ГЛАВА 14: УКРАДЕННЫЕ ПИСЬМА ИЗ ТЮРЬМЫ
Бостонский холод был другого свойства. Не пронизывающий, как дома, а сырой, системный, просачивающийся в кости через стены офисных небоскребов. Марк жил в этом холоде. Он был в курсе всего. Это было частью кары.
Еженедельно, с пунктуальностью палача, приходили пакеты. Без сопроводительных писем. Только фотографии, отпечатанные на глянцевой бумаге, которая холодно скользила в пальцах.
Первая. Кира в ателье, окруженная тканью цвета слоновой кости. Портниха поправляет шлейф. Голова Киры опущена, длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Губы плотно сжаты — не в упрямстве, а в усилии, чтобы не дрогнуть. Ее пальцы, впившиеся в складки ткани, были единственной частью, выдававшей напряжение.
Вторая. Благотворительный вечер. Она в темно-синем бархатном платье, волосы убраны в безупречную гладкую прическу. Рука ее лежит на сгибе локтя Аркадия Петровича. Ее лицо — идеальная светская маска: легкая, не доходящая до глаз улыбка, прямой, ни на чем не фокусирующийся взгляд. Она казалась восковой фигурой.
Третья. Она одна, в гостиной «их» дома. Сидит на краю дивана, глядя в камин, в котором не горит огонь. На ней простой серый кардиган, в котором она казалась девочкой, запертой в музее после закрытия.
Каждый конверт был ударом. Каждый снимок — подтверждением его абсолютной беспомощности.
Но тлела искра. Старый, забытый почтовый ящик на случай «всепропало», созданный когда-то в шутку. Анонимный. Через него они прорывались.
От: M.
Я вижу фотографии. Это не жизнь. Это расчленение. Каждый раз, когда приходит конверт, меня рвет. Я брошу всё. Куплю билет. Приеду и вынесу тебя оттуда на руках, даже если придется сломать дверь.
От: K.
Не смей. Не произноси этих слов даже в пустоту. Он не блефует. На прошлой неделе я была у мамы. Ее перевели в новую, «лучшую» палату. К ней приставлена новая сиделка. Улыбающаяся женщина, которая показала мне контракт. Её зарплата идет через офшорный счет отца. Я остаюсь. Это не выбор. Это акт капитуляции. Мой крест. Твой долг — забыть. Сотри этот ящик. Сожги мои письма.
От: M.
Забыть? Я не могу забыть запах твоей кожи в зимнем саду. Каждый день я схожу с ума, представляя, как он входит в твою комнату. Как его тень падает на твою кровать. Даже если он не прикасается, он присутствует. Он дышит твоим воздухом. Это хуже.
От: K.
Он не дышит. Он инспектирует. Я — предмет интерьера, прошедший очередную сертификацию. Мне ли от этого легче? Не знаю. Но тебе должно стать легче. Замолчи. Учись. Выживай. Стань сильным. Не тем мальчишкой, который бьется в истерике. Это единственное, что ты можешь для меня сделать. Единственная месть, которая имеет смысл.
Они не позволяли себе ни «люблю», ни «скучаю». Их слова были обрубками, окровавленными осколками, которыми они перепиливали решетки между камерами. Его ненависть к отцу кристаллизовалась, превратилась не в пламя, а в черный алмаз — холодный, невероятно твердый и бесконечно тяжелый. Он носил его в груди вместо сердца.
Вот такая небольшая глава получилась. Они переписываются тайком. Короткие сообщения, в которых вся боль. Она держится из последних сил ради мамы. Сильная женщина, спору нет.