Декабрь. Глава 38
Вместе с Эстель мы снова направились к тем ржавым гаражам, словно других мест не находилось. Мы опять выбрали именно тот последний в углу, что вызывает у неё приятные воспоминания. Наверное, только здесь можно получить покой, а мне сейчас он просто необходим.
Я следовал Эстель — улыбаться, несмотря ни на что. Хотя это было очень трудно. Чем больше ты улыбаешься, тем больше ты вспоминаешь причину своей улыбки, и вот тогда слезы уходят на первый план. Во второй раз такое больше не пройдёт, когда ты сам не поверишь в то, что существуют ещё причины для искренности и радости. Пока у меня это не получается.
— Что у тебя случилось? — спросила меня она, посмотрев на моё лицо.
Я не знал, с чего мне стоило начать.
— Джюелл поставили рак головного мозга, — ответил я.
— С ума сойти...
Эстель была первой, кто не сказал «мне жаль», узнав об этом, но я не понимал, рад ли я не услышать этих слов сожаления. Возможно, слышать эти слова в такой ситуации действительно важно. Похоже, я и в этом оказался неправ.
— Я приходил к ней сегодня. Ей уже проводили курсы химиотерапии, но врачи говорят, что уже поздно: опухоль слишком большая. Они словно ждут её смерти, а мне это видится, как дурной сон!.. Это вообще реально дать маленькому человечку возможность умереть?
Мне снова не удалось держать себя в руках.
— Ей самой нужно верить в жизнь. Поверь, от тебя это не зависит. Ты лишь лишнее звено, место которому в мозаике нет, но ты всё равно чувствуешь всё и не можешь этого пережить, — высказывалась она, потянувшись снова за пачкой. Мне было не совсем приятно видеть, как часто она закуривает новую сигарету. — Будешь? — предложила Эстель, как только зажгла первую.
Я без сомнений отказался:
— Я не буду. Это не поможет.
— Я знаю, но мне так легче, — ответила Эстель, подумав, словно я имел ввиду её.
— Легче платить деньги, чтобы медленно убивать себя?
Мои слова, будь я на месте Эстель, разозлили бы меня, поэтому я не знал, как сделать так, чтобы не услышать её ответную реакцию. Я не хотел быть её мамочкой, чтобы начинать учить, как вредны сигареты и алкоголь. Ей уже есть восемнадцать, чтобы решать, чего она хочет. Мне не стоило так говорить, и обстановка немного сменилась в худшую сторону.
Однако, Эстель ответила так, как я сам не мог ожидать от неё:
— Мне уже поздно отказываться от этого, после того, как сильно я пристрастилась. Я всё понимаю, но это лишь одна вещь, которая приносит мне удовольствие, Алтон.
— Прости.
— Ладно. Что ещё стряслось у тебя там?
Следующей моей мыслью был человек, причинённая боль которым не давала мне покоя:
— Агата... — повернулся к ней я. — Ты помнишь? Та девушка, которой я писал своё письмо. — Эстель кивнула. — Письмо уже роли не играет: она выбрала другого.
Этот факт не удивил её, но я хотел услышать, что она мне скажет.
— Идиотка. — Я не понял, так что решил дослушать Эстель. — Она просто одна из сотни таких же девушек, боящихся остаться в одиночестве. Ей ничего не стоило, чтобы выбрать любого другого. Если бы это не случилось сейчас, оно могло бы случиться позже, когда ты бы уже считал её своим смыслом жизни, — говорила она, медленно покуривая.
— Я не уверен. Она была абсолютно другой.
— Не ожидай от людей большего, чем они есть на самом деле. Я поняла это, пройдя этот период в своей собственной жизни. Так что я знаю, о чём говорю.
— У меня уже нет даже предположений, когда я научусь это делать.
Моя жизнь касалась и Эстель в том числе. Она пережила нечто похожее, разочаровавшись в том, кого любила. Какой бы сильной она не казалась, я увидел слезы и на её щеках. Эстель продолжала нехотя курить, но я её не останавливал. Ей, видимо, казалось, что никотин поможет ей забыться, хотя это было совсем не так. Ей просто стоило бы принять эту боль, дав ей возможность проникнуть в каждую клеточку её тела, наполняя её ненавистью и грустью, но в конце ей стало бы лучше. И почему я и сам не следую собственному совету? Я настолько слаб, что теперь совсем не узнаю себя. Хотя мне нужно принять эту уничтожающую боль. Думая об этом, я начинаю плакать ещё сильнее. Мне безумно тяжело дышать, но я не хочу делиться своими чувствами. Столько накопилось внутри, что, казалось бы, не каждая слеза сможет вынести эту боль наружу. Эстель курила, и между нами была тишина, но, как только слезы появились и у меня, она бросила бычок на землю среди десятков других и обняла меня. Я впервые смог почувствовать теплоту её тела. Обхватив правой рукой её талию, я обнял её тоже, чувствуя, что больше не одинок.
Я ощущал приятный запах её волос, видел красоту лица, которая ничуть не уничтожалась под каплями слез, спадающих вместе с тушью, вдыхал аромат парфюма, под которым сигаретный дым почти не чувствовался. Теперь я видел её слабость, но ценил это. Как только Эстель настолько близко посмотрела в мои глаза, меня словно ударило током. Мы молчали, но наши души словно кричали «во всё горло», чей шум слышали только мы.
Посмотрев на мои губы, она перестала напрягать глаза от льющихся слёз. И через мгновение она поцеловала меня. Мой первый поцелуй. Я отвечаю на него, хотя не знаю, делаю ли я в данный момент хоть что-то правильно. Мне плевать, что после этого я сам себе не прощу такого. Клетки моего мозга твердят мне о том, что мне хорошо, и уже не важно, чувствует ли Эстель сейчас тоже самое.