматривать там, да?..

      Он усмехнулся. Эта усмешка, хрипловатая, обыденная, резанула сильнее, чем удар:

—Неа. Что я там не видел?

      Он подхватил меня на руки, как будто я лёгкая, как ничего не значащий предмет. Нёс в спальню. Я цеплялась за полотенце, будто оно могло защитить меня от его взгляда, от мира, от самой себя.

—Убери полотенце.

      Сказал он, спокойно, как будто просил передать чашку. Я не знала, от чего горю больше — от стыда, от боли, или от того, что он снова видел меня такой. Не просто голой — уязвимой.

      Он уложил меня на кровать. Всё делал молча, хладнокровно. Взял мои трусы, продел их через ступни, натянул по ногам, по бёдрам... Я сжалась. Не от прикосновений — от самого факта, от унижения быть одетой кем-то, кто так легко разрушает меня изнутри.

      Он смотрел мне в глаза, долго. Не знаю, зачем, не знаю, что он там искал. Футболку я уже сама одела, её легче одеть, чем трусы на таз.

        Мы не разговаривали. Он лежал рядом, будто бы как и я переваривал всё то, что произошло. Я лежала на его кровати, уже одетая, но не собранная. Ни одна часть внутри меня не хотела быть здесь. Я ощущала, как с каждой секундой пространство становится всё теснее.

     Слова крутились в голове. Один вопрос, глупый, отвратительный, но он не исчезал. Он сверлил. Я несколько раз приоткрывала рот — и закрывала.

"Не спрашивай, не подавай виду, это ничего не изменит, это только унизит тебя."

      Но молчание душило сильнее. Я выдохнула, и сказала — почти шёпотом:

—Эти... Стоны... Что это было?

      Он обернулся. Слегка нахмурился, будто не понял сразу. Я отвела взгляд, хотелось провалиться сквозь постель, но было уже поздно — вопрос ушёл, и он теперь был в комнате, между нами.

    Он усмехнулся уголком рта. Эта его реакция — спокойная, как будто ничего такого — разозлила больше, чем если бы он стал оправдываться.

—Ты сама не знаешь?

      Спросил он в ответ, почти без интонации, будто бы проверяя, насколько я готова услышать правду. Я сглотнула, не отвечала, он чуть привстал на локти, смотря на меня так, будто бы это не просто вопрос — а как что-то очень личное.

—Я просто... Представил. И не сдержался.

      Сухо, ровно, без стыда. Как будто это нормально, как будто я должна это принять. Я отвернулась, ярость сдавила внутри всё, стыд разлился по коже, как яд. Ужас — опять, новый, и снова знакомый.

—Ты больной...

      Прошептала я, сама не веря, что сказала это вслух.

     Он пожал плечами.

—Возможно. Но ты же всё равно звала меня, помощь нужна была, и ты знала, кого зовёшь.

      Это добило. Это было не просто признание, это было — как пощёчина. Как удар по самому больному. Я больше ничего не сказала, только отодвинулась, как могла. Хотелось исчезнуть, прямо сейчас, навсегда.

—А ты сегодня будешь спать со мной в постели?

      Спросил он, словно между делом, как будто это не был вопрос, а уже принятое решение.

—Нет!

      Вскрикнула я, резко, почти на автомате. Словно кто-то ударил меня по нерву. Он снова залезал в моё пространство, как будто у меня нет границ, как будто я — просто вещь. Он прищурился.

—А где ты тогда собираешься спать?

      Я сжала зубы.

—Да хоть на полу... В подвале. Мне всё равно, лишь бы не рядом с тобой.

      Он усмехнулся, этот его мерзкий смешок — полу покровительственный, полуиздевательский:

—Хах, ну если ты сама туда поползёшь, как в ванную, то можешь с лестницы навернуться. Не дай бог ещё чего себе сломаешь, у меня сердце не выдержит, если появятся новые увечья.

      Он смотрел на меня, как врач на подопытного. Словно беспокоился — но в этой "заботе" была какая-то гротескная насмешка.

—Я решил. Будешь спать со мной, и точка.

      Как приговор. Как клетка, которую даже не закрыли на ключ — потому что я всё равно не могу выйти.

    Меня затрясло, от злости, от бессилия. От того, что он вновь решает за меня, как будто моё мнение — это просто фон, шум, которого не существует. Я не его игрушка, не хочу быть послушной куклой, не хочу подчиняться каждый раз, когда он "решает", как мне жить.

    В голове вспыхнула мысль — будто последняя искра воздуха под водой: может, хоть телефон даст?.. Посидеть, отвлечься, уйти хоть куда-то, где не будет его рук, его голоса, его власти. Может, посмотреть хоть видео, хоть мем — что угодно, чтобы почувствовать, что мир ещё существует, что за этими стенами есть что-то, кроме него. Но и тут — сомнение. А если он опять... Опять скажет, что нужно «заслужить»?.. Поцелуем, прикосновением, уступком.

      Сама мысль об этом вызывала рвотный позыв, горло сдавило. Мне хотелось разбить эту комнату. Кричать, ударить его, стереть его лицо, но я просто лежала. И сжимала пальцы, молчала.

—Нуу, котёнок, чего ты такая нервная?

      Я молчала, а затем задала вопрос:

—Я для тебя игрушка?

      Я знала, что он скажет. Знала, что снова сделает вид, будто всё это — забота.

—Нет. Ты моя кошечка, миленькая, маленькая. Ты живой человечек, ты любовь моя, конечно, для меня ты не игрушка.

      "Но играешься мной, как хочешь." В голове прозвучал ответ. Я даже не сказала это — просто подумала. Потому что какая разница? Он всё равно не слышит, когда говорю.

—Чего же, милая моя... ты не понимаешь, что лучше сдаться и отдаться мне? И тогда зла не сделаю.

      Он обнял, стал гладить по голове. Типа — утешает. Как будто это нормально, как будто я — не жертва, а кто-то, кого он бережёт. 

      Я представила, что это не он. Что это, допустим, мой отец. Что это не враг, а кто-то, кто правда хочет, чтобы мне стало легче. Кто просто гладит, и обещает, что всё скоро кончится. Это была ложь, но она спасала меня хотя бы на секунду.

      "Ты ломаешь меня, ты гнёшь меня, а потом делаешь вид, что сочувствуешь. Это подло, это не забота, это насилие, обёрнутое в тёплый плед, и я ненавижу, что оно иногда греет..." Возникли новые мысли.

       Но внутри — что-то скребёт. Всё происходящее кажется неправильным, даже если я не могу объяснить почему. Тогда он был таким спокойным, доброжелательным, уверенным. Казалось, он — взрослый, который наконец меня понимает. А я просто хотела, чтобы кто-то не оттолкнул, не высмеял, не оставил одну.

    А потом я очнулась в подвале, запертая. Он решает, когда я могу есть, где находиться, что говорить. Словно всё изменилось, а я не успела это заметить. Я думала: может, сама виновата? Но нет. Я не выбирала быть запертой, я не знала, что доверие обернётся ловушкой.

    Мне просто нужна была поддержка. Я не выбирала быть вещью. Даже если не могу подобрать нужные слова — я чувствую, что это неправильно. Это не любовь.