Педагог

   Тот вечер закончился буднично — как это теперь обычно бывает. В этом доме, в этом замкнутом мире, где даже воздух кажется чужим. Я сидела на кровати, держала в руках его телефон и бездумно листала ленту. Видео, картинки, посты из жизни людей, у которых всё по-другому: свобода, движение, выбор. Он сидел рядом, тихий, с мечтательным взглядом, будто любовался чем-то хрупким и своим.

     Он кормит меня. Это стало частью рутины. Иногда уже почти спокойно — будто в этом есть какая-то форма стабильности. Я сама себе противна за это привыкание. Я ползу в ванную, чистить зубы. Потом снова ползу обратно, в его постель. Он прав только в одном — если бы я попыталась сама спуститься в подвал, давно бы что-то ещё себе сломала. Так что я — с ним. Не по выбору, по выживанию.

     День за днём я повторяю одно и то же. Голодная, смотрю в телевизор, жду. Когда он вернётся, когда даст телефон, когда позволит снова заглянуть в мир, где есть улицы, люди, закаты. Здесь — только стены.

    Ночью я почти не сплю. Лежу рядом с ним, в напряжении. Я не знаю, когда он захочет «обнять» или просто решить, что теперь я должна быть благодарна. Даже прикосновения в темноте — это не близость, это страх. 

     Мне не скучно, мне одиноко. Иногда я хочу рисовать цветы, просто цветы. Он принёс карандаши, ручки, старые тетради — и я рисую, иногда что-то записываю из мыслей. Но всё, что я создаю, всё, что кажется моим, он читает. Он всегда читает, и даже самые личные слова становятся его добычей.

      Так всё продолжалось до выходных. В субботу произошло то, что стало самым страшным моментом в моей жизни. Я только проснулась и сидела на краю его кровати, ещё немного сонная и разбитая. Он вошёл в комнату... И впервые снял с себя рубашку. До этого он никогда оголялся рядом со мной, никогда. А тут — остался в одних брюках. Этот жест застал меня врасплох. Всё внутри сжалось, от страха, от понимания, что что-то не так. Я сразу отвела взгляд, почувствовав, как в горле встал ком, а внутри всё похолодело.

       Он подошёл ближе и опустился передо мной на колени, прижимая меня к изголовью кровати. Я попыталась отстраниться, прижалась спиной к стене, как будто она могла защитить меня. Он раскинул руки, перекрыв пути к отступлению, как ловушка, закрывшаяся в один миг.

      Сердце бешено колотилось, сбивалось дыхание. Я перестала понимать, что происходит — было ощущение, будто всё это не по-настоящему, как будто я наблюдала со стороны, неспособная вмешаться.

—Теперь мы проведём выходные как надо. Не переживай, это не больно, тебе понравится.

      Прошептал он. И я поняла, поняла, что именно сейчас он собирается сделать, и что остановить его не получится.

      А дальше — была боль. Сначала непонимание, потом — паника. Казалось, меня разрывают изнутри. Я пыталась сопротивляться, билась, как могла. Руки толкали его, ноги, несмотря на ломоту и раны, пинались вслепую. Я кричала, плакала, задыхалась от ужаса, от унижения, от беспомощности.

     Он — не остановился. Он просто сделал то, что хотел, а потом лёг рядом, будто ничего не произошло, будто я должна была просто это принять.

     Я скатилась с кровати, не в силах даже выпрямиться. Всё тело болело, сердце стучало в горле. Я не оглянулась, побрела, спотыкаясь, в подвал. Единственное место, где я могла хоть как-то спрятаться от него.

     Мне не нужна была еда, не нужна была вода. Я не хотела слышать его голос, не хотела чувствовать его рядом. Он стал для меня пустотой, не человеком, потому что человек не способен на такое. Я просто осталась там, внизу, без мыслей, без желаний. Лишь одно горело внутри — желание исчезнуть, исчезнуть навсегда.

       Подвал стал не просто укрытием — он стал могилой при жизни. Здесь не было ни света, ни воздуха, ни времени, только боль, вбитая в кости, и пустота, грызущая изнутри. Я лежала на полу, свернувшись в комок, даже не замечая, как истекаю слезами, как тело дрожит само по себе. Казалось, всё уже закончилось. Я — это просто оболочка, и от меня осталась только тень. Есть? Зачем? Пить? Ради чего? Выйти наверх? Никогда.

     Он не пришёл сразу. Видимо, решил дать мне "пространство". Или, может, ждал, пока я "успокоюсь". Но мне было всё равно, я не считала время, просто лежала, а потом... нашла нож.

    Небольшой, кухонный, ржавый у края стола. Я взяла его в руки, не для мести, для выхода. Единственного, который остался. Я сидела с ним долго, держала лезвие у запястья, потом — к горлу. И смотрела в одну точку, даже не думала — просто ощущала, как тяжело стало жить в этом теле, в этом аду.

      Он вошёл, аккуратно, сам стараясь на меня не смотреть. Но теперь я не отшатнулась, не поползла прочь, я подняла нож и направила его прямо на себя.

—Только подойди...

      Прошептала я, голос был чужой. Спокойный, ровный, холодный.

—Только тронь меня ещё раз — и я это сделаю. Я клянусь, я это сделаю, я не позволю тебе дотронуться до меня снова.

    Он замер. Впервые — увидел страх в моих глазах, но не страх перед ним. Страх перед вечным продолжением этой боли. И готовность её остановить.

—Ты умереть хочешь? После...

      Пробормотал он, но не договорил.

—Это не "после". Это не близость, это боль. Это когда умираешь изнутри, а тело ещё живёт. Я не могу больше. Я не хочу жить, если это всё будет снова.

      Я подняла нож и провела по запястью, не сильно, только царапина, но кровь пошла. Он тут же подскочил, выхватил нож из моих рук, я не сопротивлялась. Только заплакала сильнее, даже не от страха — от отчаяния.

    Он стоял и что-то говорил. Что не даст мне умереть, что не будет трогать, что принесёт костыли, телевизор, еду, что всё острое уберёт.

     Я его почти не слышала, только смотрела, и думала, как же это подло — отнять даже такую возможность. Если он не будет трогать — хорошо. Пусть, пусть только оставит меня в покое.

     Но нож он забрал, а значит — я снова заперта. Только теперь уже не в подвале, а в собственном теле.

     Я просто лежала на матрасе в подвале, свернувшись в позу эмбриона. Тело ныло, словно всё внутри меня было выбито, сломано. Болели не только ноги — болело всё. Каждый вдох отдавался в животе тупой пульсирующей болью, как напоминание о том, что случилось. Казалось, что сама ткань моего тела отвергала меня, как нечто испачканное, осквернённое.

     Я смотрела в одну точку, не мигая, с опустошённым, потухшим взглядом. Как будто и не я смотрела, а кто-то другой, издалека. Во мне что-то окончательно надломилось, не щёлкнуло — а именно сломалось, с хрустом и тишиной после.

      Слёзы лились сами, без рыданий, без крика. Просто стекали по щекам, потому что не могли не течь. Я не контролировала их, как не контролировала больше ничего в себе. В голове — одно и то же, тот самый момент. Вспышками, деталями, ощущениями. Я старалась забыть, пыталась стереть его, как грязную доску, но он возвращался, застряв в памяти, как заклинившая плёнка — кадр за кадром, снова и снова.

     Мне было всё равно, во что я одета, где нахожусь, день ли сейчас или ночь. Всё потеряло значение. Осталось только одно — то, что я чувствую сейчас. А чувствовала я только одно: жгучее, всеобъемлющее желание исчезнуть. Просто покинуть это тело, раствориться, больше не быть. Потому что оставаться здесь, жить в этом теле, было невыносимо.

                                                                                    ***

       Морошка всё ещё пыталась осмыслить произошедшее. Мысли путались, как комки шерсти, цеплялись друг за друга, сливаясь в одно тягучее ощущение отвращения, боли и пустоты. В это время Демид спустился в подвал, держа в руках костыли.

—Вот. Сможешь передвигаться.

      Сказал он, остановившись у края матраса. Шатенка не отреагировала. Она лежала на боку, почти не моргая, с расширенными глазами и приоткрытым ртом, будто забыв, как пользоваться телом. Её взгляд был рассеянным, направленным в никуда. Ни одно движение в комнате не привлекло её внимания — даже его голос.

—Ну, ладно... Вижу, тебе не до этого. Я тогда поесть принесу, хорошо?

      Пробормотал он и скрылся наверху. Вскоре его шаги снова загремели по ступеням, ведущим вниз.

    Он спустился, неся тарелку супа, и, опустившись рядом с ней на колени, с осторожностью взял её за плечи. Его прикосновение было обжигающим, но даже сил обернуться от этого ожога не было.

—Так... Хочешь ты этого или нет, а есть всё равно надо. Открывай рот.

      Тихо сказал он, поднеся ложку супа к её губам.

     Морошка не двигалась. Она отвернулась, взгляд её стал ещё пустее. Желания есть не было, как и желания что-либо чувствовать. Её тело ощущалось тяжёлым, чужим, дышать было трудно, как будто каждый вдох приходилось вытаскивать из себя усилием.

—Ясно... Суп остынет. Холодным ты тоже не будешь его есть, да?

      Пробормотал он, не дождавшись реакции, и поставил тарелку на маленький столик у стены. 

      Молчание, он встал, снова вышел из подвала, а потом вернулся с телевизором. Некоторое время возился с проводами, устанавливая его напротив матраса. Закончив, молча вложил в её вялые руки пульт от телевизора.

—Мда... Как будто с трупом разговариваю...

      Пробурчал он, глядя на неё с раздражённым непониманием.

—Но ты дышишь.

      Девушка, как только он ушёл, взяла в руки пульт — он казался тяжёлым, будто с усилием давил на ладони. Всё же включила телевизор, надеясь заглушить пустоту внутри хотя бы фоновым шумом. Её тело дрожало, словно от холода, но это была не просто нервная реакция. Помимо сломанной психики, теперь добавилась и физическая боль. Внизу живота покалывало и тянуло, отдавая тупой болью при любом движении.

      Она сидела, уставившись в экран, не замечая, что там происходит. Иногда взгляд просто уплывал в сторону — в стену или в никуда. В какой-то момент с неё сорвался сдавленный всхлип, потом — крик, и слёзы полились, тяжёлые, беззвучные, то срываясь в рыдания, то в обессиленную тишину. Она не могла сдерживаться, как бы ни старалась.

      Вечер для неё закончился в этом же положении. Она больше не могла думать, не могла бороться. Просто лежала, свернувшись, пока не уснула — не потому что стало легче, а потому что организм сдался. Моральное и физическое истощение наконец забрало её в беспокойный, тяжёлый сон.

     На утро она проснулась с ощущением тяжёлого, пустого отчаяния. Будто внутри больше не осталось ни сердца, ни души — как если бы их медленно, по кусочку, выедали день за днём. Пульс был слабым, дыхание неглубоким. Ей не хотелось ни еды, ни движения — только воды. Жажда была единственным, что ещё связывало её с телом.

    Костыли, что стояли рядом с матрасом, она неуверенно взяла в руки. Подняться удалось не сразу — суставы ныли, а ноги, едва зажившие, отзывались глухой болью при каждом шаге. Она тяжело дошла до маленькой кухонной зоны в углу подвала. Взяла стоявший у раковины стакан, налила холодной воды и наконец увлажнила пересохшее горло. Это был единственный акт заботы о себе за весь день.

     Потом вернулась, уселась перед телевизором и уставилась в экран, словно в окно, которое никогда не откроется. Передачи мелькали — чужие жизни, чужие улыбки, чужие заботы. Она внимательно смотрела, просто чтобы не думать. Иногда, забывшись, начинала говорить вслух — обрывки фраз, обращённые в никуда. Потому что, кроме неё самой, здесь больше никого не было. Потому что казалось, будто весь мир — даже воздух — обернулся против неё.

                                                                                        ***

       Он почти не заходил к ней. Оставлял еду, включал телевизор, иногда молча смотрел на неё с порога, как будто проверяя, дышит ли. И всё, не трогал, не касался, не прикасался вовсе.

     И это тишина сначала была облегчением. Потом — тенью, потом — пустотой, от которой стало зябко. Поначалу она радовалась: он сдержал слово, не приближается. Её тело дышало свободнее, но спустя время... будто что-то исчезло. Что-то важное, что-то, чего не должно было не хватать.

     Она начала тревожно прислушиваться к его шагам наверху. Не потому что боялась — потому что ждала. Пыталась угадать: спустится ли сегодня? Посмотрит ли на неё? Протянет ли ложку с супом? И каждый раз, когда дверь оставалась закрытой, а еда появлялась молча, как будто случайно, — сердце сжималось.

     Она злилась на себя. За то, что ждёт, за то, что волнуется, а то, что чувствует... тоску? По нему?

    Ночью, лёжа на матрасе, она вспоминала, как он прижимал её к стене, как удерживал. И снова пробовала лечь точно так же, поворачивалась, прижималась лопатками к прохладной бетонной стене. Пыталась вспомнить, каково это — когда невозможно увернуться. Вспоминала боль, страх, безысходность, а потом вдруг накрывала не боль — а острое, странное чувство... будто ей его не хватает. Как будто тогда, несмотря ни на что, она была в центре его внимания.

     Она ненавидела себя за это. Закрывала лицо руками, стискивала зубы, царапала кожу на бедре — лишь бы вытолкнуть из себя это извращённое ощущение нужды. Но оно не уходило, оно жило где-то глубоко, в самых искривлённых изгибах психики, как паразит, что питается на месте травмы.

    Утро было тусклым, как и все предыдущие. Он снова спустился в подвал с тарелкой еды в руках. Без слов подошёл, поставил на стол, а потом, как будто нехотя, сел рядом. Она подняла на него взгляд, и — впервые за долгое время — улыбнулась.

    Слабо, криво, глаза её блестели, и в этом блеске было что-то... Неестественное. Как у того, кто нашёл что-то родное в человеке, что его же и разрушил.

    Он поднёс ложку к её губам — почти механически. А она послушно открывала рот, ни слова не говоря, даже чуть наклонялась вперёд, будто стараясь оказаться ближе. Плечи чуть расслабились. И каждый раз, когда он задерживался рядом хоть на секунду дольше, она ловила его взгляд, надеялась, что он посмотрит, что заметит.

—Чего ты улыбаешься?

      Спросил он, с некой неловкостью, отводя глаза.

    Она не ответила, только чуть опустила ресницы, склонив голову набок, и ещё шире улыбнулась, будто он сказал что-то тёплое, будто это был диалог между влюблёнными, а не между жертвой и насильником. Она не понимала, почему это происходит, только чувствовала: когда он рядом, становится теплее, будто бы безопаснее, чувствовала , что она жива и именно он даёт это чувство. Хотя именно он и сделал всё, что теперь заставляло её дрожать по ночам.

      Она думала: «Наверное, я его люблю». А потом не думала — просто жила этим ощущением, цеплялась за него, как за последнюю возможность чувствовать хоть что-то, кроме боли, чувствовать, что жива, стараясь верить в эту иллюзию. 

     А он... не понимал. Не знал, что с ней происходит. Не знал, что её сломал так, что теперь даже жестокость казалась лаской — если она сопровождалась хоть тенью заботы.         Она не знала, прошла ли неделя, или больше, никаких источников информации не было. Но когда он спустился к ней без слов, и обнял — кажись, неделя прошла. Её улыбка будто бы растаяла на лице, когда чувствовала его прикосновения. Она обняла его в ответ и зарылась лицом в его рубашке, вся краснея, а сердце билось учащение. Но она не понимала, что билось оно не от удовольствия прикосновения, а от страха этих прикосновений. 

     Это не была любовь. Это была попытка за что-то уцепиться. Единственная эмоция, которую она могла распознать в себе — что-то похожее на привязанность, почти слепую, как у ребёнка к тому, кто его кормит и не бьёт прямо сейчас.

   Она осторожно прикоснулась губами к его щеке. Он удивлённо отстранился, покраснел.

—Это что сейчас было?

—Ты не знаешь?

—Я-то знаю. Но почему ты вдруг... ласковая?

—Наверное... влюбилась.

—Влюбилась, значит? А я тебя давно люблю.

      Сказал он с лёгкой, почти самодовольной улыбкой. Он был рад, что она поняла его извращённый сценарий и идёт по нему.

—Рад, что ты поняла.

    Он поцеловал её в лоб, она кивнула, механически. Как будто это было ожидаемо, как будто иначе нельзя.

—Мне приятно чувствовать твои губы...

      Сказала она тихо, почти не веря собственным словам, и они будто бы пронзили сердце, оставляя её всё ещё в живых.

—А мне приятно слышать от тебя такие слова.

      Но она не понимала, зачем это сказала. Зачем прикоснулась, зачем прижалась. Почему это всё казалось частью какого-то чужого сценария, словно это происходило не с ней. Она всё чаще ловила себя на мысли, что воспринимает происходящее как сон — бессвязный, болезненный, тревожный. А во сне ведь всё можно? Там не нужно думать о последствиях.

     Она не чувствовала любви, она чувствовала пустоту. Но в этой пустоте хотя бы кто-то был рядом. Они сидели рядом на узком матрасе, и он обнимал её, прижимая к себе, как будто всё стало на свои места. Его рука медленно скользила по её волосам, поглаживая, будто она была чем-то хрупким и нуждающимся в утешении. Он дышал спокойно, ровно, как будто в этом моменте не было ничего неправильного.

     А она сидела, не шевелясь, позволяла. Даже прижималась ближе — не потому что хотела, а потому что не знала, что делать иначе. Потому что в этой тишине, в этом тусклом, закрытом мире — он был единственным источником тепла. Даже если это тепло обжигало.

     Она глядела куда-то в сторону, мимо него, мимо себя. Мысли плавали в медленной тягучести, как в холодной воде. "Это любовь? Или я просто принимаю тепло от любого, кто не причиняет мне боль прямо сейчас?"

    Её тело вроде бы оттаивало, но внутри оставалась тяжесть. Он гладил её с таким трепетом, как будто действительно заботился. Но внутри — всё равно боль. От воспоминаний, от непонимания, от невозможности отличить заботу от манипуляции. Она ощущала себя живой только в такие моменты — когда была нужна, когда к ней прикасались. Хоть как-то, хоть кто-то.

    "Если я уйду — я останусь одна. Но если останусь — он может снова..." Мысль не закончилась. Она вжалась в него сильнее, словно пытаясь заглушить всё это. Словами, прикосновением, любым действием — лишь бы не слышать, не чувствовать, не думать.

    Он продолжал гладить её, не спрашивая, не требуя. Ему казалось, что он всё делает правильно. А она — сидела в обнимку, с пустым взглядом и комом в горле. Ни счастья, ни покоя, ни любви. Только зависимость. И страх того, что без этой зависимости — станет ещё хуже.

—Ты тут уже неделю... Есть желание чтобы я тебя на верх отнёс? Свет из окон наконец увидишь... Завтракать будешь? Что хочешь? Может, тебе купить что-то, милая?

     Её поразило, что он на этот раз не с этим пошлым и извращённым мотивом это говорит, а как искренняя обеспокоенность, от человека, который будто бы любит. Но она даже не осознавала, что всё это всё та же фальшивая забота чтобы подчинить её сильнее.

—Я булку хочу...

—С чем?

—С вишней...

—Хорошо, сейчас пойду куплю. Только, давай на руки возьму и отнесу на верх.

     Он цепко взял её на руки, по лестнице нёс её, положив на диван, тяжёло дыша.

—По лестнице тяжело тебя нести... Ну, ладно, сейчас начну собираться в магазин. Может, тебе ещё что-нибудь купить? Сладкого может?

—Купи фруктов пожалуйста, ну и шоколадку...

—Как скажешь...

      Ответил он, надув щёки и пошёл в коридор, затем послышались щелчки двери, потом дверь захлопнулась и вновь щелчки замков.

     Свет из окна падал на лицо, но не грел — он будто обнажал. Всё вокруг казалось слишком ярким, резким, неестественным. Словно она проснулась не в доме, а в чужом сне, где всё перекошено, и время течёт не так.

      Она не знала, как здесь оказалась. Не телом — душой. Не понимала, почему согласилась, почему не отказалась, когда он взял её на руки. Может, от усталости, может, потому что иначе — никак.

    Теперь, когда он ушёл, стало тихо, невыносимо тихо. Будто бы он унёс с собой воздух, и она осталась одна в этой странной, незнакомой вселенной.

     Где-то глубоко внутри было тепло — странное, чужое. Но это тепло пугало, оно не должно было быть, не после всего.

"Я же не должна это чувствовать," —пронеслось в голове, но всё равно чувствовала. Краснела, когда он прикасался, искала его взгляд. А теперь — скучала. Хотела, чтобы вернулся поскорее, хоть ненадолго, хоть просто рядом посидел.

     Но в этой тишине между желаниями и страхом — сияла пропасть. Она не знала, кто она теперь, не понимала, что за чувства. Только одно было ясно: как бы ни выглядел этот "мир наверху", он был пугающе чужим. И не было уверенности, что он безопаснее подвала.

    Послышались щелчки замков, он вошёл, не торопясь, с пакетом в руках, и сразу же снова запер за собой дверь. Присел рядом, некоторое время молча смотрел на неё, потом коснулся плеча, положил подбородок ей на голову.

—Ну что... будем завтракать.

—Какой сегодня день? Какое число?

      Её голос был тихий, как будто давно не использовался.

—Воскресенье. Двадцать четвёртое марта.

—Две недели... Я уже две недели у тебя?

—Похоже на то. Ладно, сейчас чайник поставлю. Хочешь, дам телефон?

—Можно?

—Тебе всё можно.

      Он наклонился и поцеловал её в щеку, затем положил в её руки телефон. Она ничего не ответила, просто уставилась в экран, начала листать видео — яркие, шумные, беспечные. Они отвлекали, на какое-то время.

    Когда он позвал к столу, она молча подошла на костылях, не отрывая взгляда от телефона. Ела автоматически, без аппетита, он наблюдал, как за кем-то, кто долго болел, и теперь едва шевелится.

—Как у тебя самочувствие?

      Спросил он почти тихо.

—Там... всё в порядке?

      Она напряглась, пальцы сжались.

—Покалывало долго, болело... Сейчас... Вроде нормально...

      Сказала она, не поднимая глаз. Её голос стал ещё тише, внутри всё сжалось — опять он заставил об этом думать.

—Понятно. Ну... Я был с презервативом, ты не забеременеешь.

      Проговорил он, будто оправдываясь. 

—У тебя месячные давно начались? В каком возрасте?

—С двенадцати. Не особо болезненные.

—Если вдруг задержка будет — не пугайся. У подростков это бывает после первого раза.

     Она лишь кивнула. В комнате повисла напряжённая тишина, а оба чувствовали себя не в своей коже: ей стало холодно от его слов, будто всё заново прижилось в теле. А он будто пытался быть заботливым, но только сильнее обнажал. Словно сам понял: это было не про близость. Это было про власть, и она дала трещину. Только он не понимал, кому из них.

      И сейчас за столом сидели не двое близких людей, сидела травма и тот, кто её причинил. Она поднялась на костылях и пошла в его комнату, просто лежала на кровати и что-то смотрела в телефоне. Он же, не сразу пошёл за ней, прибирал на кухне после того, как оба поели.

     Она лежала на кровати, обняв его, будто бы прячась. Не по доброй воле, не от нежности, а просто потому, что он был рядом. Потому, что других не было. Потому, что её тело само как будто знало: так будет тише, безопаснее, или, по крайней мере, привычнее.

     Она крепко сжала его рукой, уткнувшись в рубашку. Сердце билось учащённо, но не от волнения — от внутреннего раздрая. Не знала, зачем так делает. Просто делала, и казалось, что иначе нельзя. Что это теперь её роль, её место — быть рядом с ним, молча, спокойно, словно так и надо.

    Она сама себя не узнавала, словно смотрела со стороны, как какая-то другая девочка обнимает этого человека, будто бы ничего не случилось. 

—Мне... так легче.

      Вырвалось из неё. Она не знала, о чём говорит. Легче от чего? От боли? От одиночества? 

    Он молчал, только гладил её по волосам, тихо, словно в ней и правда что-то сломалось, и теперь его роль — подбирать осколки. А она — просто лежала рядом, цепляясь, не за него, а за хоть какую-то стабильность. Хоть какую-то предсказуемость. И не понимала, почему не может отстранить его от себя.

—А ты бы хотела стать моей женой?

—Женой?

      Переспросила она, не скрывая удивления.

—Ну да. Вырастешь, тебе будет восемнадцать. Я хотел бы, чтобы ты вышла за меня. Хотела бы?

     Она опустила голову, нахмурилась. В голове путались мысли: "А если к восемнадцати всё изменится? А если его вообще не будет рядом? Зачем ему это?.. Почему он вообще об этом спрашивает?"

—Возможно... Я не знаю...

      Неуверенно ответила Морошка.

—У нас кстати у обоих фамилии на "М" начинаются.    

      Сказал он, провёл рукой по её волосам и коротко поцеловал в макушку.

—Я сейчас собираюсь распланировать школьный материал на завтра, к урокам. Хочешь посмотреть, как я это делаю? Можешь помочь, если захочешь.

—Хочу....

      Ответила она тихо.

     Он встал с кровати, где они сидели, и подошёл к столу в той же комнате. Морошка осталась сидеть на кровати, молча наблюдая, как он раскладывает тетради и открывает учебник. Его движения были спокойными, привычными — как будто ничего странного в их положении не было. Как будто всё происходящее между ними — обычное.

     Она не чувствовала, что это её реальность. Всё казалось приглушённым, будто сквозь плотную вату: звуки, ощущения, даже собственные мысли. Иногда она смотрела на него и не понимала — кто он ей? Почему он рядом? 

     Она ели как подошла из-за больных ног. Огляделась, но сесть было некуда — в комнате, как и во всём доме, всё было устроено для его удобства, не для гостей. Один стул, один стол, его кровать. Всё строго и функционально. Она ненадолго замялась, потом молча села к нему на колени, просто потому что не знала, куда ещё себя деть.

     Он не удивился. Положил руку ей на спину и продолжил что-то объяснять — про расписание, домашние задания, как лучше распределить темы. А она просто сидела, почти не слыша. Его слова проходили мимо, как шум телевизора на фоне.

    Она старалась удерживать равновесие, не опираться слишком сильно. Ей было не по себе, но и встать не хотелось. Будто тело само решало за неё — оставаться в этой тёплой, почти механической опоре. И всё же внутри что-то сжималось.

    "Зачем я это делаю? Зачем мне его руки?" Спрашивала она себя, глядя в край стола. Ответа не было, было только ощущение, что так надо. Неизвестно откуда пришедшее чувство долга или привычки, как будто иначе — страшнее.

     Он продолжал говорить, она кивала, делая вид, что слушает. Иногда он смотрел на неё, будто ждал реакции, но она почти не двигалась. Её дыхание было ровным, лицо — пустым. Ей казалось, что всё это происходит не с ней.

     А уже вечером, когда он закончил к планированию школьного материала, стал собирать все тетрадки и учебники в свой дипломат, выключая настольную лампу и отнёс дипломат к входной двери. Он вновь сел за стол, но уже видимо просто поговорить с Морошкой:

—Как завтрашний день планируешь провести?

—Буду рисовать и телек смотреть. А когда у меня ноги наконец восстановятся то приберусь здесь. А через сколько примерно времени кости скрепляются и заживают?

—Примерно через месяца 3. Хотя я точно не знаю.

—Три месяца... Не мало, к тому времени уже будет лето.

—Лето... Ты как относишься к поездкам?

—Нормально, а что?

—Я собираюсь продать мопед и ещё коплю немножко, машину у знакомого собираюсь купить, он продаёт.

—Ммм... И что?

—А то, что не хочу я тебя вечно тут держать, и то, что мы будем ездить не в очень людные места летом. Природа, солнце светит, свежий воздух, которым ты тут не дышишь.

      Шатенка задумавшись опустила взгляд, и её будто бы пробила надежда: "На улицу? На природу? Куда-то кроме дома? Видеть других людей? Какая радость что-то видеть кроме него и этого дома..."

—Только ты не выделяйся особо в толпе, тебя ведь могут у меня забрать.

—Конечно не буду!

      Восторженно сказала она, будто бы он обещал свободу. Он взлохматил ей волосы — будто бы по-доброму, привычным жестом, но она вздрогнула. Он этого не заметил или сделал вид, что не заметил.

—В общем, уже вечереет.

      Сказал он, выпрямляясь.

—Пора мыться и ложиться спать. Хочешь, я помогу тебе помыться?

      Удар воспоминания был мгновенным — будто кто-то резко распахнул дверь в сознании. Та сцена снова пронеслась перед глазами: беспомощность, стыд, холодный пол. Она отвернулась, сжав зубы, чтобы не расплакаться прямо перед ним.

—Не надо.

      Глухо проговорила она. 

—Лучше, когда ноги заживут... тогда сама...

—Ну ладно.

      Ответил он просто, без сопротивления, и, словно ничего не случилось, поцеловал её в лоб. Повернулся и пошёл в ванную.

     Она осталась одна. Сжимая пальцы в ткань покрывала, долго всматривалась в тусклый свет на потолке. Мысли скакали, затихали, возвращались. В груди давило, её будто затягивало в какое-то вязкое пространство между сном и реальностью. И только когда дверь ванной захлопнулась, и послышался шум воды, она медленно закрыла глаза и всё-таки уснула — напряжённо, неглубоко, как спящий, которого могут в любой момент разбудить.